2.3. Дориан (часть третья)
15 сентября 2019 г., 22:59
Со Священных Равнин вести приходят одна страшнее другой. Это ужасные земли: дикие звери, мертвецы, демоны; отравленные гарью сражений и покрасневшие от солдатской крови невысокие холмы со скудной травой и кустами. Повсюду рыскают мародеры да всяческий до зубов вооруженный сброд. Кто-то из разведчиков вдобавок видел огромную драконицу, сжирающую целый отряд людей Великого Герцога.
«Как это могли так благородно назвать «Войною львов»?» — удивляются приезжие и гости, далекие от интриг орлесианского двора и сути Игры.
Благословенный Вестник Андрасте долго не возвращается — Скайхолд начинает шептаться испуганно на десятки встревоженных голосов. В библиотеке теперь не стоит привычная тишина: агенты Лелианы спешат то вверх, то вниз, перескакивая по две-три ступени. Несколько раз к ним присоединяется Жозефина: в тон стоптанным сапогам шелестит золотистый наряд лучшего антиванского сатина. Важные гости желают немедленно знать, где светоч и пламя, где гроза демонов и фанатиков.
«Под Инквизитором убили уже третьего коня», — слышит однажды боязливые сплетни Дориан — и сердится. Адаар не шлет ни весточки, ни записки, ни доверенного человека с жарким посланием. Утешает одно: ни советникам, ни кому-либо еще в Скайхолде тоже не перепадает от него ни единого летящего размашисто по бумаге слова.
— «Там слишком опасно, Дориан», — жалуется он одним вечером липкой столешнице таверны и почти пустой бутылке «Агриджио Павалли», — «Ты туда не поедешь, Дориан. Я обещал мадам сердце снежного виверна, так что она отправляется со мной, Дориан». Vishante kaffas!.. Я не беззащитный ребенок! И не фарфоровый!
— Скучаешь? — разносится над ухом низкий рокот Быка. Отменно умеет подкрадываться. Кунари садится напротив, упирает руку в колено, щурит единственный глаз так, что кажется: смотрит будто в самую душу.
— Если бы мне хотелось твоего варварского общества, ты узнал бы об этом первым, — почти шипит Дориан. Смотрит с недовольством, а после все же отворачивается. Бык ухмыляется так, словно уже затащил его в свою постель под дырявой крышей.
— Брось. Если тебе нужен рядом кто-то большой и надежный — вроде босса — ты всегда можешь попросить. Дверь, кстати, по-старому для тебя не на засове.
— Kaffas! Ты слышишь себя?.. Я не стану... за его спиной!..
— А я разве ж… вечное и светлое предлагаю, как в заумных книжках?.. Нет, Дориан. Никаких клятв, признаний и всякой прочей чепухи. Я предлагаю — потому что тебе плохо — хорошо провести время. Хорошо — значит хорошо и мне, и тебе. Обоим. Все по согласью, насильно не тащу, хоть кого спроси. Или… все еще хочешь, чтоб тебя… покорили?..
Бык вдруг растягивает губы в ухмылке и подается вперед. Труда не составит схватить за рог, потянуть голову на себя. Искушение велико. Бык, верно, чувствует — и, сперва облизав губы, произносит громким полушепотом:
— Я понял. Ты мне расскажешь, как это обычно у вас случается, а я все сделаю. Разницы не почувствуешь. Ну?..
— Бык… Клянусь, еще слово, и…
Кунари смеется, стучит огромным кулаком по столу и запрокидывает к потолку бритый затылок.
— Сэра! — ревет он, полуобернувшись. — Твой черед! Гони золотой! Босс его до постельки даже не довел!
В следующий миг Быку приходится заткнуться: в темя ему прилетает колючая шишка. Во второй раз, правда, Сэра промахивается: грозный снаряд падает в кружку с недопитым вином, и багряные капли разлетаются во все стороны.
— Отстань от него, Бык! — эльфийка резво спускается к ним и садится за стол рядом с Дорианом в той же манере, передразнивая кунари. — Не видишь: паршиво ему. Если б заместо меня взяли злючку Вивви, я б тоже обиделась. Но ты того… не сердись на него уж слишком, Инкви давно уж сам не свой ходит. До-ориан!.. — в плечо несильно толкают. — Хватит дуться!.. Будешь тут штаны просиживать с такой мрачной усатой рожей — жопу надеру. А потом выпущу пчел — и они надерут! А потом — снова я!
Нескладная забота Сэры, которую она отрицает, прикрываясь своей нелюбовью к созерцанию мрачных рож, заставляет улыбнуться краешком губ. Это, конечно, не остается незамеченным: цепкий разбойничий взгляд сразу же схватывает малую подвижку в его настроении.
— Во! Вот так лучше, — Сэра бодает уже головой, лезет любопытным носом в кружку, бесцеремонно опрокидывает остатки вина в себя, выплевывая шишку обратно на дно. — Ты. Ты еще тут?! — накидывается уже на хохочущего Быка. Тот поднимает руки в отчаянном жесте сдавшегося на милость и нарочито грузно поднимается, пятясь подальше от них. — Совсем невыносимый стал, ага? Ну, побегу я. И чтоб с рожей смурной больше тут не сидел, лады?
Утро нового дня не приносит ни облегчения, ни ясности. Скайхолд все так же гудит беспокойной жизнью в ожидании Инквизитора, а Дориан с прежним упорством зарывается в ровные ряды поблекших от времени букв и страничную пыль. Несколько редких томов Адаар достает ему через Жозефину; некоторые добывают люди Лелианы. Он ищет все, что может помочь в борьбе с Корифеем, но в отдельную тетрадь заносит мысли о лучшем устройстве родины. Забавно: малое зерно рационального и мудрого в наследии старой Империи потомки извратили настолько, что теперь любому показалось бы: так было всегда. Впрочем, южане согласились бы с ним в одном: Тевинтер больше не должен рождать Корифеев.
Дориан привык, что слуги не беспокоят его во время работы, потому появление юной эльфийки, в беспокойстве теребящей чистенький передник, становится… небольшой неожиданностью.
— Г-господин маг… там дворовые… говорят, вас мастер Деннет… на конюшне ждет.
Ее стеснение и робость очаровательны: они хотя бы живые, совсем не как у рабов на родине.
— В самом деле? Что же главному объездчику требуется от моей скромной персоны?
— Я не знаю, господин!.. Прошу вас… не наказывайте меня, пожалуйста!.. — девушка низко опускает голову, редкая челка блекло-мышиного цвета падает ей на глаза; служанка вот-вот расплачется. Репутация «Инквизиторского магистра» прочно осела в умах слуг, не вытравить.
— У меня и в мыслях не было, — искренне признается Дориан и оставляет работу. Его действительно разбирает любопытство, а чутье подсказывает, что здесь не обошлось без Адаара — даже если сейчас его в Скайхолде и нет. Эльфийка заученно исчезает в коридорах крепости, сливаясь с тенями, едва убеждается, что он направляется во двор; Дориана же встречает терпко-холодный горный воздух, от которого в первые мгновения кружится голова. Пожалуй, в библиотеке он провел времени больше обычного… Так недолго и в затворника превратиться. Было бы в наивысшей степени расточительством, если бы его красоту видели только пыльные фолианты. Улыбнувшись этой мысли, поприветствовав занятого с новобранцами на плацу Каллена вежливым кивком, он спускается к конюшням. Там и правда какое-то небывалое оживление: среди небольшой оравы дворовых слуг мелькают даже колпаки поварят.
— Принимай подарок, сударь магистр, — гудит над ухом низкий голос Деннета. В следующий миг главный объездчик уже втягивает его в водоворот восторженного сборища. Посмотреть и правда есть на что.
Двое дюжих конюхов-ферелденцев удерживают приплясывающего скакуна. Чисто-белого, без единого сероватого пятна на шкуре – только у ноздрей цвет чуть розоватый; тонконогого — такого не зазорно и архонту преподнести! Жеребец чудесен, отлично сложен, наделен недурным нравом: повода слушается, но как — решает сам. Он косится на Дориана умным глазом, отливающим ограненным обсидианом, и громко всхрапывает, трясет серебристою гривой, красуясь. Под высоким солнцем Морозных Гор кажется, что конский волос отливает нетронутым снегом неприступных вершин.
— Я его милости говорил: расточительство это, подарки такие делать. Ежели на золотых ест и спит, прибавил бы жалованье!.. Опять же: а как не довезем?.. Путь-то из Минратоса неблизкий — да ты и сам знаешь, тамошний же. Племенной, на рынке главном купленный. Бумаг с родословной к нему прилагалось — что на целое поместье.
— Охотно верю, — бормочет Дориан, обходя нежданный «подарок». Нет, жеребец восхитителен, родовитостью поспорит с Павусами, и Дориан выставит себя глупцом, если откажется от такого, но… Чудесный дар отдает неприятным тянущим чувством. Адаар все решил за него. Опять. Как с поездкой на Священные Равнины. Не спросил: «Дориан, будешь ли ты рад коню стоимостью в пол-Скайхолда? Дориан, как ответишь ты бедным завистникам, которые дальше собственного носа ничего не видят, но непременно придумают о тебе что-нибудь оскорбительное от большого ума?» Нет, его милость Вестник Андрасте беспощадно бросает его на растерзание стервятникам. Поток не самых лучших мыслей об Инквизиторе безо всякого почтения прерывает мастер Деннет:
— Так что, господин магистр? Как подарок-то? На довольство красавца брать?
— И вы еще спрашиваете, — чуть насмешливо, пряча истинное чувство, отзывается он, поглаживая крутую белоснежную шею. Шепчет несколько тихих слов на тевене — конь, презрев величавую гордость, весело фыркает ему в плечо, слыша родную речь.
— Ну как же… Вдруг не так чего? А его милость на расправу скор. Ему ж… ничего зашибить не стоит, здоровенный ж, как бык.
Последнее объездчику точно не стоило говорить.
— Да, Инквизитор, который снова уехал спасать неблагодарный мир, — быкочеловек. А я — злой магистр, который уснуть не может, пока не замучит сотню-другую рабов. И пока все вы так думаете — ничего не изменится. И будут являться Корифеи, и играть на ваших страхах, и силиться к рукам прибрать вас всех вместе с вашим трусливым нутром!
Гордо удалиться после тирады не дают неожиданные выкрики со стен:
— Дым с застав! Близко совсем! Возвращаются!
— Инквизитор едет!
— Слава Андрасте, наконец-то!
Толпа немедленно разбегается: к появлению хозяина Скайхолда должна быть готова трапеза ему и его спутникам, начищены полы, открыты денники со свежим сеном и водой для уставших лошадей. Белоснежного красавца уводят.
Дориан хочет дождаться и поговорить, а потому остаётся неподалеку, прячась от солнца в тени и прохладе крепостных стен. Вскоре приходится признать, что мысль была не самой лучшей: за час Адаар так и не появляется; зато ветер резко меняет сторону и приносит холод с высоких южных пиков. Дориан уходит ненадолго греться в кухню, где ему расторопно подают любимое вино и горячий, только-только вынутый из печи хрусткий хлеб. Поймав пробегающую мимо служанку — кажется, ту же самую, что передала ему весть с конюшни, — он велит ей внимательно следить за дорогой, и как въедет милорд Инквизитор, со всех ног бежать сюда.
Время тянется патокой, засахарившимся янтарным медом. Когда запыхавшаяся девушка влетает в кухню, сквозь распахнутую настежь дверь видно уже рыжее солнце и наползающие с гор сизые сумерки. В Скайхолде темнеет рано.
— Почти… миновал ворота, господин!
Дориан благодарит и покидает гостеприимное обиталище поваров. Снаружи, у конюшни, к счастью, все еще достаточно светло для того, чтобы разглядеть не одни лишь силуэты.
Слухи о том, что под Адааром убили трех коней, верно, были не так уж и лживы, потому что под каменный мост, связывающий башню Каллена с замком, он въезжает… на огромном олене. Могучий зверь гордо несет раскидистые рога, а шкура его отливает мрачно-серыми и иссиня-черными полосами боевого авварского раскраса. Чуть позади держатся Вивьен и Кассандра; Блэкволл замыкает кавалькаду.
Завидев Дориана, вышедшего встречать его в столь непривычное место, Аса коротко машет. Он успел соскучиться по гордому тевинтерскому профилю, но поза, выражение серых глаз… не сулят ничего хорошего. Значит, подарок доставили. Представляя, как взовьется Дориан, когда увидит возвращенный амулет первородства, он пропускает боевых товарищей вперед, чуть мешкая. Разговор предстоит долгий. Он спешивается неаккуратно в двух шагах от своего блистательного магистра, чуть не задевая, — Дориан вовремя отходит в сторону, недовольно скрещивает руки на груди.
— Я скучал, Дориан, — выдыхает Асааранда. Олень лезет вперед него, тепло фыркает в безупречно уложенные волосы, обнюхивает лицо — знакомится. — Это Анаан, — неловко представляет упрямого марала Адаар, отводя его чуть в сторону. — Авварский оплот подарил, когда из Вал Руайо через горы возвращались. Два разрыва пришлось закрыть в их ущелье… И… ты ему понравился, кажется.
Ездовой зверь вполне умен: на слова хозяина он отвечает коротким утробным ревом и склоняет голову — так, что рога обоих стучат друг о друга.
Великолепно. У рогатого Инквизитора — рогатый питомец. А будь он эльфом — завел бы себе ручного фенека?..
— В самом деле? — тон Дориана пока еще тих, но строг. — А перед отъездом ты говорил иное. Кажется, что-то о неспокойных трупах на Священных Равнинах и… сердце снежного виверна.
— Оно было нужно Вивьен… Для особого зелья. Когда она сказала, что готово — сразу отправились в столицу. Понимаешь, там…
— О «там» я, может быть, послушаю охотно чуть позже. Поведай мне лучше о «здесь». О том, почему я чудным образом получаю великолепный подарок — именно в твое отсутствие! — и мгновенно становлюсь жертвой сплетен всей замковой прислуги. О том, отчего ты стал считать меня фарфоровым только сейчас, не гнушаясь раньше брать с собою в самые ужасные и наверняка проклятые Создателем места. О том, что ты решаешь все единолично, не считаясь с моими мыслями и желаниями. Знай: ответ «Я Инквизитор» неприемлем ни в каком виде, даже, если ты накинешь на суть его хоть сотню разнообразных цветистых слов. В чем я искренне сомневаюсь, зная твое красноречие.
— Дориан… — Асааранда опускает глаза, некрасиво закусывает губу — и смотрит вдруг пронзительно и ясно. — Я передам Анаана Деннету и поговорю с тобой в библиотеке. Пожалуйста. Скоро совсем стемнеет, а еще сюда идут снеговые тучи. Ты замерзнешь.
— Вот! Об этом я говорил ровно одно мгновение назад!.. Хорошо же, — добавляет он чуть тише, но все еще сердито. — Делай, как знаешь.
На этот раз Адаар смывает с себя пыль и грязь до того, как появиться перед отливающим самой дорогой и прочной сталью взглядом Дориана. За витражными окнами плещется стылый снежный мрак, мелькают ярко-рыжие пятна факелов на стенах да внизу. Его блистательный маг наверняка уже мечется по библиотеке, не находя себе места и выдумывая все новые слова обличения. Несправедливо долго заставлять его ждать.
— Это, кажется, принадлежит тебе, — Асааранда первым идет в наступление и, прежде, чем Дориан успевает произнести хоть слово, протягивает изящную подвеску на тонкой золотой цепи, что в его пальцах кажется не толще нитки. Дориан, верно, ошарашен настолько, что может лишь выдохнуть:
— Это же… право первородства Павусов!.. Как ты… Зачем?!
— Я сделал это для тебя, — твердо говорит Адаар, делает шаг — и почти зажимает Дориана между стеной и шкафом. — Это все для тебя.
— Я сам в это влез. Сам его продал и сам должен был вернуть. А теперь… я у тебя в долгу. Я не привык к такому, не привык быть должником. Но оставим это. Понимаешь ли ты, как выглядят для обитателей Скайхолда наши невинные беседы?.. Знаешь, что о тебе говорят?.. Ты, верно, и представить себе не мог, сколь богатое воображение у многих.
— Все р-равно, — почти рычит Аса и сжимает кулаки. — К демонам их. Мне важно, что говоришь ты.
Дориан резким движеньем поворачивается к окну, почти вырываясь из угла-западни, в которую пойман могучей фигурою Адаара.
— Чтобы заполучить весь мир, достаточно влюбить в себя Инквизитора. Он осыплет тебя золотом и подарками, даст все, чего пожелаешь: власть, могущество, связи. Прислушайся к шепоту слуг. Быть может, тебе все-таки повезет услышать, каким именно способом коварный магистр околдовал благочестивого Вестника Андрасте. Будет ужасно скучно, если не придумают ничего лучше магии крови.
— Дориан. Прекрати, — осторожно и мягко просит Аса, но голос его выдает отчаяние. — Этот выбор я сделал сам.
— Отчего же прекратить? Ты ведь сказал: тебе важно, что говорю я. Или мне это послышалось?.. А я говорю так: ты боишься чувствовать и признавать это. Доверять. Открываться. Боишься, что… перенял у своего отца одержимость в велениях сердца. Боишься так же, как он, решать единолично за близких, что лучше для них — но лучше выходит лишь для одного тебя. Я понимаю этот страх. И прошу тебя снова: говори.
Асааранда неловко делает шаг назад и едва не оступается, неудачно поставив ногу на кривовато пригнанные друг к другу каменные плиты. Он убит и раздавлен виной и стыдом, и речью Дориана, и… тем, что он прав. Он всю жизнь бежит от тени отца, но по правде сейчас уже отбрасывает почти такую же.
— Я… не знаю, что сказать, — заключает он, старательно разглядывая новые сапоги. От движения головы узел, затянутый свободней обычного после купаний, развязывается. Сыроватые волнистые пряди щекочут затылок, крупными кольцами ложатся на плечи. Дориан потом наверняка отметит это как-нибудь остроумно.
— Я виноват перед тобой. Опять. И мне плохо, потому что… Создатель!.. Ты просишь меня говорить, но я не знаю, как назвать то, что внутри!.. Оно… как дракон, которого загнали со скалы в тесный грот, а потом замуровали вход. Если ты счел, что в своей неуклюжей заботе я зашел слишком далеко — значит, так и есть. Я не хотел ни обидеть, ни оскорбить тебя, Дориан. На Священных Равнинах… правда убило трех моих лошадей. Там на дорогах одни мертвецы и демоны, а где их нет — мародеры и волки. И драконица. Виверн, сердце которого так нужно было мадам де Фер, жил и охотился под ее крылом. В какое-то мгновение ко всем нам пришла мысль: не выберемся. Блэкволла неделю выхаживали при всех талантах Вивьен. Дориан, если бы что-то случилось с тобой… я бы себе не простил.
— Можешь не продолжать, — мягко вдруг говорит тот. — Видишь?.. Это совсем не сложно. Пожалуй, ты не так уж и безнадежен, Инквизитор. И не то, что бы я был против того красавца-коня, — он потрясающий! — но это… представление при всех дворовых слугах Скайхолда…
— Я выговорю Деннету все, что об этом думаю, — зло сопит Аса. — Просил же: без меня ничего не делать!..
Дориан смеется.
— Все-таки ты восхитительный. Боюсь, не пережить беседы главному объездчику прославленной Инквизиции. А если же я продолжу распекать тебя и дальше, ты растеряешь весь свой грозный вид и перестанешь внушать врагам священный трепет. Твои советники, согласись, невзлюбят меня за это куда сильнее чем за то, что постоянно отнимаю твое драгоценное время. И, похоже… я совсем отвык принимать подарки. Извини меня, — Дориан изящным жестом прикладывает руку к груди, — и спасибо.
Асааранда теряется на один миг, но потом решительно шагает навстречу и целует: сперва напористо и голодно в губы, делясь той тягучей тоскою, что изводила его в каждом дне отъезда, — Дориан отвечает тем же, — а затем целомудренно и легко, едва касаясь, — в лоб.
— Распускай волосы почаще. Тебе так больше идет, — слышится ласково сзади, когда Адаар начинает спускаться. От неожиданности он чуть не летит вниз, оступившись, отчего производит страшный шум. Подвернутая нога ноет и тянет, но улыбка не сходит с губ его до самого сна.
***
Слухи и впрямь ползут по Скайхолду, разносятся особо болтливыми и охочими до личных подробностей гостями за пределы. Лелиана на одном из советов просит Адаара ненадолго остаться и, только дверь захлопывается за Жозефиной и Калленом, спрашивает, как быть с бродячей труппой, дающей представления по городам Орлея с непристойной пьесой «Магистр и зеленая рука». Даже Кассандра с присущей ей прямотою интересуется, правда ли у них роман. У Варрика наверняка уже есть какие-то черновики, но ушлый гном ничегошеньки не показывает, да еще и клянется, что это новая часть «Мечей и Щитов» для Искательницы. «Ты испортишь весь сюрприз, Инквизитор», — с такими словами мастер Тетрас обычно выпроваживает его вон, не давая и краем глаза подсмотреть в бумаги. Никакого дела до них нет, пожалуй, только Соласу и Блэкволлу; даже Коул приходит часто то к одному, то к другому; бессвязно бормочет в своей манере о том, что сумел подсмотреть в душах: «Это не боль, но сильнее; красивое; смотреть на солнце; тепло, если думаешь». Иногда он прокрадывается на конюшню: заплетает гриву в мелкие косы у лошади Павуса, а Адаарову маралу плетет венки на рога. Из-за его проделок Асааранда и Дориан встречаются там чаще, чем в библиотеке. Наскоро обнимаются в темном безлюдном углу, торопливо соединяют дыханье, и Аса с каждым разом все сильнее поглощен не острой пряностью поцелуев украдкой, а мыслями, как все это изменить. И пресечь слухи хотя бы в Скайхолде. Шанс представляется скоро: мать Жизель, резко выговаривающую что-то Дориану, слышно даже с первого этажа округлой залы Соласа. В присутствии Инквизитора она затихает, осторожно склоняет голову в почтении, но истинное ее отношение к происходящему видно в каждом движении ресниц. «Я всего лишь хотела убедиться… в чистоте намерений и помыслов этого человека, — заверяет Преподобная, — вы должны понимать, какие ходят слухи». — Да?.. И о чем же они? — мрачно спрашивает Асааранда. Присутствие Дориана внушает небывалую смелость: раньше он никогда не позволял себе невежливый тон в разговорах с нею. Вновь корит себя за прежнюю несдержанную откровенность и жалеет, что здесь нет матери Данаи. Вот уж кто бы порадовался за обоих. — Эти слухи таковы, что… я не могу повторить их, ваша милость, — нечаянно выдает она себя, взволновавшись. Вот драконицы из Великого Собора в Вал-Руайо хотя бы научены держать лицо и удар — так, что сами в ответ отхватят кусок от того, кто сунулся к ним неосторожно. — Значит, вы уже с кем-то обменивались ими?.. Мать Жизель неловко извиняется и оставляет их одних. Наверное, позже все-таки стоит поговорить с ней в церковном саду и осторожно попросить о прощении. В ее беспокойстве вряд ли был злой умысел… Дориан же искушающе улыбается, зная, как ведет от этого Адаара, и вопрошает в привычной своей манере: — Мое влияние на тебя и впрямь такое неподобающее? — Пожалуй. Но мне даже нравится, — искренне признается Аса, смущенно потирая затылок. Чуть дергая пряди, распускает волосы на манер, который нравится Дориану. Тот как будто не замечает; острит о политической недальновидности Инквизитора, а после серьезно признается, что слишком много и часто дразнит его. — Наверное, я это заслужил, — легко соглашается Асааранда, пожимая плечами. Дориан некоторое время молчит, придирчиво выбирая книгу с полки, затем оборачивается к нему с интересом: — Хотел спросить: ты давно в своих покоях не был?.. — Давно. А что? — Обязательно загляни вечером. Говорят, однажды ты уснул прямо в зале советов. Под столом; и пришлось кликнуть десять крепких слуг, чтобы вынести оттуда милорда Инквизитора и усадить на трон перед прибывшей в глубокой ночи делегацией из южной Неварры. — Не было такого!.. — Адаар отводит глаза, радуясь, что вспыхнувшего румянца — щеки немилосердно горят — не видно на серой коже. — Вот я и говорю: слухи ходят невообразимые!.. Письмо маркизе… не клеится. Впрочем, через битый час составления ей ответа уже неважно, что это за маркиза: имя становится столь ненавидимым, что уже не важен ни его звук, ни титулы этой высокородной особы, которые следует в верном порядке перечислить в самом начале послания. Асааранда комкает не одну замаранную бумагу, ломает два пера, подавляя желание поступить так со всеми или, на худой конец, ощипать каждое попавшееся на глаза. Шумно выдыхая, откидывается на спинку кресла. Рога чешутся, голова гудит. Тянет выпить — против отсутствия всяческой склонности вливать в себя без счета напитки разной крепости. Мать Даная пьяниц осуждала, Шокракар тоже особо не жаловала среди своих, спуская это с рук разве что Сата-касу, бежавшему с островов вместе с нею. Лишь в этом одном Адаар оказался ему плохим учеником. Наверное, если в скором времени у него ничего не выйдет, жертвой дурного настроения и больной головы станет уже весь стол. Желанье перевернуть его все крепче. Дориан входит неслышно. Неслышно же — почти — приближается: Аса, уткнувшийся головою в скрещенные руки и растекшийся по столу, приподнимает затылок в измученном подобии приветствия, встречаясь взглядом с непрошенным гостем. Превозмогая чудовищную усталость, встает: нельзя, чтобы Дориан видел его таким. — Я тут подумал… Все эти ухаживания, дорогие подарки… безусловно, приятны, но все же… Предлагаю перейти от топтания на месте и этих неловких расшаркиваний… к более… животной части, — Дориан змеем вьется вокруг. От него до одури пахнет виноградной сладостью и острым желанием. Сердце у Адаара колотится в бешеной радости: дождался. Блистательный Дориан приходит сам, движимый собственным чувством. И, верно, любопытством тоже. — Все зависит от того, насколько плохим захочет быть Инквизитор… — шепчет он в островатое серое ухо. — Я думал, ты не попросишь, — хрипло признается Аса. Голос предательски дрожит и едва не срывается на рычание. Быть может, Бык хоть в одном да прав: в каждом рогатом мужчине и женщине ждет своего часа дракон… Если так, дракон Асааранды Адаара крепко спит, убаюканный Песнью, а может, свет Андрасте сжег ему глаза и опалил крылья, и потому он никогда больше не поднимется в небо, отравленное зеленью шрама захлопнутой Бреши. К демонам драконов и все остальное тоже!.. Сейчас в целом мире для него существует один Дориан. Дориан. Дориан. Дориан. — Люблю поиграть в недотрогу, — мурлычет тот, кружа возле него. — А теперь?.. — Наигрался, — признается Дориан, и голос его… весь пропитан нежной правдивостью. Ее приятно собирать с губ. Когда они ненадолго разрывают поцелуй, Дориан подцепляет верхнюю пуговицу на парадной инквизиторской рубашке. Следом еще одну, но Аса мягко отводит его руку. Едва справляясь с голосом, выдыхает сокровенное: — Если быть плохим означает боготворить тебя… я буду самым плохим в целом свете. Не дожидаясь ненужного здесь ответа, Асааранда Адаар впервые по своей воле опускается на колени перед другим мужчиной.***
Дориан — разный. Остроумный, язвительно-колкий, горделивый; чудесно скрывающий смущение так, что выдает его, по правде, еще больше. Нежный и бешено-страстный; задумчивый; увлеченный; растрепанный ото сна. В Дориане нет той нарочито подчеркнутой холодности идеала, которая часто проступает в манерах мадам де Фер — хотя, узнав ее получше, увидев едва сдерживаемые слезы над телом герцога Бастьена, Адаар может поклясться, что она не менее живая и теплая, чем иные в Скайхолде. Рядом с Дорианом уютно. Не спокойно — его кипучая деятельность, горящие глаза и быстрая речь, полная желания поделиться своими измышлениями и находками, не дадут ни скучать, ни лентяйничать. Каким-то чудом Асааранда убеждает его, что никогда не посмел бы предложить пустое развлечение да одни смятые влажные простыни. Просит выкинуть из головы недоверие и настороженность, уместные для случайных любовников, заверяя: «Мы не в Тевинтере, Дориан. И это уже большее». В ту ночь, боясь причинить боль по неосторожности, он отдает гордому Дориану право владеть собой; протягивает руку — и тот осторожно обхватывает узловатые некрасивые пальцы, относясь к ним с бережностью, более приличествующей для какой-нибудь святыни. «Не думай, я не предлагаю жить вместе», — строго изрекает тогда Дориан, но через какое-то время в комнатах Инквизитора становится подозрительно много книг на тевене и вдвое больше обычного записей. Магические расчеты и формулы, заметки о лучшем устройстве новой Империи, обрывки готовящихся речей для Магистериума — все это врывается шелестящим вихрем в жизнь Адаара, едва Дориан позволяет ему появиться в своей. Он любит работать в постели. «Твои перины куда мягче и удобнее моих», — объясняет он, но Асааранда видит истинное положение вещей: ему тут нравится. Комната вполне просторна; с балкона открывается величественный вид на горы и высокое ледяное небо. И еще, пожалуй, это самое тихое место в Скайхолде. Порою случается так, что чернильные пятна соседствуют на простынях с белесыми, а исписанные листы, которые в голодной спешке не успели убрать, оказываются помяты и сбиты к изножью широкой кровати. Дориан потом ругается — без злости — и новым утром старательно переписывает испорченное, непременно дополняя хотя бы парой новых абзацев, а иногда и страниц. «Ты вдохновляешь на свежие мысли», — слышит Асааранда, когда неизменно находит единственный свой стол занятым. На полу, впрочем, тоже удобно разбирать письма: шкура огромной медведицы, убитой в Изумрудных Могилах, служит отличным теплым ковром. Больше, чем работать в постели, Дориану нравится читать в ней обнаженным при жарко пышущем камине; правда, дозволяет себе подобное он только ближе к вечеру: в покоях Инквизитора днем то и дело снуют служанки. Некоторые проказливые девушки иногда приносят горячий обед к дверям, стучат, а если слышат шаги с той стороны, припускаются что есть духу по лестнице, только цокают каблучки по древним камням. Пару раз они застают так Дориана — почти одетого, но совершенно чудесно взлохмаченного и разгоряченного недавней близостью; пару раз — Асааранду, голого по пояс и запутавшегося рогами в задравшемся отложном воротнике. Лелиана как сенешаль Скайхолда обещает разобраться и впредь подобного не допускать, но особо упрямым девицам никто не указ. Они, конечно, затихают на время, но, когда Адаар, задержавшись за работой или встречами знатных гостей, приходит в кухню в поисках ужина, ему подают трапезу с неизменным хихиканьем и тихим, но весьма нескромным обсужденьем за чисткой котлов, а везде ли милорд Инквизитор такой большой.***
Дориану нравится неспешно изучать его шрамы; после — расспрашивать. Отметин с зарубцевавшейся кожей не так много, историй — еще меньше, но внимательно выслушивают каждую. «Ты полон загадок, аматус», — последнее слово, протяжное, сказанное с какою-то особенной нежностью, отзывается беспокойным стуком где-то за грудиной. След от петли он находит не сразу, много позже их первой ночи. Это происходит случайно: одним ранним утром Асааранда садится за отчеты, на которые вечером не хватило сил; разбирает их полулежа, откинувшись на подушки, а Дориан, удостоверившись, что в бумагах интересного мало, отвлекает его лаской: ведет кончиками пальцев от ключиц — выше и замечает темную полосу. — Ты поэтому не снимаешь платок?.. Адаар вздыхает и отворачивается, откладывает работу, пообещав себе закончить потом или осторожно попросить Жозефину поведать о сути многочисленных посланий. — Поэтому. — Красноречив, как и всегда, — Дориану совсем не нравится объяснение, и слово за слово он вытаскивает не лучшую историю в инквизиторской жизни. — Так, в общем, Шокракар, кроме командира, стала моей… третьей матерью, если подумать. И посчитать ту, что меня родила — она, кажется, вообще мало что понимала в заботе о детях. Моим сестрам хотя бы повезло чуть больше — может, потому что родились девочками. На последних словах Дориан заметно оживляется: — И сколько вас всего было? Аса сбивает свое покрывало к изножью и быстро одевается, после впуская в комнаты свежее дыхание гор. Дориан почти тут же зябнет, встает — свежие еще простыни поскрипывают — и прижимается со спины. Такое невозможно вынести: Асааранда торопливо расстегивает только надетую рубашку, едва вобравшую его тепло, и накидывает возлюбленному на плечи, заключает с привычной осторожностью в кольцо сильных рук. — Когда я ушел, у меня было четыре сестры. Хиира, Абан… Кост и Асала — ей, кажется, только исполнилось в тот год два. Хиира не намного младше; она, наверное, меня еще помнит, про остальных не могу сказать… Я ведь почти не показывался дома, жил при церкви. Может, появились еще. А ты… — Единственное разочарование славной четы Павусов. В высшем свете Тевинтера не принято иметь множество отпрысков. Итак. Аматус. Я едва не потерял эту важную мысль, потому выслушай меня очень внимательно. Не прячь от меня больше ничего. — Хорошо, — обещает Адаар — пожалуй, слишком поспешно, чтобы Дориан ему поверил; отыскивает другое платье и сбегает. Это, пожалуй, единственное обещание, которое нельзя выполнить; но если так все же случится… Дориан, верно, будет потерян для него навсегда. В жизни Адаара неприглядного было через край. Пока он заставляет себя об этом не думать, а чтобы развеять дурные мысли, идет ненадолго в часовню. Молитва помогает; мать Жизель после случившегося меж ними разговора вновь встречает теплотою во взгляде и добрым словом. Она права, как и Коул: он так и не научился отпускать прошлое, выдирать с мясом боль; это, словно тяжелые гири на ногах каторжан, тянет его в липкий мрак нелюбви, душевного нездоровья и лишних сомнений. Спасение его — Дориан. И гибель, если верить давнему пророчеству ривейнки в доме терпимости — тоже.***
Несмотря ни на что, он доверяет Адаару себя. Настаивает, отметая одно осторожное возражение за другим; сердито шипит во время слишком долгих ласк, подгоняет, умоляя сквозь редкие стоны прекратить аккуратничать и дать наконец волю своей природе. Наутро — вопреки слухам об изнеженности и лени, встает он рано, лишь в особые дни позволяя себе остаться в постели подольше да отправить Асааранду принести завтрак, — он разглядывает следы с неподдельным интересом… и клянется возвратиться к себе со всеми вещами, если вечером подобное не повторится. Аса старается. Дориан, потягиваясь, перед сном благодушно сообщает, что с решением своим повременит, а наутро возвращает все сторицей; так, что непривычную походку Инквизитора замечают даже советники. Жозефина, оказывается, краснеет очаровательно.***
Дориан искренний и настоящий под своими сверкающими мантиями. Навещая чудесного подаренного жеребца — наречен тот сложным тевинтерским именем; Асааранда повторяет без запинки раза с третьего — он привыкает к грубоватой симпатии Адаарова оленя: к теплому дыханию в лицо, к влажному носу, что неизменно превращает старательно уложенную прическу в самый настоящий беспорядок. Аса сует маралу стащенное с кухни яблоко; тот берет осторожно, ест, а после с коротким трубным ревом склоняет голову — этот варварский перестук рогами приводит Инквизитора почти в детский восторг. Дориан тоже невольно начинает улыбаться. Адаар подмечает, настойчиво всовывает ему в руки еще одно яблоко, поменьше прежнего. — Теперь твоя очередь. Давай, Анаан будет рад. — Значит, только на это я и гожусь, аматус? Доставлять радость авварским оленям?.. — Ну… тогда буду рад я?.. Марал радостно хрустит угощением и в благодарность толкает мордой Дорианово плечо.***
Дориану интересен и потрепанный томик Песни Света с неуклюжими детскими каракулями: его вытащили из-под завалов Убежища; ныне Асааранда с ним не расстается. На последней странице — кривоватый рисунок Андрасте в огне. — Ты, оказывается, загубил талант художника, — выносит вердикт Дориан. — А-а, это, — Адаар занят сочинительством очередного письма к знатным союзникам Инквизиции, а потому отзывается не сразу; подходит, смотрит из-за плеча, — нарисовал… за день до… — Дориан понимающе кивает. — Перечитал вчера — не нашел нигде, что Андрасте осуждает любовь двух мужчин. Мать Жизель, между прочим, теперь тоже того же мнения: но только, если речь о нас. — Мудро, — соглашается Дориан. — В который раз поражаюсь твоему умению влиять на людей. — Сейчас-то ответ «Я Инквизитор» ты примешь?.. — улыбается Асааранда и едва не делает в конце письма здоровенную кляксу. Впрочем, сейчас он счастлив, а это важнее недовольного лица какого-нибудь напыщенного лорда, который получит не самое аккуратное письмо. — Пожалуй, — отвечает Дориан и возвращается к своим записям, читая самое важное вслух. Адаар, закончив дела инквизиторские, внимает. Он научен быть хорошим слушателем.***
— Я хотел бы познакомить тебя с Вало-Кас когда-нибудь, — признается однажды Асааранда. — Поворчали бы, конечно, но приняли. Если Шокракар начнет меня таскать за рога, как неразумного имекари, — сделай милость, отвернись, пожалуйста. — И что же, не будет никаких острот о том, что хотя бы кому-то из ваших удалось захватить Тевинтер?.. — Будут. Еще как будут. Но они хорошие. Они моя семья, Дориан. Письмо о проделанной Вало-Кас работе для Инквизиции зачитывают по очереди. На описании злоключений эльфа-агента Лелианы, которого сперва выкрасили в серый цвет и поставили на ходули, а потом, отчаявшись, просто запихнули бедолагу в общий сундук, Асааранда сгибается пополам от хохота; стучит кулаком по колену — совсем по-варварски. — Умеет же Шокракар!.. Как будто сам с ними был!.. — Не позовешь их в Скайхолд?.. — Звал, — тут же мрачнеет Адаар, — сказали: придут, если совсем туго станет. Ты, говорят, важная шишка среди церковных бас теперь, вот и лишний раз за нас помолись. Я… каждый день… — Верю, — просто отзывается Дориан и легко сжимает его руку. Это стоит тысячи слов.***
Все хорошее имеет дурное свойство заканчиваться внезапно: так же, когда яркое летнее солнце закрывают вдруг грозовые тучи. Размеренная жизнь с редкими выездами, чудесными вечерами за партией в «Королевы» и рассветами, разделенными только на двоих, оказывается сметена волнительными известиями о приглашении на предстоящий бал. Инквизиция едет в Халамширал.
