Записки об Инквизиции: острые уши, острые рога

      — Ты не слушаешь меня, da’len, — Хранительница Дешанна щелкает пальцами у него перед глазами и разочарованно качает головой. Анаитар вздрагивает, смаргивая видения часто-часто, и виновато смотрит на белое пламя, вспыхнувшее на ладонях, — очертаньями оно напоминает распустившийся бутон неведомого цветка. Огонь теперь часто рождается сам по себе, будто силится отогреть маленького Первого, у которого внутри есть место лишь холоду и пустоте.       — Хранитель всегда чуток, всегда слушает. Отчего ты такой?.. — добавляет она с укором, полным горечи, и укладывает руки перед собою, устраивая удобней на острых мословатых коленях.       Анаитар не знает, что сказать. Только опускает голову ниже и дает волю слезам, заваливаясь Хранительнице на ноги. Ему все еще снится та поляна у взгорья, отец и мать — то, что оставил от их тел демонов виверн; и чешуйчатая тварь с расчерченными в алые полосы боками на острых камнях. Взрослые не подпускают его близко, Хранительница прижимает рыжую вихрастую голову к своему бедру, отворачивая властной рукою, но он видит все до последней раны. Видит и развороченное нутро, и белые кости с глубокими отметинами от клыков. Он кричит, как тысяча сов Фалон’Дина в ночи, воет, будто загнанный в западню Фен’Харел, и упрямо старается вырвать ладонь. Хочется подбежать, окунуть руки по локоть в это разлившееся повсюду красное, пахнущее железом, — иначе никак не поверить, не принять за правду; но кто позволит?.. Над родителями роятся черные жирные мухи, садятся на остекленевшие глаза, ползают по свалявшимся от крови волосам. Анаитар потом не спит много ночей, потому что они жужжат в его голове и лезут, невидимые, в лицо, щекочут противными тонкими лапками, будто он тоже — мертвый. Хранительница не хочет о них слушать и трижды в день дает галлье молоко с горьким сонным отваром. Мухи больше не прилетают.       В наследство Анаитару остаются сломанные луки в засохшей крови, непоседливая маленькая Эллана, хнычущая весь день и всю ночь, да большой аравель под красно-синим полосатым парусом, с которым десятилетнему мальчишке непросто сладить на переходах.       — Я понимаю твое горе, и мое сердце с тобой, da’len. Но на твоих плечах будет весь наш клан, будет не один ребенок, потерявший родителей-охотников. Если ты сломаешься, как тростник под порывами сильного ветра, если дашь скорби пожрать тебя — она хуже любого виверна, она не оставит от тебя ничего — наш клан погибнет. Ты должен учиться дальше, должен пройти свой Vir до конца. Я дам тебе трав, и мы продолжим.       — Не хочу трав!..       — Тогда держи огонь скрытым и слушай мои слова. Хороший Хранитель должен чувствовать…

***

      — Твое чувство Тени все лучше, — говорит с похвалою Солас и закладывает руки за спину в жесте довольного наставника. Подходит по хрусткому, искрящемуся снегу к самому краю простора, устремляет спокойно-строгий взгляд на неприступные пики Морозных Гор. В Убежище-которого-нет они встречаются уже не одну ночь подряд. Анаитар — не сомниари из древнего Арлатана, но по проторенной лишь для него одного дороге способен добраться туда, где чужим любопытным ушам не подслушать их разговор. Какое место сгодится для этой цели лучше, чем Тень?..       Солас не похож на Хранительницу Дешанну: не поучает, но учит, и Лавеллан благодарно ловит каждое слово и жест, схватывает почти все на лету или же повторяет упрямо до тех пор, пока не выйдет. Он жаден до новых знаний и требует от себя совершенства, толком даже не умея объяснить, почему так суров к самому себе, если речь заходит о магии.       — Когда я закрываю разрывы, я могу навредить духам? — спрашивает однажды Анаитар, пробравшись к Соласу тайком, в тенях — прибыли знатные гости, Жозефине немедля нужен Инквизитор. — Я тут подумал: они наверняка интересны им… как окна, через которые можно взглянуть на наш мир. Я не хочу причинять боль тем, кто не желает ее мне, — добавляет он торопливо, — научи меня лучше чувствовать Якорь! Пожалуйста, hahren! Обещаю: никто не узнает!..       Солас улыбается одними краями губ, чуть вздергивая их.       — Неужели я выгляжу так старо?.. — Анаитар заливается краской и смущенно отводит взгляд, в волненьи теребя край бархатной парадной куртки. — Необычная просьба, но… полагаю, я сумею помочь.       — Это не потому, что ты старый, а потому, что мудрый, — находится Инквизитор, а у самого все еще горят румянцем впалые щеки. — Даже наша Хранительница… она совсем другая… Когда мы начнем?.. Сегодня, пожалуйста, сегодня!..       Он — сияющий факел во тьме невежества долийцев, суетящихся на пыльных обломках туманного прошлого; он — губка, жадно вбирающая знания, и старая магия послушно отзывается на слово и жест, на малейшее движение мысли. Умное и живое юное лицо его уродуют знаки Джуна, но Инквизитор ничуть не похож на раба. Только не на обычного долийца. Неудобный, неподатливый, полный гордого жизнелюбия, слишком любопытный — для клана Лавеллан такой Первый не был ни благословением, ни залогом будущего процветания, потому от него поспешно и в страхе избавились. Анаитару следовало бы родиться много, много раньше и совершить иные дела… Но такие мысли Солас, конечно же, держит при себе.

***

      — У тебя нет валласлина, — со всей серьезностью изрекает Инквизитор в один пасмурный, неприветливый и холодный день — в такой Скайхолд похож на усталого серого зверя, что прячется в норе от затяжного дождя. Анаитар сидит на краюшке стола, качает ногой туда-сюда, некстати переняв это раздражающее дурачество у Сэры, и поглаживает льдисто-голубой осколок, привезенный из Западного Предела, — тот гудит неясной магией, чуть покалывающей пальцы. — Ты не из городских и уж точно не долиец. И знаешь ужасно много… всякого. Вот что, hahren. Я знаю, кто ты.       Солас оборачивает к нему лицо, не пряча улыбку, но не отрывается от своих трав — берет новые и аккуратно мельчит в обсидиановой ступке.       — Очень хотел бы услышать твои измышления.       — Таких знаний нет ни у одного Хранителя. Это раз, — загибает пальцы Лавеллан. — Я был на одном арлатвене, Хранительница взяла меня с собой; слушал их… мудрость, — тут он кривится. — Даже они все не смыслят ничего в той магии, которой ты учишь меня.       — Это… редкие и забытые знания, — объясняет терпеливо Солас, но в речи его все же невольно слышатся строгие наставнические нотки — почти, как у Хранительницы. — Твои сородичи полагают, что в Тени есть место лишь демонам, и часто духов — ошибочно и несправедливо — причисляют к ним. У меня нет их страха, но есть желание учиться у тех, кто куда мудрее любого из живущих.       — Не перебивай! Пожалуйста, — добавляет тише Анаитар и напускает на себя напыщенно-важный вид, как у какого-нибудь орлейского ученого. — У тебя чистое лицо и никогда не было валласлина — это два. Если, конечно, ты его не свел… Тогда остались бы шрамы — не знаю, есть ли такая магия, чтоб без следов… В Круге ты тоже никогда не был, в Кругах такому не учат — я спрашивал Дориана и мадам чародейку, они только плечами пожали. И… я все понял.       Солас отставляет в сторону свои приготовления к настоям для бдения в Тени и пристально смотрит в глаза чистой морской волны. Хитро щурящийся Анаитар встряхивает рыжей копной и широко улыбается — точь-в-точь его фенек, когда довольный и сытый.       — Ты — древний, вышедший из утенеры! Из-за Бреши, это же был такой выброс!.. Может быть, и других тоже разбудило?..       — Отличное предположение. Даже неловко возражать, — Солас теперь не улыбается, но глаза у него теплые-теплые; Анаитар частенько видит их такими. — Я пришел к Убежищу еще до того, как она появилась. И это я не давал метке убить тебя, помнишь? Как бы смог я так быстро добраться, едва очнувшись?.. Передай пожалуйста вон те травы.

***

      — Передай мне травы, da’len, — просит Хранительница негромко и строго. В ее аравеле спертый, душный воздух; пахнет шкурами и сушеными цветами — этим запахом тут пропиталась каждая вещь. Дешанна с величавой неторопливостью связывает эльфийский корень в ровные пучки, и плетеные из крашеной галльей шерсти браслеты, чередующиеся с кожаными шнурками, шуршат и перекатываются на ловких, чуть тронутых уже морщинами руках.       Анаитар сидит против нее на старой линялой медвежьей шкуре, поджав ноги, и все его внимание занимают не целебные травы, но пестрые перья, которые утром ему отчего-то дал Мараэль, сын старшего охотника. Просто текучим быстрым жестом поймал его ладонь да сунул целую связку, когда они чуть не столкнулись у кромки лесной — аравель Хранительницы по просьбе ее всегда ставят в стороне от прочих.       Мараэль, если задуматься хорошенько, один не чурается Первого. Анаитару минуло уже шестнадцать весен, но в клане по-прежнему сторонятся его, сироты. Может быть, дело в магии, может быть — сам слышал, честно! — в расползшихся с того дня дурацких слухах о проклятии: ни с кем не было, чтобы родители погибли так ужасно в один день. На арлатвене, куда скоро отбудут с этой гостеприимной лесной земли, Хранительница станет говорить с другими о Втором — она сама сказала ему. У Лавеллан добрая слава, предложат хороших магов; может быть, даже таких, что старше и сильней его самого. Если он не будет послушен и усерден, Хранителем ему не стать, и все получит пришлый. Чужак. Анаитар… даже не знает, хочет ли он вести собственный клан.       — Da’len, ты расслышал меня? — повторяет Дешанна строже, и он наконец исполняет ее просьбу, виновато взглянув. Здесь душно и жарко, пахнет старостью и дурманом травяного сока, от которого плывет и кружится голова; а дети и молодые эльфы сейчас — на высоком обрыве, что зовут меж собой Клыком Фен’Харела, и ныряют в озеро, похожее в ясную погоду на огромный голубой глаз.       И Мараэль тоже там.       Анаитар по-черному завидует их свободе, но тут уже одергивает сам себя. Это недостойные мысли.       Хранительница отпускает его почти перед самым закатом, напоследок раскладывая перед собою аккуратные пучки трав и веля рассказать, что он помнит о свойствах. Прозрачно-белые цветы хрустальной благодати пахнут резко и приторно-сладко на весь аравель, стоит ему ненароком смять лепестки. Дешанна качает головою, прикрывает со вздохом глаза и дозволяет ему наконец уйти, объявляя, что более не призовет его сегодня.       Он знает: она недовольна.       Анаитара мучит желанье пробраться к обрыву, спрятаться в густом орешнике у другого края да подсмотреть, как веселятся те, на чьи плечи не ляжет горе и радость всего клана. Молодые крепко держатся друг за друга, они похожи на стаю пустынных фенеков, что живут пушистой кучей в большой норе; он же один, всегда в стороне, всегда отмечен думами, положенными будущему Хранителю.       Время утекает сквозь пальцы щедрым дождем из сухих семян, ощипанных с метелок высоких трав.       Почему-то ноги приносят его на поляну с галлами — вместо обрыва. Вечер дышит в лицо холодом, остывающим душистым лесом, но еще не так поздно, чтобы воротиться к загону, и Анаитар находит и Смотрительницу, и Эллану под большим раскидистым деревом. Сестра, замотавшись в шаль Смотрительницы Тирайи, точно в кокон, спит, устроив голову у нее на коленях, а та, напевая негромко, перебирает ее волосы прядь за прядью и цепко поглядывает на умных галл, разбредшихся по всей поляне. Их шкуры, цветом чистейший снег, отчетливо белеют средь темных стволов и сумеречного высокого неба, пересчитать несложно. У клана дюжина галл и еще полстолько; есть даже два золоторогих Hanal’ghilan. Хранительница говорит, что редкие звери — дар благосклонных к Лавеллан Творцов, ответ на ее молитвы. Если так, молитвы Анаитара слышит только беззвездная пустота, бездна, от которой помощь не приходит ни разу. Может, он попросту плохо просит.       Может, богам совсем ни к чему слушать проклятого.       — Первый, — кивает сдержанно Смотрительница и осторожно, но настойчиво тормошит Эллану за плечо. — Lethallan, lethallan, проснись. Твой брат пришел за тобой.       — Наи… братик Наи… — бормочет она сонно, дергает смешно босой ногою, высунув ее из кокона, и часто-часто моргает. После трет глаза кулачками, зевает, потягиваясь, и радостно щурит глаза — та же морская волна, едва ли темнее, чем у него. Эллана неловко выпутывается из шали, требовательно хватает его ладонь и ведет их к аравелю, только успевай за быстрым девчоночьим шагом. Упругие дикие травы, влажные от сумеречной холодной росы, хлещут безжалостно по ногам.       Кое-как откинув в сторону тяжелую занавесь, что цветом — темный болотный мох, — Эллана бежит к своей лежанке из шкур. Они старые, вылинявшие за много лет, плохо уже держат тепло, но все добыты родителями; оттого у Анаитара не поднимается рука убрать их или попросить с охотников новые. Спят они порознь, но если Эллане холодно или страшно, она приходит к нему, сворачивается дрожащим калачиком под боком: точь-в-точь лисенок в норе. Привычку эту в клане хорошо знают; взрослые — те, кому она верит, — так и зовут ее.       Эллане семь, она не помнит родителей: в год, когда все случается, сестренка встречает только первую свою весну. Анаитар всегда рядом с нею, если не занят с Хранительницей, — тогда за маленькой приглядывает кто-то из клана; Тирайя — чаще всех. Эллана, наверное, через год-два попросится к ней в ученицы, а взрослой возьмет себе валласлин Гилланайн.       Дешанна не спрашивает, кому из Творцов он готов вверить свою жизнь: боится его ответа, не догадываясь, насколько страшно и ему признаться в том же самому себе. Ни строгостью, ни увещеваниями веру в сердце не разбудить. Только не после того, как с молчаливого одобрения жестоких богов он остается сиротою, чужим, черной галлой в собственном клане.       Анаитар торопливо уходит в отгороженный закут, надевает домашнее: латаную много раз старую отцовскую рубашку, которая по-прежнему ужасно ему велика, — и, возвращаясь, вскидывает руку над выложенным в середине аравеля очажным кругом. Колдовское жаркое пламя взвивается рыжим лепестком высоко-высоко; Эллана заворожено ахает. Этот ритуал их странной маленькой семьи она видит каждый вечер, но всякий раз для нее — как первый. Огонь щедро делится с ними мягким теплом и светом, разгоняя холодную темноту. Мрак сворачивается черными кольцами по углам.       — Сказку, сказку! — просит Эллана и смотрит с мольбою, поджимая губы, точно вот-вот расплачется, если он тотчас же не начнет.       Анаитар берет свое покрывало — несколько неровно сшитых волчьих шкур — и усаживается рядом, раскладывая подле перья, гибкий прут и шерстяные нити — выйдет сестре подарок, а за работой и слова потекут. Мать была отменной рассказчицей, даже отец заслушивался, оперяя по вечерам стрелы; он же... ничего из тех историй не помнит уже, а на выдумку не слишком горазд. Только маленькую расстраивать совсем не хочется.       — Ну? Какую тебе? — спрашивает ласково, перебирая перья — на оберег должны пойти самые красивые, самые пестрые, чтобы злые духи боялись и не смели входить в беспокойный сестрин сон.       — Страшную, — жмурится довольно Эллана и с любопытной настырностью лезет под руку, высматривая, чем он там занят. Анаитар треплет ее по выгоревшей рыжине взъерошенных, растрепанных волос, вынимая травинки, поправляет теплое одеяло и, ненадолго задумавшись, начинает историю издалека:       — Однажды, в старые времена...       — Вечно у тебя все времена — старые, — недовольно дует губы Эллана, но тут же спохватывается и умолкает. Для хорошей сказки брату нужен верный настрой, мешать нельзя.       — Вот так. Не перебивай. В старые времена в одном далеком-далеком и древнем лесу, деревья в котором помнили еще прекрасный Арлатан, жил-был храбрый Охотник со своей женой — тоже храброй Охотницей.       — Они были как mamae и папа?.. — у Анаитара на миг дергается рука, оттого узел на прутике выходит слабым и рыхлым — приходится распускать и делать туже.       — Да. Конечно. Этот Охотник и его жена были в точности, как они. Эллана, я так и до рассвета не управлюсь, а ты уснешь и не узнаешь, чем кончилась сказка.       Сестренка понятливо кивает и тянет одеяло на подбородок и выше, до глаз, накрепко вцепляясь в обтрепанные края. Она боится, наверное, даже громко дышать, и в аравеле теперь слышно только, как потрескивает огонь, да скрипит суровая нитка в Анаитаровых руках.       — Охотник и его жена жили одни, без клана. Клан их погиб, а все потому, что те гордые эльфы не боялись Ужасного Волка и он, из страха за свой облезлый лживый хвост, извел их всех. Пал и Хранитель, и Сказительница, и другие хорошие смелые эльфы; не пощадил Фен’Харел даже круторогих галл, ведь были они друзьями и проводниками клану. Когда Ужасный Волк проскользнул в пустой аравель Охотника, понял он, что настиг не всех. Бросился в лес, в погоню — да увяз в корнях и буреломе темной-претемной чащи.       Охотник и Охотница к тому времени уже возвращались к стоянке с доброй добычей, как вдруг Охотница увидела на тропе мертвую дикую галлу.       «Это знак Гилланайн, — сказала она мужу. — Недобрый знак. Богов надлежит слушать. Не пойдем дальше».       Согласился с ней Охотник, ибо жена его была мудра и любима Творцами, и вернулись они к своему заветному месту — уютной сухой пещере меж корней могучего древнего дуба в сильвановой роще. Духи леса знали их, и деревья остались недвижны, встав на страже. Ночью же на ветвях того дуба заплакала по мертвым сова, верная спутница Фалон’Дина, и поняли они, что случилось страшное.       «Нельзя нам возвращаться, — решил Охотник, — спросим совета у богов, как быть дальше».       Охотница раскинула на плаще своем птичьи кости, черные перья воронов, крылатых теней Диртамена, и священные травы, а потом бросила их в огонь с молитвою о знаке, — умела она читать в пламени отголоски грядущего, дар этот получив от Силейз на свадьбу.       «Наш клан погубил Ужасный Волк, но мы живы, и Творцы милостивы к нам. Мы пойдем по солнцу и звездам, пойдем горами и болотами, и гиблыми песками, и будем идти так долго, что Фен’Харел никогда не сумеет прочесть наши следы».       — А когда будет страшно? — спрашивает шепотом Эллана, и Анаитар, отрываясь от работы, — ему остается только приделать перья, — хитро щурится:       — Думаешь, Ужасный Волк так легко отпускает добычу?..       Он ведет рукою, обращая раскрытую ладонь в сторону очага, — и пламя становится меньше, тише, падает с шипением почти в самые угли. Свет уступает теням; они тянутся из углов, сжимают черное кольцо вокруг лежанки, и Эллана, испуганно пискнув, ныряет под одеяло с головой. Анаитар терпеливо ждет, пока она вылезет. В передышку зато есть время придумать конец. Сердце делает не один десяток ударов, прежде чем в ворохе шкур осторожно показывается рыжая макушка.       — А что случилось с ними дальше, дальше?.. Как Фен’Харел их настиг?..       — Охотник и его жена исполнили наказ Творцов. Шли они не одну луну, путая следы. Взбирались на высокие горы, брели по колено в затхлой воде смрадных болот, утопали в горячих песках безбрежного пустынного моря. Наконец вошли они в старый лес на другом краю мира и там обрели новый дом. Было в нем много разных чудес, было много дичи, и казалось: беда отступила. Не знали они, что Ужасный Волк, не сумев добраться до них в той чаще, поймал за хвост маленькую ящерку и, грозясь съесть всех ее детей, приказал найти скрывшихся от его гнева эльфов. Ящерка незамеченной проделала с ними весь путь, а, спрятавшись в корнях неподалеку от охотничьей стоянки, позвала Волка.       «Я исполнила то, что ты хотел, Ужасный Волк, — пропищала она, — так сдержи и ты свое обещание».       Волк улыбнулся своей страшной, огромной пастью, зажмурил довольно все шесть своих красных глаз, похожих на тлеющие угли... и съел ящерку, как съел до того всех ее детей, только стоило ей уйти далеко от своего дома в старом трухлявом пне.       — А что он сделал с Охотником и Охотницей? — спрашивает тихо Эллана. Губы у нее дрожат; влажно блестят глаза — вот-вот расплачется.       — Волк знал, что добыча его хитра и осторожна, и знал, что Охотница — любимица богов, которых он обманул, и они не дадут обидеть ее. Тогда Фен’Харел решил сперва извести ее мужа.       Как-то раз одним солнечным утром Охотник, простившись с женой, ушел в лес. Взял с собою лук и короткий нож, помолился на перекрестье троп, как и следует, Андруил, чтобы та направила в цель его стрелы и выгнала на него обильную добычу. Ужасный Волк уже поджидал его у огромного поваленного вяза. Следил незримой тенью среди зеленых трав и густых зарослей, да так искусно, что даже этот умелый и удачливый Охотник не сумел услышать дыхание смерти, крадущейся за ним по пятам.       Зашел Охотник так далеко, как никогда раньше на заходил, и выскочила вдруг на него галла, только не простая, а черная, будто шкуру ей подарила сама ночь. Помутился разум у Охотника, погнался он за галлой и бежал много дней и ночей, не чувствуя усталости. Извел все стрелы, потерял нож, а галла все бежала и бежала впереди, точно дразнила; вспарывала землю лесную серебряными копытами. Наконец остановился странный зверь у горной реки, раздувшейся от обильных дождей. Там же и нагнал галлу обессиленный Охотник — босые легкие ноги его сбились в погоне в кровь, острые ветви исцарапали лицо и руки, в волосах запутались палые листья.       Подошел он к черной галле, коснулся обсидиановой шерсти — и не смог отнять руку. Попробовал высвободить ее второй — да только завяз еще сильней, точно ладони прилипли к засахарившемуся меду лесных пчел. А у галлы вдруг стало не два глаза, а полдюжины, и полыхнули они злым кроваво-алым огнем, и кинулась галла в бурную реку. Храброго Охотника сразу почти утянуло на дно, а камни коварных порогов так изранили его тело, что никто бы в целом свете больше и не узнал его.       Вот так, обманом и лживым обликом священной галлы Ужасный Волк настиг свою первую жертву.       — А Охотница?.. Как же она? Пускай mamae останется живой!..       — Ты сказала — «mamae»... — глухо шепчет Анаитар и невольно сжимает кулаки. Отблески пламени танцуют во мраке, бросают тени на лица и утварь. Огонь рвется из ладоней, и, кажется, поднеси он сейчас их к глазам, слезящимся предательски, — выжжет, оставив после черные страшные дыры. — Это была не mamae, Эллана. Mamae не забирал Фен’Харел. Ты хочешь узнать, как Охотница перехитрила Ужасного Волка?       — Хочу-хочу-хочу!.. — тут же оживляется сестренка, но ловит его взгляд и затихает, грустная.       — Охотница, как я и сказал, перехитрила Фен’Харела, хотя конец ее истории печален не меньше. Она ведь — ты помнишь?.. — тоже была храброй. Когда муж не вернулся вечером, она вновь разложила гаданье. Много долгих ночей просила ответа у перьев и трав, но лишь в тот день, когда Охотник сгинул в горной реке, боги открыли ей правду. И закричала она, словно раненая медведица, и поклялась земле и небу, и Эльгарнану, Отцу Всего, что не достанется Фен’Харелу. Взяла Охотница холст, надрезала себе ладонь и оставила кровавые отпечатки по всей ткани в знак того, что намерения ее серьезны, и нет у нее пути назад. Потом запалила на большой поляне костер, сняла свои траурные одежды и стала ждать Волка. Солнце прокатилось по небу дважды, и луна дважды сменила его, и на третье солнце пришел Фен’Харел.       Охотница посмотрела в шесть его глаз и вознесла такую молитву Силейз:       «Вот, госпожа моя, ныне стою я, нагая, меж Волком и пламенем, и нет страха в сердце моем, но лишь одно желание: пусть не получит он меня. Вверяю огню твоему тело мое, и да станет оно пламенем от пламени твоего, пожаром лесным, которого убоится и Ужасный Волк».       С гордо поднятой головою Охотница вошла в тот костер, и пламя обняло ее, как мать обнимает свое дитя. Взвилось оно к небу, выше самых высоких деревьев, двинулось, голодное и жадное, к Фен’Харелу. Не сразу послушались его лапы, оттого опалил огонь Силейз его серую шкуру. Перепуганным щенком сбежал Ужасный Волк в свое логово и долго еще зализывал раны, опасаясь творить зло Народу.       Если над рекой огонь разожжешь, ненадолго Охотник с Охотницей смогут друг на друга взглянуть, встретиться. Потому-то и нельзя до последних углей костер тушить, иначе разговор их прервешь, и не видать тогда удачи ни в делах, ни в охоте. Вот и все. Эллана?.. Эллана?.. Уснула...       Лицо у сестры спокойное, даже безмятежное, и сон, кажется, уже крепок — Анаитар легонько гладит ее по волосам, но Эллана совсем не чувствует на макушке его ладонь, только улыбается и обхватывает себя руками. Он заботливо разглаживает ее одеяло, подтыкая по краям, чтобы тепло держалось дольше, — и возвращается в свой угол. Повинуясь движенью ладони — со стороны оно кажется нарочито небрежным, но на самом деле лишь отточено за годы быть быстрым и выверенным, — огонь опадает послушно на дно очажного круга. Пламя друг ему, не слуга, а Хранительница пусть думает, что хочет.       От магического светляка, что цветом — молодая весенняя зелень под очнувшимся от зимней спячки солнцем, — болят глаза, и работа идет медленней. Пожженные грубые пальцы долго не могут завязать крошечные узелки на тонких очинах, а когда он справляется и окидывает плод труда своего требовательным взглядом, чуть прищурившись, замечает: вышло-то кривовато. Эллане все в радость, а вот ему не слишком нравится. Переделывать если… может и хуже выйти: нитки порвутся, перья по всему аравелю разлетятся… Решившись не делать более ничего, он осторожно подвешивает амулет у сестры над головою, и сам укладывается спать. Тощие потертые шкуры, все в проплешинах, неохотно и долго вбирают его тепло.

***

      Эллана просыпается еще до рассвета: Анаитар отлично слышит ее громкую возню и быстрый топот босых ног по холодным доскам пола, но это потому, что он, по правде, всю ночь и лежит так, с закрытыми глазами и гулко колотящимся сердцем, не проваливаясь глубоко ни в сон, ни в Тень. Смотрительница Тирайя не изменяет привычке выпускать галл из загона в предутренний сумрак, а сестренка всегда уходит вместе с нею, встретившись сперва в условленном месте. Перед тем, как выскользнуть наружу, в прохладу и туман, она подползает к его лежанке и обнимает крепко-крепко, прощаясь до заката — рыжие ее волосы, топорщащиеся соломой во все стороны после ночи, щекочут ему нос. С тяжелым гулким звуком хлопает входная занавесь, — и легкий сестрин шаг тонет беззвучно в густых цветущих травах. Из Элланы вышла бы отличная охотница — быстрая, ловкая, тихая, — как mamae, а может, и лучше, но Анаитар не может потерять еще и ее. Пусть возится с галлами; тут ей даже не придется хвататься за лук в случае чего — свирепые Hanal’ghilan любого обидчика стада поднимут на свои золотые рога.       Хранительнице отчего-то не до него сегодня. Она не дает ему поручений, не сажает за свои книги и записи, не велит идти к Сказителю или помогать кому-то из клана. Ее, кажется, волнует только грядущий арлатвен и долгий переход по враждебным шемленским землям.       Ей не до него, потому что она решает, у какого из кланов попросить Второго.       Анаитару нечем себя занять. На Клыке Фен’Харела вряд ли кто-то примет его в свою ватагу, подначивая прыгнуть в озеро-глаз. Старшие с недовольством покосятся на бездельника-Первого, покачают седыми головами — куда такому в Хранители?.. — да погонят от себя, чтоб не мешал. Если только… Эллана обрадуется. За галлами и так есть, кому присмотреть, а побыть с сестрою весь день, не только несколько кратких мгновений перед сном, — дорогого стоит.       Тирайя встречает его на полпути к пастбищу — взволнованная и злая, как Ужасный Волк, у которого серый лживый хвост накрепко угодил в капкан.       — Что ты наплел сестре?! — жилистая рука Смотрительницы смыкается в кулак на его грубо пошитой мантии. — Что еще за черная галла Фен’Харела?! Эллана перепугалась, убежала в лес, и, если с нею что-то случится — виноват будешь ты!..       — Что… что произошло?.. — у Анаитара перехватывает дыханье, холодеют непривычно пальцы, и от избытка чувств начинает мелко подергиваться ухо. Внутри точно обрывается что-то и падает в черную бездну нарастающего отчаянья. — Чего она испугалась?       — Идешь за мной, — строго приказывает Тирайя, и они едва не бегом возвращаются к галлам. Ничего страшного Анаитар на поляне не видит: галлы как галлы.       — Я хочу взять твою сестру в ученицы, чтобы, приняв валласлин Гилланайн, она так же заботилась о друзьях нашего клана, как забочусь я. И ты, Первый, об этом отлично знаешь! Зачем ты наплел ей про то, что Ужасный Волк может обернуться галлой?! Для чего?..       Злость вдруг оставляет ее. У нее подгибаются ноги, и она рушится в притоптанную траву, закрывая руками лицо. Плечи трясутся от рыданий.       — Если ты не скажешь, что случилось, я не смогу ей помочь, Смотрительница, — тихо говорит Анаитар и садится рядом, осторожно отнимая узкие натруженные ладони от заплаканного, ставшего вмиг некрасивым и красным, лица.       — Белое копытце… была на сносях дольше положенного — само по себе дурной знак. Когда я пригнала утром стадо, она легла… и не захотела подниматься, и брюхо у нее вздулось так, что еще немного, кажется, — и лопнет. Кое-как удалось мне отвести подальше Hanal’ghilan, покрывшего ее и волновавшегося за подругу, но одна бы я все равно не справилась. Только не в этих родах. Эллана...       — Ты заставила ее делать свою работу?! — вскидывается он, и пламя охватывает стиснутые до выступивших бледных вен кулаки, — Какие роды, Тирайя, Эллане только семь!..       Смотрительница не отвечает ничего, а Анаитар, огромным усильем воли заставив себя успокоиться, внимательнее приглядывается к стаду. Одна из галл толкает носом что-то недвижное в траве — то ли темно-красное, то ли вовсе… черное; затем поднимает голову к бескрайней небесной синеве — и кричит: трубно, пронзительно, со всей скорбью, на какую только способно лучшее из творений Гилланайн.       — Мать его вытолкнула уже мертвым, Первый, — тихо говорит Тирайя, голос у нее… какой-то бездушно-ровный. — Он задохнулся, вышел синим, почти что черным, страшным. Эллана, побледнев и попятившись, рассказала мне то, что рассказал ей на ночь ты.       — Она просила страшную сказку, — виновато бормочет он, а Смотрительница, оборачивая лицо, вдруг награждает его пощечиной.       — И теперь из-за этой глупой выдумки твоя сестра убежала в лес, перепугавшись так, что стала похожа на тень свою, и Фалон’Дин уже раскрыл холодные объятия вечности для нее.       — Я иду за ней! — Анаитар вскакивает и бежит со всех ног к аравелю, чтобы потом вернуться с посохом, коротким ножом и сбитым дыханьем. Тирайя провожает его злым взглядом, но в уголках глаз у нее все еще стоят слезы.       — Почему ты губишь всех, кто любит тебя? — шепчет она едва слышно, но он различает каждое слово. Это больнее пощечины. Анаитар отворачивается, натыкаясь взглядом на мертвого детеныша в траве, и только крепче сжимает посох. Лес обращается темной неприветливой стеною, лишь стоит ему оставить позади солнечный островок галльей поляны.       — Эллана! Эллана!.. — кривые острые сучья вцепляются в ткань, точно чьи-то злые пальцы, царапают открытые руки до кровавых полос. Лес не принимает его, противится самому его присутствию, ведь созидающая магия Хранителей не дается Анаитару, рассыпается бесполезными искрами или вовсе жжет пальцы. Лес боится огня — и равно с ним Первого Лавеллан, сделавшего пламя своим братом, своей кровью. Лес боится и не пускает его в свое зеленое сердце, но Анаитар упрямо продирается все дальше и дальше.       — Эллана!..       — Наи!..       Эхо шарахается от дерева к дереву, а затем… разлетается осколками тишины так же легко, как старая глиняная кружка. Анаитар шепчет молитвы Творцам, но боги глухи и не шлют ему знака. Тогда, остановившись подле одного бурелома, похожего на все остальные, как брат-близнец, он переводит дыханье и мрачно клянется обступившему со всех сторон лесу:       — Если ты не вернешь ее мне невредимой, я тебя сожгу. До черной золы, до последней ветки, до последнего корня. Эллана!.. — снова кричит с отчаянным надрывом.       — Мы уже почти вышли, lethallan, — слышится вдруг спокойное откуда-то спереди. — Давай еще раз позовем твоего брата?..       — Наи-и! — восклицает послушно Эллана, и силуэт ее мелькает совсем недалеко, кажется, — четыре десятка шагов через поваленные стволы и густой малинник. Рядом с нею — если коварный лес не исказил его голоса — Мараэль.       — Эллана, я иду! — Анаитар перемахивает через ближний поваленный ствол, раздирая подол мантии, спотыкается о корни и едва не летит в овраг, но все же удерживается на краю и несется с прежним отчаяньем на голос. Сестра замечает его, кидается навстречу — и Анаитар падает перед ней на колени, бросив посох, стискивает крепко-крепко в объятиях. Она неловко обнимает его в ответ.       — Пообещай мне… пообещай, что больше… никогда не убежишь!.. — просит он слезно, дыша загнанным зверем и не переставая гладить Эллану по растрепанным волосам, в которых запутались сухие веточки.       — Честно-честно, — соглашается со всей детской искренностью маленькая, а сама едва может сдержать рвущийся наружу рев. Тянет ладони вверх, умоляя взять ее на руки; она уже большая и тяжелая, и они растянутся наверняка после первой же коряги, но Анаитар не смеет отказать. Только не сейчас. После короткой возни Эллана устраивается на худом его плече и обхватывает шею тоненькими ручонками.       — Не теряй больше сестру, Первый, — с улыбкой говорит Мараэль. — Меня может рядом и не оказаться.       — Спасибо тебе. Я запомню это, сын старшего охотника, — в тон ему отвечает Анаитар, и Мараэль смеется открыто и искренне, запрокидывая голову. Темно-бурый рисунок стрелы Андруил тянется у него по всей шее и уходит куда-то за ворот куртки — интересно даже, насколько вниз?.. Мараэль старше на две весны, одну уже носит свой валласлин, и ему совсем не пристало возиться ни с проклятым Первым, ни с его сестрою, но он бросает охоту, находит Эллану, выводит к нему. Анаитар благодарен, только слова все глупые стрянут в горле.       — Прости… Анаитар, — поправляется Мараэль, а улыбка все так же блуждает на его губах. — Знаете-ка, что? Пойдемте до моего вылежня. Там и костер развести можно, и дичь кое-какая припрятана… Место тихое, красивое, над рекою. Поговорить, опять же, можно... Ты ведь расскажешь брату то же, что и мне, lethallan?       Эллане приходится вскоре слезть с Анаитаровых рук — корни словно нарочно цепляют его ноги, и он боится, что на следующем шаге вот-вот рухнет, а маленькая при том, не дай Митал, расшибет себе что-нибудь. Эллана, кажется, совсем не расстроена — братик Наи все же покатал ее на плечах — и послушно вкладывает свою ладошку в его, тут же смышлено подстраиваясь под шаг старших.       — Вылежень этот твой — что такое? — спрашивает Анаитар, слегка нахмурившись. — Ни разу не слышал.       — Убежище, укрытие… Да ты сам скоро увидишь, — уверяет его Мараэль и продолжает прокладывать путь сквозь чащу. Воздух, чувствует Анаитар, становится… легче, не таким сырым и хвойным, он уже не пахнет мхом и прелыми листьями, и… впереди вдруг начинает маячить просвет, а в нем — солнце и небесная синь. Мараэль убыстряет шаг, Анаитар с сестрою — за ним, и все трое наконец оказываются на высоком берегу. Клык Фен’Харела — в другой стороне, а тут нет никого и тихо — только журчит по камням река. Черная крылатая тень падает на них сверху, и, не успевает Эллана испуганно вскрикнуть, на запястье Мараэлю садится большая хищная птица. У нее медно-рыжие крапчатые перья, белые голова и грудь, цепкий и умный золотой взгляд.       — Ты меня благодарил, а надо бы Шема — это он Эллану в чаще углядел и меня на нее вывел.       — В нашем аравеле в достатке вяленого мяса, вернемся к стоянке — отсыплю ему, сколько скажешь, — серьезно обещает Анаитар, а Мараэль только насмешливо щурится.       — Лучше бы рыбы. Шем — скопа, он мясо не жалует. Ну, лети, ma falon, — шепчет он своей охотничьей птице, и та с гордым клекотом срывается с его руки в ясное небо. — Вот и пришли. Помоги сестре, тут ей нелегко будет.       Держась за цепкие корни — со стороны кажется, что кто-то набросил на камни огромную спутанную сеть, — Мараэль принимается спускаться с обрыва. Ветер и вода точно нарочно проделали в скале ступени, но как сумели: они большие, неровные, немного скользкие. Анаитару приходится слезать сперва самому, потом ловить прыгающую на руки ему Эллану, но когда они оказываются внизу, сестренка замирает с широко распахнутыми глазами… и выдыхает только:       — Как же тут…       Вылежень Мараэля — сухая пещера, устланная мхом и шкурами. С потолка свисают амулеты из перьев, клыков и вяленой шерсти — подношения Андруил; кое-где виднеются сушеные цветы-ягоды на длинных нитках. В середине выложен камнями очажный круг; угли слегка теплые, от них тянет дымным духом — Мараэль долго был здесь, прежде чем отправиться на поиски Элланы, затушил пламя не так давно. Мягкий мерцающий свет, исходящий от причудливой формы грибов, достает повсюду, оттого в пещере совсем нет места страшному мраку. Уют и покой — вот что сказал бы Анаитар, если бы кто-то спросил его, что такое долийский охотничий вылежень.       — Мое скромное убежище — ваше скромное убежище, — Мараэль ведет рукою, приглашая их внутрь, и тут же торопливо берется раскатывать теплые шкуры. — Поможешь с очагом?       Анаитар кивает слегка растерянно, но привычным жестом вскидывает руку — и золотисто-рыжее пламя взвивается к потолку.       — Красивый у тебя огонь, — замечает Мараэль без капли страха. Никто не говорил так об Анаитаровой магии — разве только… mamae.       — Обычно я слышу иное, — голос предательски дрожит, и Анаитар отворачивается, закусывая губу.       — А-а, не думай, lethallin, пускай завистники целуют Фен’Харела под хвостом, если не смыслят ничего в красоте, — весело добавляет охотник и идет к дальней стене: там из-под камней он достает припасенную добычу и даже кулечек со сладкими орехами в меду — для маленькой.       Мараэль тоже рыжий, — но не такой, как Анаитар и Эллана. Первый — пламя; его медные пряди опалены не огнем очага, но несут алый знак безжалостного лесного пожара; при особом свете они кажутся текучей кровью, льющейся с темени ему на плечи. Охотник — золото осенней листвы, чуть тронутое рыжиной после заморозков. Мараэль не глядит на Анаитара, как на чудовище, как на волка в галльей шкуре, пробравшегося в клан, чтобы творить зло. И… Мараэль красивый, и черты у него правильные; особенно нос — не чета Анаитарову, сломанному, уродливому и портящему его продолговатое худое лицо.       — Вылежень, — объясняет он серьезно Эллане, протягивая орехи, — это потому, что охотник… вылеживает здесь время перед тем, как на зверя идти. Проверяет лук, натягивает тетиву, оперяет стрелы, молится Андруил об удачной охоте. Видишь, сколько подношений я развесил, lethallan?.. Каждое — удачно добытый зверь.       — Тебя отец научил? — удивляется Анаитар, и Мараэль часто-часто кивает — точно этот вопрос он с самого начала ждал.       — Да нет конечно. Он быструю охоту любит, у него не случайно волк со щенячьих лет на это дело прикормленный. Про вылежень отец моей матери рассказал, так в его клане делали. Он, правда, свои мастерил все больше в палых стволах, в лапнике; на краткое время, словом, — потому как клан тогда подолгу нигде не задерживался, а сейчас вон сколько в одном месте стоим. Lethallan, отогрелась? — ласково спрашивает он Эллану. — Расскажешь брату?..       Сбиваясь и тараторя нещадно, маленькая рассказывает то, что Анаитар уже слышал от Смотрительницы — про мертвого детеныша галлы, про сказку.       — Так почему убежала?.. — Анаитар осторожно поднимает двумя пальцами ее подбородок, заглядывая в слезящиеся глаза.       — Она меня обругала, — добавляет Эллана совсем тихо, так, чтобы даже Мараэль своим чутким охотничьим ухом ничего не услыхал. — Сказала, что я трусиха и неумёха. Что наши галлы, если я стану за ними следить… все… умрут!.. Что я тоже, как ты…       Несказанное слово «проклятая» липко повисает на нитях мха.       — Эллане всего только семь, — мрачно объясняет Анаитар, замечая немой вопрос на лице Мараэля, — Смотрительница Тирайя заставила ее принимать роды у галлы, когда сама не знала, что делать. Детеныш… вышел мертвым, а она обвинила в том… ребенка! Великая Митал, я этого так не оставлю!..       Он мрачнеет, горбится и спрашивает в пустоту:       — Почему весь клан нас ненавидит?..       — Эй, — Мараэль хватает его руку, сжимает в своей — пальцы у него теплые-теплые и мягкие, хоть и мечены мозолями от лука. — Первый. Весь ли клан?..       — Он хороший, — Эллана цепляет другую Мараэлеву ладонь и пристально смотрит брату в глаза.       Анаитар опускает плечи, скрещивает ноги и, поерзав на шкуре, замирает, уставившись в огонь.       — Вот что. Если совсем тоска возьмет — приходи сюда, Первый. Ты мне в тягость не будешь, уж поверь. Добраться до вылежня легко. А идти нужно вот как…

***

      Мараэль говорит правду: от стоянки вылежень совсем близко, и Анаитар начинает часто приходить туда — когда один, когда с Элланой. Если на большом корне высоко над пещерой сидит Шем, цепко осматривая речные свои владения, — значит, друг его охотник внутри.       Мараэлю нравится огонь Анаитара и те вещи, которые он проделывает с ним. Пламя послушно танцует под отбиваемый ладонями ритм, вспыхивает загаданными фигурами: сокол, медведь на задних лапах, дракон… Неловкость первых дней исчезает, и теперь они говорят обо всем и никак не могут наговориться. Странное чувство… но Анаитар думает, что счастлив. И нужен кому-то, кто не требует ничего взамен.       В один из дней занятый оперением стрел Мараэль спрашивает:       — Верно я слышал, будто Хранитель должен знать все, чем живет клан? Не думай, не из праздного любопытства спрашиваю… Я к тому, что… пойдешь со мной на охоту, lethallin?       — Ты это всерьез? — удивляется Анаитар, сбивается в словах пламенного заговора, и огонь яркими брызгами опадает в очажный круг. — Какой из меня охотник? Я любого зверя спугну, — ему до парализующего ужаса страшно показаться единственному другу глупым, неумелым, обузой; словом, тем, кого Мараэль — хороший добрый Мараэль — непременно станет презирать вместе с днем, когда ему в голову пришла подобная мысль.       — А я сделаю так, что не спугнешь. Соглашайся, lethallin! Мне в радость будет, Шем крылья разомнет. Секреты свои покажу, — добавляет хитро, и Анаитар сдается.       — Славно! Встретимся тогда завтра, здесь же, как утренний туман спадет. Не люблю в туман на зверя ходить, Фен’Харел в это время следы лучше слышит. Туман для охотника — обманщик коварный, что Ужасный Волк… Смотри, не опоздай, а то без тебя уйду!..       Анаитар не спит полночи, ворочаясь на шкурах — под новыми жарко и душно: несколько таких из вылежня Мараэль просто сует ему в руки со словами, что Первый не должен ни в чем нуждаться, а те, линялые, что у них с Элланой в аравеле есть, пора уж давно выбросить. Весь ворох Анаитар сносит на лежанку сестре, а себе забирает лишь одну: волчью, серого меха со светло-бурыми пятнами.       — Надевай! — Мараэль, встречая его в означенный час на скале над вылежнем, кидает в Анаитара какую-то странную вещь, схожую с высокими поножами на длинных завязках. — На большого зверя идем, нужно запах скрыть. Спасибо, что трав до того принес — я заново в отваре обе пары вымочил, будем лесом пахнуть и никого не спугнем. Хорошо же придумал, а?.. Отец моей матери, не я, — поправляется тут же.       Ловко и споро обвязывает он свои сильные ноги. Закончив, опускается на одно колено перед Анаитаром и проделывает то же, видя, что Первый еще не управился, а время уходит. Анаитар краснеет до кончиков ушей и закрывает рот ладонью, чтобы не сказать лишнего.       — Ты… зачем? — выдыхает он, когда Мараэль поднимается одним текучим движением и оказывается перед ним, улыбающийся своими золотыми глазами. Охотник выше Первого на полголовы, но раньше это… не замечалось так.       — Время уходит, Наи, — серьезно отзывается Мараэль и отчего-то зовет его кратким именем, вот как Эллана, — время, а до солонца далеко. Зверя еще выследить надо.       Лес не любит Первого Лавеллан и боится, как боится даже самой малой искры пламени, но с ним Мараэль, его дитя, и лес расступается, не путая след, не цепляя сучьями одежду. За охотником поспевать тяжело — тот вынослив, быстр, ходит так, что не оставляет после себя даже примятой травы; куда до него Анаитару… Звериные тропы уводят к тонким прозрачным ручьям, неслышно шелестящим в траве, к невысоким взгорьям и впадинам — возвращаться к клану придется ой как долго, да еще и с тяжелой тушей на плечах.       — Солонец, — объясняет Мараэль вполголоса, — это такой огромный камень, с которого зверь приходит слизывать соль — она… вроде как лакомство. Мы там неподалеку заляжем и дождемся, когда явится. Я вчера тут был, вылежень делал — добротный такой, что зверь и не приметит. Если в лесу поменять что — зверь учует неладное и на то место, куда годами ходил, не придет больше. Так говорил отец моей матери, а лучше его… в клане и сейчас охотника нет. Он идет рука об руку с Фалон’Дином уж которую весну, но все его знания, — стучит он пальцем по виску, — тут, ничего не пропало.       В вылежне колко от нарванного лапника, густо пахнет хвоей и разнотравьем. Мараэль первым залезает под полог, Анаитар — неуклюже — за ним.       — Костер — нельзя, — остерегает lethallin, и Анаитар отворачивается смущенно — не считает же Мараэль его совсем за непроходимого глупца?.. Они греются друг о друга, прижавшись тесно-тесно и почти не дышат даже.       — Отомри, Первый, — негромко смеется Мараэль и хлопает его по плечу. — Зверь сюда так рано не ходит, еще успеешь без дыханья насидеться.       Снова становится тихо — это поначалу так кажется, на самом деле — лес живой и громкий, и полнится многими звуками. Мараэль делается непривычно серьезным, очерчивает двумя пальцами линии своего валласлина; последней из них — стрелу Андруил. Шепчет молитву едва слышно. Закончив, говорит так:       — Я прошу, чтобы богиня выгнала на меня зверя не молодого и не старого, такого, кто род свой уже не раз продолжил. Самок и детенышей никогда не бью, — за то боги и проклясть могут. Ну, и лук заговариваю, чтоб не подвел. Твой отец похожую молитву читал?       — Похожую, — тихо отвечает Анаитар, и они остаются ждать зверя. Вылежень теплый, уютный, его со страшною силою клонит в сон. Долгое охотничье бдение — не для Первого.       Мараэль расталкивает его, когда на лес наползают глубокие сизые тени. Анаитар дурно видит в темноте и наверняка пропустит самое важное, но слух его чуток, и он слышит зверя в тот же миг, когда Мараэль бесшумно натягивает тетиву. Размытый темный силуэт подходит к солонцу шагах в двадцати от них, вдохни неосторожно — и спугнешь; Анаитар — о Творцы!.. — даже не в силах вообразить, кто там, снаружи, и не разорвут ли их, если одна стрела не убьет зверя сразу же, наповал. Он видит, как сходятся брови на переносице у охотника, как он щурится, тянет тетиву еще немного на себя… Лапник на стенках вылежня навален так, что сквозь неплотно набросанные ветки можно просунуть не одну стрелу, а зверь не заметит. Анаитар не знает, сколько проходит времени, у камня ли еще их добыча, но тут Мараэль выдыхает беззвучно и…       Снаружи слышен только один негромкий трубный звук, полный краткого мига боли, после — глухой удар. Lethallin стремглав выскакивает из их убежища и, подскочив к добыче, гортанно кричит над павшим зверем в знак того, что охота удалась. Эхо подхватывает его клич, разносит по лесу, остерегая остальных его жителей: здесь благословенный лук Андруил, лучший из охотников Лавеллан.       Анаитар, выбираясь следом, едва не падает на руки, оскользнувшись на росистой траве, и тут же зажигает светляк. Белый шарик неровного пламени слетает с раскрытой ладони, кружит по приказу мысли над убитым зверем: тогда обоим отлично становится видно сизо-голубую шкуру с желтыми полосами, короткую жесткую гриву, почти прямые рога с одним лишь выгибом… и стрелу, вонзившуюся точно в глаз. Мараэль добывает — скрадывает, как говорят охотники — благородного рогача, здорового сильного самца.       — Это… — у Анаитара не хватает слов.       — Это просто навык, как твое пламя, — отмахивается от похвалы Мараэль и отчего-то насупливается. — Долго прождали. По сумеркам я эту тушу не потащу. Будь кто поменьше — мы бы с тобой не мешкали, сразу в обратный путь двинули, а тут вон… Ты знаки охранные поставить сможешь? И огонь нужен. Большой и сильный, чтобы медведь или кто похуже не сунулся.       — Будет тебе огонь, — у Анаитара сжимает сердце: его магия наконец нужна, — и он велит другу тащить валежник и крепкие сучья. Коли ладно сложат, взовьется костер их до неба.       Сперва рогача укрывают все тем же лапником — хвойный дух хорошо отбивает железистый кровавый запах, — и только после Анаитар призывает рыжее пламя. Огонь радуется щедрому подношению, весело трещит на ветках, тянется усердно ввысь, лижет преданным псом мажьи руки. Мараэль, с улыбкой поглядывая на него из-под прикрытых ресниц, забавляется с охотничьим ножом — короткими бросками вгоняет в землю перед собою. Они сидят рядом, почти касаясь друг друга плечами, и вдруг lethallin подается еще ближе.       — Понравилось?.. — выдыхает в самое лицо, а глаза у него — плавленое золото; таких ни у кого в клане нет. Анаитар цепенеет, завороженный, приоткрывает рот, чтобы произнести одно-единственное «да»… и чувствует дыханье на своих губах; еще немного — и они соприкоснутся. Мараэль пахнет лесом: свежей хвоей, сушеными травами, терпкими звериными тропами, оперением стрел и тугою жилою тетивы. Он так же внезапно отстраняется, смущенный, не знает, куда деть руки, и не придумав ничего лучше, тянет их обратно к огню.       — Ir abelas… — бормочет он, не подымая золото колдовских глаз. — Я не должен был… Этого больше не повторится, клянусь Митал.       Анаитар смотрит на него с нежностью, гладит натруженную ладонь — и дергает на себя.       — Я тоже… чувствую… что-то, — признается он, отчаянно краснея, — у меня ведь кроме тебя и Элланы… никого… Мар… пожалуйста… ma vhenan…       Губ касаются сильные мозолистые пальцы — на них все еще держится тень запаха звериной крови.       — У тебя нет валласлина, emma lath, я не могу… не посмею даже поцеловать тебя.       — Но я взрослый! Я ведь… сам прошу! — пламя танцует бешено, рвано, точно ловит ритм сердца Первого, точно дунь на него — и погаснет, сперва выплакав боль своего творца трескучими искрами. Отчаянный Анаитаров крик, верно, слышит весь лес.       — Я обещаю, — Мараэль, как и утром, опускается перед ним на одно колено, он серьезен и собран, будто на охоте, — когда ты получишь валласлин, тем же вечером… в вылежне... или где бы мы ни были…       — Ты обещаешь… этого мне довольно, — шепчет Анаитар и тянется за простыми объятьями. В них ему не смеют отказать.