Портрет незнакомца

Пип Пип хранил много воспоминаний об отце, но только пара из них была четкими, например случай, когда они пришли в гости к бабушке Пипа и ждали несколько часов возможности вернуться домой из-за разразившейся бури. Дождь жутко хлестал по окнам, а гром был просто оглушающим. Бабушка посадила его на колени. Сама она сидела в кресле, а отец – на краешке дивана рядом с ними. Пип помнил, как внезапно протянул руки к отцу, с такой силой, что они, по его ощущениям, чуть не оторвались. Отец подхватил его, как пушинку, и пересадил к себе на колени, обхватив руками, словно ремнем безопасности, а сам тем временем продолжил разговаривать со своей матерью. В отличие от других оставшихся в памяти размытых образов, состоящих всего лишь из силуэта отца, идущего по улице, или его лица крупным планом, с улыбкой из-под усов, воспоминание о том, как он умер, было четким и очень подробным. Пип помнил, как мать вошла домой с лицом, залитым слезами и покрытым красными пятнами. Как она несколько раз выкрикнула имя сестры пронзительным и громким, слишком громким голосом. Как сестра выбежала из комнаты. Как мать упала на диван и зашлась в новом приступе рыданий. А затем вытерла слезы под глазами и сказала им: – Ваш отец только что умер. Иди сюда, Джорджи. Он тогда забрался к ней на колени, и она одной рукой держала его за плечо, а другой зачесывала со лба прядки его волос. Он помнил прохладу обручального кольца каждый раз, когда оно касалось его уха. – Держись, мой хороший, – повторяла она. – Ты теперь должен быть храбрым, хорошо? Папа не хотел бы, чтобы ты плакал, он хотел бы, чтобы ты был большим мальчиком. Отец внезапно заболел незадолго до этого. Казалось, это совсем мало длилось, и, когда Пип подрос и стал лучше осознавать время, он понял, что ощущения его не подвели – Джордж-старший проболел всего несколько недель, прежде чем умереть от последней стадии рака. Высокая температура, госпитализация, а потом возвращение домой, и с того самого дня мать Пипа то и дело принималась плакать. Их с сестрой отослали к бабушке, но она тоже плакала, хоть и скрывала это от них. Пип понимал, что с отцом происходит что-то очень и очень плохое, и, хотя ему было всего пять, ощущение ужаса все равно было удушающим. Он позже пытался вспомнить, боялся ли он того, что отец может умереть, и приходил к выводу, что, наверное, все-таки нет. Отец плохо выглядел, когда выписался первый раз. Вскоре после этого он попал туда снова и еще раз вернулся домой, прежде чем лечь в больницу окончательно и уже не вернуться. Пип не помнил никаких деталей из их общения в тот период. Когда он уже был достаточно взрослым, чтобы понимать, что случилось, его иногда так выводили из себя эти слепые пятна, эта невозможность вспомнить хоть что-то, за что можно было бы подержаться, что он выходил из дома и быстрым шагом преодолевал расстояние в много миль, пока его не охватывало оцепенение. А еще он плакал. И когда был маленьким – плакал в кровати, пытаясь делать это беззвучно, потому что помнил о словах матери и донесенном через нее желании отца. Каким-то образом в его детском мозгу тайные слезы стали единственным, на чем держалась его тонкая связь с отцом – ему казалось, что, если кто-то увидит, как он плачет, он снова потеряет своего папу. Со временем плач превратился в своего рода гильотину: он означал что-то воистину чудовищное. Слезы были равны разрыву, и Пип практически никогда не позволял ничему толкнуть его за этот предел. Когда умерла бабушка, на ее похоронах он смотрел в лицо Сьюзан и вспоминал маму в тот ужасный день, когда она вернулась из больницы. Комок в горле разросся вдвое, ведь он пытался вместить в него горе по сразу двум людям, которых он любил и потерял. Но слезы так и не пролились из глаз – он думал: «Я смогу заплакать дома, когда останусь один». Его удивление, когда слезы так и потекли по щекам в тот день, когда он столкнулся на улице с Чарли и его мамой, превзошел только шок, который отразился на лице сестры, когда она увидела, что он плачет. Сьюзан только и сделала, что спросила его, все ли в порядке, когда он сидел у нее на кухне, теребил заусеницы и сдерживал тошноту от переполнявшей его тревоги – и вот он уже плакал и качал головой на ее расспросы. Она на минуту оставила его в покое, принесла салфетки и чашку чая, а потом зажгла сигарету и уселась через стол. Глаза ее были прищурены, но она старательно отводила встревоженный взгляд, пока он не почувствовал себя совершенно выпотрошенным и опустошенным. – Чарли… Мне кажется, у нас все кончено, – в конце концов сказал он, и в нескольких предложениях описал то, что произошло накануне. Сьюзан раскраснелась от гнева, но всего лишь задавила окурок в пепельнице. – Так ты потом с ним связывался? Спросил, что случилось? Пип кивнул. – Извинился на случай, если доставил ему неприятности. Мама у него такая напыщенная, и я не знаю… Думаю, они не очень близки, он с братьями больше общается. По крайней мере, про нее он почти не рассказывает, а когда говорит, то всегда про какие-то ее претензии и как она заставляет его что-то делать… Он не сказал Сьюзан про свою уверенность, что родители Чарли понятия не имеют о том, что тому нравятся парни. Когда Пип писал ему сообщение, он очень сочувствовал Чарли, хоть тот и повел себя по отношению к нему холодно – словно они были едва знакомы. А ведь раньше Чарли никогда, никогда не обращался с ним подобным образом. Пипа эта встреча так поразила и причинила такую боль, что он после нее долго шел, не разбирая дороги, не видя ничего перед собой, только чувствуя, как сердце бьется в горле, а в груди разрастается странно знакомое предчувствие чего-то ужасного. – Это зачем еще ты перед ним извиняться стал? – сверкая глазами, поинтересовалась Сьюзан. – Это ведь он поступил как последний урод. Пип пожал плечами и поспешил оправдать Чарли: – Он не виноват, я ведь застал его врасплох. – Не защищай его. Что он тебе ответил? Пип сглотнул и опустил взгляд. – Ничего. Просто сказал, что все в порядке, но после этого ничего не написал и не ответил на мое сообщение насчет следующей встречи. Перед ним лежал порванный в клочья бумажный платок. Он взял самый большой клочок и начал его рвать на еще более мелкие кусочки. На самом деле Чарли ответил ему следующее: «Все в порядке. Это Лондон, что ты хочешь?» – Тебе лучше будет без него, – вынесла вердикт Сьюзан. Он эту фразу слышал уже, наверное, раз сто. В кругах, где он вырос, люди постоянно расставались и разводились. Предательство в любой форме было настолько распространено, что никого не удивлял вид шмыгающей девчонки с размазанной вокруг глаз тушью или парня, уткнувшегося в пинту, серьезного и бледного, а то и мрачного и покрасневшего. И каждому «было лучше» без него или ее – этот универсальный пластырь прикладывался к их душевным ранам, и Пип отчаянно надеялся, что в этом утешении есть своя правда. Если уж он пострадает за свое происхождение из низов общества, должна же ему быть за это хоть какая-то награда. К сожалению, он все еще отдал бы примерно все за то, чтобы Чарли оказался рядом и сказал, что по-прежнему хочет его видеть, быть с ним. Его надежды были полностью раздавлены к полудню в четверг. С самой первой ночи, проведенной вместе в доме Джоэла, они с Чарли не проводили больше нескольких часов бодрствования не вместе или не на связи. Расставаясь, они постоянно обменивались сообщениями. Поэтому сейчас молчание Чарли было таким же очевидным, как объявление, которое люди дают в газету о помолвке. Только в этом случае имело строго противоположное значение. Пип провел последние сорок восемь часов в облаке, цвет которого менялся с серого через ониксовый к черному. Он снова плакал – прошлой ночью в собственной постели, под аккомпанемент молчания его телефона. Где-то в промежутке между тем, как он измученно опустил голову на подушку и открыл глаза посреди ночи, его пронзило осознание, острое, как свежий порез: Чарли больше меня не хочет. Словно кто-то начал распускать веревку, нитка за ниткой, пока невозможно было сказать, осталось ли что-то, на чем она держалась. Утром он начал наводить порядок в комнате – за два дня она начала выглядеть как свалка. В конце концов Пип оказался на постели: сидел и со жжением в глазах смотрел на подарок для Чарли, который так и не добрался до получателя – и теперь уже никогда не доберется. Пип столько времени потратил на работу над ним и окончательное доведение до ума, но теперь, когда он вертел подарок в руках, было понятно, что он закончен. Пип вложил в него каждую унцию имевшегося у него мастерства – и не мог теперь понять, почему так медлил с вручением, если только не хотел подождать еще несколько лет, до обретения нового опыта. Это был ящичек для инструментов художника, сделанный из дерева, ткани и кожи. Пип перед тем, как приступить к работе, поискал идеи для вдохновения в интернете, как и обычно, но так и не нашел вариант, который воплощал бы одновременно его идею практичности и эстетическую сторону. Ящичек не должен был получиться тяжелым или громоздким – это было главной целью, ведь Чарли однажды сказал о том, что каждый раз, выходя из дома, чувствует, что к его шее привязан камень. – Я постоянно столько всего таскаю. Пытаюсь как-то уменьшить этот объем, ведь часто я даже не могу объяснить, что именно у меня там лежит. – Чарли кивнул на большой пакет, который лежал на полу у его ног. Пип тут же начал думать в сторону классной сумки через плечо, но Чарли продолжил: – При этом выглядеть как какой-нибудь серьезный тип, который постоянно таскает с собой сумку, я тоже не хочу. Они тогда находились в Тейт-Модерн – сидели на полу у больших окон сзади галереи. Это воспоминание придавило Пипа, словно ему самому на шею повесили булыжник, и она вот-вот могла надломиться под этой тяжестью. До этого он избегал думать обо всем, чем они с Чарли занимались все лето – еще до того, как впервые поцеловались, впервые коснулись друг друга не по-дружески. Пип скучал по Чарли, по его лицу, запаху, вкусу кожи – ему физически его не хватало, настолько, что практически невозможно было неподвижно оставаться на одном месте или отправлять в рот еду. Но другого ему не хватало настолько, что сложно было даже дышать: силуэта Чарли, который Пип привык видеть боковым зрением, когда тот шагал рядом по улице, или сидел на соседнем сиденье автобуса или метро. Голоса Чарли в ушах Пипа или его слов на экране телефона – всех посланий от него: виртуальных, материальных и невысказанных; самого присутствия Чарли – где-то в мире, но в то же время как части внутренней реальности Пипа. Если бы Пип мог плакать день и ночь, он бы плакал. Но вряд ли ему стоило это делать. Человек, которого знаешь всего несколько месяцев, не может оставить тебя в таком раздавленном состоянии, учитывая то, что он жив-здоров и находится на расстоянии всего нескольких миль. Но в этом-то все и дело, ведь так? Эти несколько миль могли бы с тем же успехом быть разделившим их континентом. Добавить к ним еще десяток, поместить Чарли в его колледж, к однокурсникам, этим парням артистического типа, на которых может упасть его глаз теперь, когда Чарли, похоже, знает, куда смотреть. Он вернулся в свой прежний мир с началом учебного года, и Пип стал видеться с ним реже, чувствуя, как всего за несколько дней Чарли стал меньше говорить и больше нервничать, пока не наступило теперь – когда для Пипа не осталось места в жизни Чарли, как не было его раньше, до их знакомства. Он вспомнил, как однажды задумался – сразу после того, как окончательно довел до ума ящичек для инструментов: «Интересно, мы сошлись только благодаря удачному моменту? Если бы мы столкнулись у реки в другое время – может, он бы притворился, что не знает меня? Это было неделю назад. Пип тогда думал о поводах для вручения подарков: дни рождения, годовщины, учебные достижения. Он тогда находился в мастерской Криса и уже готовился уйти домой. Собрал все свои чертежи, линейку и швейцарский армейский нож и обошел все помещение, чтобы убедиться, что оставляет его в том же состоянии, в котором оно было, когда он пришел. Голова его так и гудела, а шея, плечи, руки и глаза ужасно устали от долгих часов скрупулезной работы. Последние девяносто минут он потратил на присоединение кожи к дереву. Это был отличный кусок кожи – Пип нашел его на оптовом кожаном складе. Конечно, всего лишь маленький обрывок, и все равно он мог бы стоить приличную сумму, но пара парней, работавших там, знала Пипа в лицо, и один из них просто сунул ему этот кусок в руку, пока никто не видит, и, подмигнув, быстро удалился. Пип должен был работать осторожно и подходить к делу творчески – на вторые попытки у него просто не было материала. В тот вечер в его голове так и бились вопросы, словно волны о глинистый берег. Когда он подошел к рабочему столу, чтобы забрать ящичек и уйти, в мастерской был включен только свет над дверью. Ящичек выглядел странно – бесцветно, словно был соткан из одних теней, и это расстроило Пипа. "Он не закончен, – подумал он. – Надо еще поработать".