Портрет незнакомца

Пип Пип бы признался в этом только перед лицом неминуемой смерти, но он примерно в сто раз больше ждал их посещения ИКЕИ, чем выставки в колледже Чарли. Мечта о жизни вместе так его в свое время захватила, что Пип готов был поклясться, что для счастья ему было бы достаточно спать на полу пустой комнаты – лишь бы вместе и наедине с Чарли. Теперь же, когда они действительно поселились вместе, он решил, что не лгал себе, а просто был наивным. В то же мгновение, когда они пересекли порог пустой комнаты размером двадцать пять на двадцать пять футов, которой предстояло стать их домом, голова переключилась на совершенно новый режим работы. Примерно пятьдесят идей того, как сделать помещение комфортным и уютным, появилось в ней в ту же секунду, со скоростью света проходя через панель невидимых судей. Какое-то время спустя он обнаружил, что стоит посреди комнаты, а Чарли, наклонившись, заглядывает ему в лицо, чтобы привлечь внимание. С тех пор это лихорадочное стремление создавать, трансформировать, творить так никуда и не делось. Судьба к этому стремлению благоволила. Владелица жилья Агата дала им зеленый свет на любые преобразования пространства. Она была полькой, состоятельной дамой лет пятидесяти, приехавшей в Лондон, чтобы присматривать за блудным сыном. В итоге она узнала о талантах Пипа через Михала еще до того, как они встретились лично. Поговорив с Михалом и посмотрев на фотографии образцов работы Пипа с мебелью, она заявила, что они могут делать с ее студией все, что им заблагорассудится. Только с одним условием: когда они будут съезжать, все, что Пип за это время создаст, останется в квартире. Чарли, бедняга, потакал ему: слушал часами его болтовню, смотрел с ним ролики на ю-тубе о том, как переделать вещи из ИКЕИ, ходил с ним на распродажи и склады с подержанной мебелью. Он даже подключил в безумные схемы Пипа братьев и их машины – те мотались туда-сюда между мастерской Криса и студией, помогали поднимать и переносить тяжести. Все это творилось вокруг него, закручивалось воронкой так, что происходящее начинало расплываться – это чем-то напоминало те дни, когда Пип всегда выходил на улицу без очков. Только тогда у него было чувство исключенности из жизни, а сейчас размытость была связана с тем, что он находился в самом центре, строил мир для себя и Чарли – в самом буквальном смысле. Мощь этого процесса пугала. И власть, которую он имел над Пипом, тоже. Через три недели после переезда у них с Чарли случилась первая ссора, причем именно из-за студии. Произошла она в самом конце очередного длинного дня: они оба искали работу, Чарли еще был в колледже, а у Пипа была куча дел. Вечером они поужинали в постели холодными бутербродами, потому что каждый подумал, а точнее, понадеялся на то, что второй приготовит или купит на ужин что-нибудь поприличнее. Пип почувствовал, как в животе шевельнулось желание при виде растянувшегося на кровати после ужина Чарли, но на этой неделе тот уже три раза отвергал поползновения Пипа, отчаянно зевая и засыпая на ходу. На этот же раз он сам положил руку на бедро Пипа и подтянул того ближе. Они начали целоваться и быстро отдрочили друг другу, даже не раздеваясь полностью. У Пипа часто после секса сознание практически отключалось, плывя по волнам волшебных феромонов, но сейчас у него как будто сорвало стоп-кран, и голову затопили бесконечные мысли том, что, возможно, стоило оставить побольше пространства между стеллажом, который он мастерил, и окном. Он принялся обсуждать это с Чарли, но тот на протяжении нескольких минут отвечал исключительно невнятным мычанием, и Пип догадался, что Чарли только притворяется, что слушает. Задним числом было уже сложно вспомнить, кто что сказал в дальнейшем, но вскоре они уже вовсю ругались из-за того, кто из них больше вкладывается в отношения. Потом Пип, расстроенный и взвинченный, целую ночь прокрутился в постели, и только под утро у него словно пелена с глаз спала – ему открылась истина. Он был полностью поглощен проектом со студией, точно так же как поглощали его до этого все остальные проекты. Но раньше рядом не было человека, который дал бы ему понять, что эта его поглощенность граничит с наваждением. И каким-то образом контролировать это наваждение ему тоже никогда прежде не требовалось. Периодически он бросал взгляды налево, где на расстоянии пары дюймов лежал Чарли. Тела их то и дело касались друг друга, но дотронуться до руки Чарли ему было никак не решиться. Во-первых, Пип все еще был немного расстроен и обижен, во-вторых, побаивался, что Чарли не ответит на жест. В голове у него начала плестись паутина возможных последствий их ссоры, и к пяти утра сценарии уже заканчивались расставанием. То, что отделка студии была уже почти готова, добавляло этим сценариям по-предрассветному холодной ироничности. В ответ на шепот Чарли: «Ты спишь?» Пип покачал головой и сглотнул. Пальцы Чарли дотронулись до его руки, и Пип тут же их сжал, чувствуя, как страх наконец-то отступает. Через несколько дней обнаружилось, что этот страх пустил гораздо более глубокие корни, чем Пип думал. Они снова были в постели, лицом друг к другу, и, переплетясь ногами, обсуждали «Назови меня своим именем» - не книгу, которая не заинтересовала Пипа, а фильм, полностью его захвативший. Экранизация этой книги оказалась для него великолепным произведением искусства, которое он смог воспринять не только глазами, но всеми органами чувств. – Может быть, то, что Оливер уехал, – размышлял вслух Пип, – и позволило им сохранить их отношения навсегда идеальными? Если бы они остались вместе, с ними бы случилась жизнь. Я имею в виду – реальная жизнь. А то, что у них было, на реальную жизнь совсем не похоже. Все эти персики, итальянские виллы – понимаешь, о чем я? Но они не могли остаться в той точке – даже если бы попробовали, все равно такое существование… Как его можно назвать? – Идиллическим? – Чарли слушал его, как всегда, предельно внимательно, и только тело выдавало легкий намек на скованность. – Да! Идиллическое существование. В него пришлось бы вкладывать столько усилий и труда, что они бы просто сломались. Слова словно отразились от твердой стены тела Чарли и вернулись к Пипу рикошетом – с такой ясностью он их прочувствовал сразу после того, как произнес. – Не все должно быть идеальным, – нерешительно возразил Чарли, заглядывая Пипу в глаза. Тот спрятал лицо в шее Чарли и еле заметно покачал головой – молча извиняясь за то, что он – такой, какой есть, и признаваясь в том, что не знает, сможет ли разделить мировоззрение Чарли. Другой причиной, по которой предстоящий поход в ИКЕЮ привлекал его больше выставки Чарли, было чувство уязвимости и незащищенности, возникающее при мысли о том, сколько глаз будет устремлено на произведение искусства Чарли – и увидит вместо этого Пипа. В ИКЕЕ он будет смотреть на выставочные экземпляры мебели вместе со всеми остальными посетителями. Но чем больше Пип думал об мероприятии в галерее, тем больше чувствовал, что именно он окажется выставочным экземпляром. – Все увидят, какой ты потрясающе красивый, – пытался утешить его Чарли, совершенно не видя при этом корня проблемы. Они собирались за покупками. Пипу нужна была новая обувь и, возможно, больше одной пары штанов помимо джинсов. Дело было в субботу днем – все утро они потратили на развешивание одежды, так что теперь их гардероб, он же шкаф-кровать, он же стеллаж наконец-то полностью функционировал. Чарли уже оделся для выхода – в брюки и идеально выглаженную в химчистке рубашку лососевого цвета. Постояв перед зеркалом, он пробормотал, что, возможно, именно в этой одежде и пойдет через неделю на выставку, затем зашел в ванную и появился оттуда с уложенными волосами – ну просто идеальная версия элегантного юного художника, как на картинке. Пип же все это время торчал посреди комнаты в боксерах, которые когда-то были белыми, и футболке, которая когда-то подходила ему по размеру. За последние несколько месяцев он так похудел, что ноги начали смахивать на цыплячьи лапки. Иногда он не вспоминал про еду в течение целого дня, и они уже целую вечность нормально не обедали – возможно, с того самого жаркого у мамы Пипа две недели назад в воскресенье. Большую часть их ужинов составляла еда из фаст-фудов поблизости от их нового жилья. Жили они теперь в Детфорде, на расстоянии мили от центра района Гринвич – только узнав об этом, они чуть не запрыгали от счастья. Поначалу у них был план готовить дома и иногда выбираться в Гринвич, чтобы поесть в каком-нибудь пабе. Но почти за целый месяц ели не дома они всего два раза. Ситуация странным образом зеркалила предыдущую жизнь Пипа – находиться буквально на расстоянии вытянутой руки от прекрасного и престижного места, но быть при этом привязанным к своему. Это вызывало у него постоянное легкое раздражение – пусть статус Детфорда, как и Бермондси, в последнее время неуклонно повышался. – Готов? – спросил Чарли уже второй раз, выдергивая Пипа из глубоких раздумий. О чем бы Пип ни размышлял, руки его двигались независимо от мозга – и уже обрядили тело во вчерашнюю одежду. Пип опустил на себя взгляд – и не захотел поднимать его на Чарли. – Никто не посчитает меня потрясающе красивым, – с запозданием ответил он Чарли несчастным тоном, – когда увидит в обносках. Все остальное тоже новое придется покупать, не могу же я пойти туда в сияющих ботинках и дерьмовой одежде. Чарли оторвался от телефона и изумленно на него посмотрел: – Почему дерьмовой? Нормальная у тебя одежда. – Ничего подобного! – слишком резко сказал Пип и тут же устыдился: – Прости. Он сделал было шаг к Чарли, но остановился, побоявшись испортить его идеальный внешний вид. Но Чарли сам сократил расстояние между ними и обнял Пипа за шею. – Ты мне не веришь? – Конечно, верю. – Ты всегда хорошо выглядишь, это правда. Очевидная необъективность восторга Чарли относительно его внешности всегда была одновременно приятной и слегка раздражающей. – Я просто нервничаю: все ведь будут смотреть на меня. – Пип сделал шаг назад, но не убрал руки с бедер Чарли. – Это все ты виноват – такой талантливый, что все сразу узнают меня на твоей картине. Не мог, что ли, глаза мне сбоку нарисовать, как Пикассо? Улыбка его, как и попытка пошутить, были очень вялыми, но Чарли ослепительно улыбнулся в ответ. – Я же только формируюсь, у меня период реализма не закончился. Через двадцать лет твое лицо будет все состоять из кубов и треугольников. Пип со смехом высунул язык и, чувствуя себя лучше, вернулся к изучению своей половины платяного шкафа. Чарли опустил подбородок ему на плечо. – Что бы ни было на тебе надето, – сказал он, – у тебя такая внешность, что я начинаю сомневаться в своих решениях. – Тут же давление на плечо Пипа исчезло – и тот услышал, как Чарли, запинаясь, поправляется: – Нет, нет, я не то хотел сказать. Я не имел в виду… Пип с улыбкой развернулся – тот все мучительно пытался объясниться: – Я такой идиот. Я просто имел в виду, что все будут смотреть на тебя, а не на мою картину. Вот что я хотел сказать. Надо было выбрать какой-нибудь менее привлекательный объект для изображения. Пип со смехом покачал головой. – Ох, Чарли… Он ткнулся лицом ему в грудь, нерешительно водя руками по спине – обнять Чарли очень хотелось, но он боялся хвататься за выглаженную ткань. – Наверное, ты можешь остаться дома, не ходить туда, – прошептал Чарли ему в волосы. Пип поднял взгляд. – Я не могу так поступить. – Мне бы этого не хотелось. Я буду очень рад, если ты придешь. Правда. – Чарли не краснел, пока, путаясь в словах, объяснялся, а вот сейчас вложил в слова столько эмоций, что щеки так и заалели. – Но если для тебя это так тяжело… Я не хочу, чтобы тебе пришлось через себя переступать. Это того не стоит. – Стоит. – Пип слегка отстранился. – Это очень важно. Я бы никогда… Он вдруг почувствовал прилив сил, даже уверенности в себе. Ну настолько это может быть сложно? Выберет чистую, не привлекающую внимания одежду, постоит там в сторонке в течение двух часов. Для Чарли он сможет это сделать. Отсиживаться дома – это никуда не годится. Конечно, Пип тайком мечтал о таком варианте, но как только Чарли его озвучил, дал разрешение, он тут же понял, что так ни за что не поступит. – Все дело в людях, – объяснил он пять минут спустя, когда они наконец-то были у входной двери. Он потянулся было к парке, но передумал и надел кожаную куртку, повязав поверх шарф – большой, роскошный, кремового цвета, подарок Чарли на минувшее неделю назад двадцатилетие. – Художники, их семьи и друзья. Простых людей там ведь не будет, так? Иэн сказал, что не пойдет, только потом куда-то отправится вдвоем с Коннором. Сьюзан сказала, что сходит со мной между Рождеством и Новым годом, какую-то подругу еще собиралась прихватить. Из знакомых там только Майлз и Коннор будут. – И моя семья. Еще хуже, подумал Пип. – Ты ведь сказал, что твоя мама устроит прием после выставки. – Ну да. – И все узнают на картине меня. Стоило ему произнести эти слова, как он почувствовал себя совершенно по-идиотски. Пип беспокоился о себе, а ведь речь шла о Чарли – это был его вечер, его праздник. И ведь Чарли даже не сделал традиционный портрет Пипа. Он сказал, что хочет что-то более абстрактное и экспериментальное, что не будет прибегать к гиперреалистическим попыткам запечатлеть реальность как она есть. Чарли к тому же поработал над колористикой и в итоге воссоздал в измененном виде тот вечер в доках Святой Катарины несколько месяцев назад. Картина получилась очень красивой, она буквально светилась изумительно яркими цветами, которые придавали ей одновременно волшебный и совершенно правдоподобный вид. Пип на картине действительно находился на переднем плане, хоть и в тени. В такой большой композиции человеческая фигура не может не оказаться в центре внимания, даже если ее определяет по большей части форма и цвет, чем детали. Пип все равно был уверен, что все, кто его видел, непременно узнают. – Я мог бы написать более классический портрет, – сказал Чарли, открывая перед ним впервые законченную картину – Пип стоял тогда перед ней, ошарашенный открывшимся ему видом – и пейзажем, и его собственным изображением. – Но подумал о том, как у мамы обычно все бывает, как она будет себя вести так, словно это семейная вечеринка… В общем, не хотел, чтобы мы с тобой стояли весь вечер рядом с портретом такие… – Он изобразил, как неловко и скованно пьет из воображаемого винного бокала. – Не хочу стесняться того факта, что написал твой портрет, – сказал он Пипу сейчас, словно защищаясь. – Я знаю. – Пип повесил голову. – Я и не говорю, что ты должен. Он отчаянно попытался подобрать какое-то объяснение, чувствуя себя загнанным в угол, хотя Чарли просто ждал и сам выглядел при этом потерянным. Наконец-то Пип наткнулся на главное возражение – так, словно это была стена, которая все время двигалась вместе с ним, пока он, думая, что отдалился от нее, сделал круг и уперся в нее лбом. – Они спросят, почему я. Все будут смотреть на картину и думать: почему он изобразил его? Чарли внимательно вглядывался ему в лицо. – Чего именно ты боишься? Пип смотрел на него в оцепенении. – Не знаю. Они молча стояли в прихожей, пока время отсчитывало секунду за секундой, и Пип в конце концов присел на скамейку, выполнявшую также роль обувной полочки. Та чуть пошатнулась под его весом – и он машинально сделал пометку разобраться с этим. Все знали, что Пип гей. Это настолько давно перестало быть секретом, что, возможно, успело разлететься на полсвета. И про Чарли теперь тоже знали. Почему же он чувствовал такое отчетливое давление? Он пробормотал, обращаясь к поношенным кроссовкам: – Не знаю, что со мной такое. Я должен гордиться, и еще как. В престижном магазине на Оксфорд-стрит его ждали сияющие ботинки. Пусть даже на распродаже, пятьдесят фунтов – это все, что подарили ему на день рождения мама и Фил. В тот день, когда Пип их обнаружил, Чарли занимался подписанием очередного договора, обещавшего ежемесячные счета, – на этот раз с их новым интернет-провайдером. У Чарли обнаружились сбережения. На дни рождения, рождество и прочие праздники ему дарили наличные – как ближайшая родня, так и более дальняя, а когда у тебя и так куча карманных денег, тратить эти подарки нет необходимости. Что-то он все-таки умудрился потратить, но большую часть откладывал со смутными планами когда-нибудь отправиться в путешествие по всему миру, следуя примеру многих молодых людей его круга. И вот сейчас, пока Пип подбирал обувь, Чарли подписывался на будущие расходы и связанную обязательствами жизнь. Пип никогда не подвергал сомнению гордость, которую чувствовал, будучи объектом чувств Чарли и источником его вдохновения. Проблема заключалась в том, что эта гордость полностью затмевалась вопросом, была ли она взаимной. Пип поднялся со скамейки. – Пойдем. Прости меня. – Он потянулся было взъерошить аккуратно расчесанные волосы – и тут же замер, поспешно отдернув руку. Шумно выдохнув, он потер грудь. – Вот черт. Чарли шагнул к нему и снова опустил руки на шею. – Скажи мне, – попросил он. – В чем дело? Скажи. Мне нужно знать. Пип сглотнул. – Они будут меня оценивать, – выпалил он. – Я – парень, который сделал из тебя гея, и я этого даже не стою. – Не говори так! – Чарли буквально взвился, от возмущения в его голосе появились хриплые нотки. – Как ты можешь так говорить? Ты не делал из меня гея, никто не делал, и даже если бы… – Я знаю, но они так подумают. – Да и плевать, кто что подумает! – Мне не плевать! – Этот крик буквально вырвался у него из груди. – Даже люди, которые улыбаются тебе и мило разговаривают, все равно всегда будут сожалеть, что из тебя не вышел нормальный мужчина. – Все бойфренды Сьюзан всегда дразнили ее из-за «брата-пидорка». Он был абсолютно уверен, что Фил гораздо лучше бы с ним обращался, если бы он не был геем. – И мама, и папа, и все остальные. – Пип почувствовал, как у него начало стучать в висках. – Людям всегда нужно кого-то винить. Я буду этим человеком. Чарли, тяжело дыша, качал головой. – Они не такие, это несправедливо. – Прости. – Пип прижал ладони к глазам. – Не знаю, почему я все это наговорил. – Он хотел продолжить, еще раз извиниться, но чувствовал странное оцепенение и дрожь в коленях. Чарли проговорил совсем близко: – Может, потому что ты так думаешь? Пип, попытавшись было покачать головой и одновременно кивнуть, рассмеялся сквозь комок в горле. Чарли нерешительно обнял его за плечи. – Никто ничего не подумает, никто не будет тебя судить и оценивать… Ладно, – поправился он, когда Пип открыл было рот, чтобы запротестовать. – Ты прав, будут. Люди всегда судят и оценивают. А мне все равно. Он чуть отстранился, пытаясь поймать взгляд Пипа. – А может, и не все равно. Я не пытаюсь быть… Ты – мой парень, ты очень красивый и потрясающий. Посмотри только, что ты здесь сотворил! – Он взмахнул руками, явно пытаясь охватить всю квартиру. – Я плевать хотел на всех, кто думает о тебе хуже. И обо мне тоже! Мне плевать, если люди думают обо мне хуже из-за тебя. Ты – самое лучшее, что происходило со мной в жизни, самое-самое! – Чарли облизал губы. Лицо и шея у него было свекольно-красные, глаза так и блестели. Все еще завораживающе красивый – как и в первый день их знакомства. Пип смотрел на него и боролся со слезами, чувствуя, как его одновременно переполняет счастье и глубочайшее смущение от своей эмоциональности. Ему определенно нужно было разобраться с тараканами в голове. Потому что все проблемы существовали исключительно внутри его черепной коробки – сейчас, когда он смотрел на предельно искреннего Чарли, ему это было ясно, как день. Он снова засмеялся и тут же шмыгнул носом. – Я просто редкостный придурок, честное слово. – Он ткнулся лбом в грудь Чарли, и они в течение минуты простояли так, успокаивая дыхание. – Ну ладно, – решительно сказал Пип, поднимая с улыбкой взгляд. – Пойдем, ага? Пойдем, солнце.