Портрет незнакомца

Чарли Чарли еще никогда в жизни не погружался так глубоко в мечты. Будущее перестало маячить смутно угрожающей тучей на горизонте, перекрывающей свет и яркость мира. Вместо этого оно буквально сияло возможностями. Более того – переступить черту между реальными возможностями и буйными фантазиями оказалось гораздо проще, чем ему когда-либо представлялось – а точнее, не представлялось вообще никогда. Он рано пришел на Гринвичский рынок и вообразил себе Пипа за одним из прилавков, представил, с каким восторгом смотрят на него посетители, как их влечет к себе его ослепительная улыбка – не меньше, чем прекрасные творения, выставленные на продажу. Иногда по вечерам, смотря с мамой телевизор, Чарли не следил толком за тем, что происходит на экране, вместо этого превращал экзотические места из передач в фон для собственных фантазий, в которых они с Пипом путешествовали по миру, ввязывались в приключения в Бразилии, ремонтировали квартиру в Будапеште, любовались китами на Аляске. Фантазии просочились и в творчество. Он все больше работал красками, чем карандашами. В один дождливый день он достал привезенную из Франции масляную пастель, которая лежала неиспользованной после первых неуклюжих попыток. Чарли погрузился в работу на несколько часов, пока не сгустились сумерки, – занимался тем, что делал цветными старые монохромные наброски. Это занятие совершенно его поглотило: останутся ли графитные линии четкими или размоются; как цвета раздвинут свои границы и либо красиво смешаются с соседями, либо возьмут над ними верх. Мир фантазий не отпускал его и ночью – сны приходили с такими взрывами цветов и ощущений, что даже после пробуждения его не отпускало чувство полета. В пятницу он заснул, пока читал книгу «Назови меня своим именем», и ему приснилось, что они оба с Пипом были юным Элио, главным героем романа. Заключенные в бесконечный цикл приливов и отливов страсти, они звали друг друга голосами, которые одновременно и принадлежали, и не принадлежали им. И это был не первый его литературный сон, что неудивительно, учитывая, что в последнее время он читал так жадно, словно только что научился. По крайней мере, за это он мог свалить вину на другого: пару недель назад они заходили к Коннору, перед тем как вместе направиться вечером в паб. Часть гостиной, принадлежащая Шаану, так и ломилась от книг. Тот вообще-то работал в больнице физиотерапевтом, но одновременно уже год был волонтером в организации, которая занималась распространением по школам и программам для чтения ЛБГТ-литературы. – Если хочешь, возьми почитать, – сказал Шаан, заметив, как Чарли с осторожным любопытством вертит в руках один из томиков, и тот, чтобы не проявить невежливость, положил книгу в сумку. Позже, в пабе, Шаан рассказал им, что его волонтерская группа только что закончила собирать и каталогизировать книги на раздачу в приюты и школы в бедных районах. – По крайней мере, так они в библиотеки попадут, и люди смогут сами на них наткнуться, раз уж эти произведения не включены в программу. Вообще, это просто преступление. Я имею в виду – вы-то намного меня моложе, и я знаю, что за последнее десятилетие произошел большой прогресс, но вот скажите мне – вы хоть одну книгу в школе читали, где фигурировал бы гомосексуальный персонаж, до того как вас заставили продираться через «Мориса»? Совершенно правильно интерпретировав растерянные взгляды Чарли и Пипа как вопрос: «Кто вообще такой этот Морис?», Шаан чуть было не впал в раж и не разразился бесконечным монологом, но тут очень уместно в разговор встрял Коннор и перевел его на другую любимого Шааном тему – судьбу английского крикета. Чарли обменялся с Пипом недоуменным взглядом и подумал, что Иэн очень удачно в тот день не пошел с ними пить пиво – его определенно могло бы отпугнуть страстное отношение Шаана к литературе. Сразу после этого он сообразил, что на самом деле испытал разочарование, когда узнал, что Иэна не будет. Дело не в том, что он нравился Чарли – это было не совсем так, но за неделю, прошедшую с первого разговора с Коннором до их совместной вылазки в паб, Чарли буквально разрывало новым экстатическим ощущением самоопределения, и он чувствовал, как его переполняет сочувствие к Иэну, который наверняка ничего подобного никогда не испытывал. Поначалу ему никак не удавалось сформулировать для себя, почему это так важно – иметь возможность с кем-то поговорить, но позже, перелистывая страницы одолженных Шааном романов, он пришел к выводу, что наличие других людей в его жизни, с которыми он мог бы обсудить волнующие его моменты, в какой-то степени снимало с Пипа тяжелое бремя единственного такого существа. И чем больше было подобных людей, ситуаций, ответов – тем меньше Чарли тревожился от того, что его голову переполняло такое количество вопросов. Как-то вечером он стал свидетелем захватывающего, пусть и не самого приятного разговора между Майлзом и Коннором, который постепенно перерос в жаркий спор. Речь шла, как обычно, о любимой проблеме Майлза – натуралы в местах для геев, и до драки дело не дошло только благодаря Коннору, который, откинувшись на стуле, покачал головой и заявил: «Дорогой, я тебе верю, просто лично с подобным не сталкивался». Майлз глубоко вдохнул, потом выдохнул – и тоже успокоился. Пожав плечами, он повернулся к Иэну и попросил: «Сейчас моя очередь проставляться, будь душечкой, помоги мне пиво принести, ага?» Это был второй раз, когда Майлз составил им компанию. Весь первый вечер он изображал, что глубоко шокирован: то и дело переводил взгляд с Пипа на Иэна, а потом и на Чарли, от чего тот сидел, как на иголках. Улучив момент, когда остальные не могли его услышать, он шепнул Чарли на ухо: «Вам в воду, что ли, добавляют что-то? Подобралась тут первоклассная компания с южной стороны реки, а?», от чего тот покраснел и долго не знал, что сказать. После этого Майлз расслабился и стал общаться с Чарли как обычно – только периодически поддразнивал: мол, каким же нужно быть непрошибаемым, чтобы раскрыть глаза, только когда перед носом оказался первостатейный твинк. Сейчас же была суббота после его сна про Элио, и они целой толпой отправились развлекаться в Сохо. Никогда еще они не собирались таким большим составом. Майлз привел с собой пару приятелей, а Шаан и Коннор заявились со своим неуловимым третьим соседом. Когда же они дошли до клуба, их заметили несколько друзей Коннора и тоже к ним присоединились. Чарли инстинктивно оглянулся на Иэна – проверить, не вызвала ли у него такая толпа желания удрать восвояси. Однако Иэн внимательно слушал, что ему рассказывал один из приятелей Коннора, так, словно они уже были знакомы. У Чарли ушло несколько мгновений, чтобы разобраться, почему у него это вызвало легкое неприятие: выяснилось, что Иэн выглядел более комфортно в этой ситуации, чем чувствовал себя сам Чарли. Словно желание удрать перекинулось на него в отместку за то, что он заподозрил в нем Иэна. Но в этот момент Пип взял его за руку, улыбнулся, и они направились к большому боковому столу, за которым собралось столько болтливых людей, что Чарли вполне мог просидеть полчаса, не говоря ни слова и не привлекая при этом к себе внимания. По большей части он, делая вид, что слушает разговор, думал об Иэне – о том, как присоединился к миссии Пипа по его спасению поначалу неохотно, но чем дальше, тем больше проникался этой идеей, к удивлению их обоих. Недавно ему пришла в голову мысль, от которой стало не по себе: возможно, его энтузиазм объяснялся тем, что судьба Иэна могла бы быть судьбой Пипа. Но теперь, сидя рядом с Пипом и глядя на Иэна напротив, Чарли внутренне встряхнулся и почувствовал, как возведенные мысленные конструкции начинают шататься и рушиться. Судьба Пипа – только его, и ничья больше. Другой она быть не могла, потому что в таком случае это был бы не Пип, а совершенно другой человек. Представить себе это было просто нелепо и смехотворно: Пип был Пипом. Столик разделился на несколько отдельных разговоров. Подняв взгляд, Чарли встретился глазами с Коннором. – А как вы с Шааном и Дереком встретились? – спросил он. – Я имею в виду – в качестве соседей? Мы пока только начали об этом думать – о том, чтобы где-нибудь снимать, и пока понятия не имеем, как к этому подступиться. Чарли почувствовал, как Пип рядом с ним напрягся и выпустил руку Чарли, которую до этого держал под столом. Чарли повернулся к нему, с ужасом подумав, что сейчас его ожидает взгляд или слова о том, что недопустимо рассказывать другим об их планах, не обсудив этот вопрос сначала друг с другом. Но Коннор уже начал отвечать, и Пип слушал его внимательно, хоть и слегка покраснел при этом. Спустя пять минут Дерек, который оказался довольно-таки веселым парнем, когда не парил в облаках, принялся развлекать их забавными историями о ребятах, которые приходили смотреть на квартиру до Коннора. Сам Коннор нашел их через приятеля своего приятеля, но эта подробность была самой личной из всех затронутых за остаток вечера тем. – Как тебе «Они оба в конце умирают?» – спросил Шаан Чарли, когда они шли к станции метро Тоттэнхэм-Корт-Роуд. – Ну, в общем… – начал Чарли, не зная, как бы помягче выразиться по поводу того, что книга идет у него туговато. Из всей стопки романов Шаана, которые с извиняющимся видом принес ему Коннор на следующий день после их разговора о «Морисе», больше половины была посвящена жизни в Америке. Чарли сначала прочитал все, где действие происходило в Британии и Европе, прежде чем принялся за «Они оба в конце умрут», предположив, что уж по крайней мере Нью-Йорк окажется хотя бы отчасти похож на Лондон. Но не тут-то было. Все в жизни Матео и Руфуса казалось ему чуждым и незнакомым, из-за чего его не покидало чувство, что он что-то упускает. Шаан понимающе кивнул, сказал, что прекрасно понимает затруднения Чарли, но, мол, тот не пожалеет, если все-таки не бросит чтение. Майлз, который наконец отлепился от Иэна и подошел поближе, тоже закивал и свысока отметил, что это очень важно: читать книги, в которых фигурируют небелые представители ЛБГТ. А потом, когда они уже собирались расходиться по разным веткам и платформам, Шаан, прищурившись вдаль, потер шею и объявил: – Я поспрашиваю в своей группе, если не возражаете. У нас ребята на одном месте не сидят, знаете, вечно откуда-то съезжают и куда-то въезжают. Может, кто-то ищет сейчас соседей – или знает тех, кто ищет. Чарли посмотрел на Пипа. Тот улыбнулся, и Чарли тут же подтверждающе кивнул и пробормотал: – Спасибо. --- Первое, что услышал Чарли, был голос матери. Именно он вытащил его из глубокого сна, чего не удалось сделать ни щелчку входной двери, ни звуку шагов двух пар ног. Голос у мамы был нетрезвый, а может, даже и совсем пьяный, что неудивительно, учитывая, что они провели вечер в ресторане с Уотсонами, и ее попытки говорить с отцом тихо оказывали противоположный эффект – было такое ощущение, что она его каждый раз окрикивает. Чарли знал, что уже через десять минут она вырубится намертво, поэтому уже решил было перевернуться на другой бок и снова заснуть, как вдруг обнаружил, что прижимается к Пипу. Тут же распахнув глаза, он встретил испуганный и вытаращенный взгляд Пипа. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга, после чего Чарли приподнялся на локте и попытался разглядеть сквозь сгустившиеся сумерки дверь в комнату. – Она заперта? – шепотом спросил Пип – так тихо, что Чарли мог бы поклясться, что слышит собственные мысли. Они пришли к нему домой буквально через полчаса после того, как родители Чарли отправились развлекаться. Сняли обувь в комнате, оставили ее на коврике у стола – и да, Чарли запер дверь, боясь, что родители могут вернуться за забытым кошельком, перчатками или чем-нибудь еще. Из комнаты с тех пор они так и не выходили. Вспомнив это, Чарли облегчено опустился обратно на кровать, стараясь производить при этом как можно меньше шума. Пип, придерживая одеяло, опустил его обратно Чарли на плечи. Чарли выругался сквозь зубы и прикрыл рукой глаза, чувствуя, как рука Пипа под одеялом ложится ему на пояс. – Даже не помню, чтобы хотел спать, – пробормотал он через минуту, поворачиваясь и утыкаясь Пипу в волосы над ухом. – Как мы умудрились заснуть? На улице все еще было светло, когда они только пришли и уселись рядом на кровать Чарли, вытянув ноги и устроив на колени ноутбук. Сначала они прочитали письмо от одного из приятелей Шаана, решили подумать над ответом до завтра и погрузились в черную дыру сайтов Gumtree и Rightmove, пока в конце концов практически не перестали ходить по ссылкам и не переключились на разговоры: Чарли научился понимать, когда фрустрация Пипа была вот-вот готова обернуться апатией. В итоге экран ноутбука погас, а их разговор пошел по другому пути, пункты на котором были помечены табличками «родители» «деньги», «работа» и «учеба». Еще две недели назад Чарли посчитал бы этот путь гораздо более непредсказуемым, но теперь начал считать эти темы чуть ли не успокаивающими или, по крайней мере, безопасными: было приятно иметь возможность говорить о том, что он мог предсказать и, возможно, даже слегка контролировать. Его глубоко согревали их постоянные отступления в разговоре, посвященные перспективе жить вместе: они светились улыбками, говоря о том, как будут выбирать себе в магазине постельное белье, и гадали, не станут ли путать нижнее белье во время стирки – а если и станут, будет ли это иметь для них значение. Уже полностью стемнело, когда Чарли, полностью одетый, скользнул под одеяло и притянул Пипа к себе, переплетясь с ним ногами так, чтобы они занимали в его узкой односпальной постели столько же места, сколько он один. В этот момент он вспомнил строчку из «Назови меня своим именем»: что-то о том, что, когда складываешь два и два, можно получить число, большее, чем бесконечность. Пип тогда как раз поцеловал его, полностью подтвердив результаты эксперимента Чарли, который хотел убедиться в том, смогут ли они раствориться друг в друге и превратиться из двоих в единицу, равную бесконечности. Должно быть, вскоре после этого они и заснули. – Ничего страшного, – шепнул он в темноте прямо в губы Пипа. – Они скоро заснут, а нам нужно будет просто встать пораньше и уйти, пока они не проснулись. Пип, который дрожал рядом – то ли от нервов, то ли от напряженных попыток не шевелиться, после этих слов расслабленно растекся на Чарли. Согревающее чувство – словно пьешь что-то горячее в холодный день, – зародившись в груди, распространилось по всему телу Чарли, затопив его целиком. Уткнувшись носом в шею Пипа, он сделал глубокий вдох. «Все изменилось, – подумал он. – Все изменилось с тех пор, как я его встретил. Но не я сам. Я не менялся, просто нашел место, в котором все становится осмысленным». – Такое и в одной из книг, что я читал, произошло, – прошептал он целую вечность спустя: когда дом затих, и они снова чувствовали себя в безопасности. – Двое парней заснули на диване. Дело даже не в том, что… Они ничем таким не занимались – просто, наверное, так выглядели вместе, спящими, что, когда мама пришла домой, она сразу поняла. Я еще подумал: «Да как такое вообще возможно? Если ты знаешь, что не должен спать, что можешь попасть в неприятности, как можно забыть об этом и настолько расслабиться?» Пип тихо хмыкнул. – Ну… – Кожа на его шее была такой нежной и тонкой, что, когда он говорил, Чарли чувствовал, как вибрирует горло под его пальцами. Голос приобретал в темноте определенную форму, и Чарли почувствовал потребность закрыть глаза, чтобы нормально его услышать. – Может, они просто хотели, чтобы их застали? Не сознательно, скорее всего, просто – устали прятаться, как думаешь? – Пип улыбнулся Чарли в губы. – В буквальном смысле устали – именно поэтому и заснули. Они одновременно беззвучно рассмеялись – губы их соприкоснулись при этом, как при поцелуе. Пип закрыл глаза, и Чарли мысленно коснулся его ресниц нежнейшим прикосновением воображаемых пальцев – тех, что всегда его рисовали. – Забавно, как вроде как начинаешь понимать жизни других людей, – пробормотал Чарли, – когда приобретаешь тот же опыт. Даже если оказывается, что на самом деле он другой. – А ты начинаешь? – Вроде да. Ну вот смотри – я думал над тем, почему это с нами произошло: мы заснули, потому что чувствовали, что это правильно. Понимаешь, о чем я? Для нас правильно быть вместе, мы хотим этого. – Он медленно вдохнул и выдохнул в темноте, стараясь отогнать щемящее чувство тоски, вызванное этими простыми словами. – Я так сильно этого хочу, правда: просто засыпать с тобой вместе каждую ночь. Так что да – пусть у нас причина была другая, не такая, как у персонажей в книге, это с нами случилось, так что я в это теперь верю. – Значит, поэтому? – Открыв глаза, Чарли обнаружил, что Пип успел переместиться – слегка отстранился на подушке так, что теперь можно было смотреть друг другу в лицо, не скашивая глаза. Чарли мог разглядеть каждую ресничку Пипа – должно быть, совсем скоро рассветет. – Что поэтому? – Все эти книги. – Озорная улыбка Пипа разбудила Чарли эффективнее встававшего солнца. – Именно поэтому ты их читаешь так, словно тебе за это приплачивают? Чтобы верить во все эти разные жизни. Чарли потянулся вперед и мимолетно поцеловал Пипа, после этого развернулся, чтобы достать с прикроватной тумбочки книгу – самую первую из всех, что он взял у Шаана, и тот сказал, что он может ее не отдавать. – Вот послушай, – прошептал Чарли, опираясь на локоть и листая страницы. – Она была написана в пятидесятые, а действие происходит во время Второй Мировой. Ну вот, не могу найти… В общем, там был эпизод, в котором главный герой, Лори, вспоминает, как был ребенком и совершил глобальное открытие – понял, что, хоть и мог бы родиться, чтобы прожить любую жизнь на земле, он родился именно в своем теле и оказался в своей жизни. И в то же время никто другой не мог бы быть им, не мог бы смотреть на мир его глазами. И он говорит об этом… О, вот, нашел, прочитай. Передав книгу Пипу, Чарли стал наблюдать за тем, как тот щурится, стараясь разглядеть слова на странице, как его глаза скользят по строчкам, как рот приоткрывается и беззвучно выговаривает слова: «Эта единственная точка бесконечности». Закрыв книгу, Пип перевернул ее, чтобы взглянуть на обложку – на синем фоне золотилось имя автора Мэри Рено и название «Колесничий». – Я ведь помню это, – проговорил Пип, все еще глядя на книгу. – Помню, как в детстве однажды понял – вот именно это. Что это – мои глаза, что я – это я. – Чарли кивнул, он тоже об этом помнил. – Я… не помню, сколько мне было лет, но отец уже болел, был в больнице, мама куда-то ушла с сестрой… А я прокрался в ее комнату, у нее там зеркало было за дверью большое. И вот я смотрел на себя целую вечность, все пытался… не знаю… обнаружить что-то… Ну, это как расфокусированно смотреть на что-то – так, чтобы изображение расплывалось и раздваивалось. Если смотреть достаточно долго, мозг поверит, что ты смотришь не на одну вещь, а на две. Пип пристально смотрел на Чарли, словно умоляя понять, о чем он говорит. Чарли же испытывал эффект, сходный с этим самым двойным изображением: правым глазом он смотрел только на Пипа, безо всяких фильтров и интерпретаций. А левой стороной мозга обдумывал: «Действительно он умоляет меня понять его, или я только думаю, что понимаю его так же, как понимаю персонажей книг? Переношу ли я на него свои представления, идеализирую ли я его, как Лори идеализирует Эндрю? Когда я стану старше, стану ли я вспоминать о нем так, как Элио вспоминает Оливера, предваряя каждое второе предложение фразой «Я и подумать не мог, что…»». Чарли встряхнулся, убрал книгу и скользнул обратно в кровать, напоминая себе, что литература в школе всегда была самым слабым его предметом. Они вышли из дома час спустя, когда рассветный холод еще не растворился в воздухе. Солнце уже встало, но пока, судя по всему, не торопилось пробиваться сквозь густую пелену серых облаков, затянувших лондонское небо. Чарли это даже нравилось. Туманное утро превращало знакомые улицы в мифические королевства, существующие только для них двоих – и никакие облака и холод не могли испортить его настроение. – Я так рад, что через твои глаза на мир смотрит именно твое «я», – сказал он Пипу, подмечая, как эти самые глаза начинают блестеть. – И что я – это я. Эта точка бесконечности – совсем неплохая штука, правда ведь, раз мы попали в нее вместе? Ответная улыбка Пипа могла бы развеять туман и осветить весь город, но предназначалась она только Чарли.