1.4. Хранитель (часть вторая)
21 декабря 2020 г., 01:47
Хранительнице важно совершить ритуал до той поры, как придется сняться с насиженного места и уйти на арлатвен: позорно показаться там с чистолицым Первым. В день перед таинством Анаитар с самого рассвета сидит в ее большом аравеле и молится Творцам, не пропуская ни единого слова, отрешившись от мира, посторонних звуков и запахов. Это голодный день: Хранительница приносит ему лишь плошку родниковой воды, даже не отвар — больше ничего нельзя. Голод должен очистить разум, указать путь, но из-за него только кружится голова да ломит в висках. В бдении Анаитар проводит и всю ночь, а на рассвете Дешанна надевает своему Первому на глаза плотную повязку и, взяв за руку, торжественно выводит на середину стоянки, где все уже заготовлено.
— Сегодня умрет da’len и родится мужчина! — возвещает клану Хранительница. Тянет узел. Солнце путается в ветвях и прячется в листьях, играет озорными бликами на священной чаше с краскою — скоро в нее прольется его кровь. Хотелось бы знать, с чем ее смешают: он говорил не раз, что хочет себе валласлин цвета робкой весенней зелени: не слишком яркий, но заметный глазу.
Хранительница подводит его к сколоченному за одну лишь минувшую ночь столу, который покрыт медвежьей шкурой и который после, разломанный, пойдет на священный костер, куда будут сброшены и старые, детские Анаитаровы вещи. Кивком велят ложиться. Его валласлин несложен, не потянется с лица на плечи и грудь, но, по правде, Анаитар боится, что не сможет вытерпеть даже его без единого звука. Он бы попросил у Творцов мужества — только они никогда не откликаются на его молитвы, неужто сейчас услышат?.. Перед тем, как лечь, он замечает взволнованную Эллану, цепляющуюся за руку Мараэля; оба — в первом ряду. Ему нужно быть сильным хотя бы ради них.
На краткий миг на него переворачивается глубокою чашей синева неба, а после ее закрывает строгое лицо Хранительницы. Только сейчас видно, как на самом деле глубоки морщины на ее высоком лбу. Левую руку прошивает горячей болью от локтя до пальцев — ему пускают кровь и, когда в чашу натекает достаточно, затворяют рану целительным словом. Стоянку накрывает осязаемая, густая и тяжелая тишина.
Игла порхает безжалостной осой в пальцах Дешанны, жалит каждое мгновение без продыха. Закончив первую линию, она отстраняется, откладывает в сторону свой пыточный инструмент и возносит молитву Эльгарнану, Отцу Всего. Молитва — и передышка для творящей таинство, и важная часть его. Остальные подхватывают ее слова: все они кровно связаны с Анаитаровой болью, смертью мальчика и рождением мужчины.
Вторую молитву Дешанна возносит Митал-Защитнице, завершив новый завиток. «Защити нас, Митал!» — отзывается клан единою просьбою, и Анаитару кажется, что голос Мараэля звучит сейчас громче всех остальных. Он все так же стискивает зубы и кулаки — ногти раздирают до мяса ладони; когда он встанет, на тыльной стороне наверняка окажется много ранок-полумесяцев. Третья линия, третья молитва — тому из Творцов, чью метку Анаитар станет нести до самой смерти. Хранительница славит Джуна: в общем хоре голосов сильнее становится слышно Мастера, его семью и учеников — Джун благоволит ремесленникам, он дал Народу инструменты и научил обращаться с ними, создавать прекрасные вещи. Дешанна не слишком одобряет выбор покровителя: ему было бы лучше нести знак могучего Эльгарнана, чья сжигающая месть была бы созвучна с Анаитаровым пламенем, или знак сына его Диртамена — Первый жаден до тайн древности, нередко опасных и страшных; но он стоит на своем, и Хранительнице приходится уступить.
Ритуал кончается глубоко за полдень. Завершая рисунок, Дешанна легко касается его лба чистыми пальцами — чуть ниже кромки волос, где нет линий, — и благословляет громким шепотом:
— Да не услышит Ужасный Волк твоих шагов… lethallin.
***
— Если мне уместно спросить о таком, ma falon, — они с Соласом остаются одни в ночной дозор у лагерного костра, когда люди Инквизиции, Бык и Кассандра уходят спать, — почему ты носишь знак Джуна? Анаитар режет целебные травы, пальцами разминает упругие бутоны в плошке — словом, с полною самоотдачей готовится к новому дню и новым битвам, заготавливая основу под целебные зелья, потому отзывается далеко не сразу: — Что, тоже считаешь, что я выбрал неправильно? — голос Инквизитор силится сохранить ровным, но он все равно полон горечи и… какой-то полудетской обиды. — Эльгарнан или Диртамен? — Отчего же? — Солас, откладывает в сторону какую-то древность, найденную в руинах неподалеку от лагеря — Изумрудные Могилы бросают под ноги память об эльфийском наследии чуть не на каждом шагу. — Не знаю, кто сказал тебе такое, но их знаки тебе пошли бы менее всего. Митал. Или Силейз — она ведь тоже покровительствует пламени. — Я не хотел себе валласлин, — Анаитар вдруг вскидывает голову и глядит зло в темноту переплетения высоких крон, — не хотел принадлежать богам, которые никогда не отвечают даже на самые пылкие молитвы. Только клану… и тем, кто дорог. Ты говорил: раньше валласлин значил иное. Что?.. У меня на лице… клеймо, да? — догадывается он. — Как тавро у шемленской лошади, показывающее, кому она принадлежит? Ты поэтому — если он и был — свел свой? Можешь мой — тоже?.. — последний вопрос звучит шепотом, как будто, несмотря на слова свои, он считает даже тень подобной мысли ужасно кощунственной. — Ты быстро учишься, — ровным голосом, но с хорошо сокрытым довольством отвечает hahren. — Да. Когда-то все было именно так, и валласлин означал рабскую метку. Но… ты не ответил на мой вопрос. О Джуне. — Магия — такое же ремесло, как и прочие, — расспросы сейчас бесполезны и ничего не дадут, ведь иные тайны Солас стережет, как паучья королева — недавно отложенную кладку. Что же, раз так... Анаитар не хочет больше ни о чем говорить. Он желает учителю и другу мирного бдения, а затем уходит в палатку к Быку, спешно обнажаясь пред пологом — в черном бархате ночи и отблесках ослабевшего враз костра Инквизитор Лавеллан походит на белое пламя, пляшущее на костях поверженных врагов.***
Галлы, аравели, дети, галлы еще раз и снова, много галл — вот на что похож арлатвен, если бы кто спросил Анаитара. Клан прибывает одним из первых, сталкиваясь в пути, на одно солнце от условленного места, с Ралаферин: как и Лавеллан, они ведут порою дела с шемленами и славятся мирным нравом. Оба клана приходят вместе, вызывая тем немалые пересуды — если уметь слушать, можно узнать много нового. Общая стоянка — Анаитар обходит ее всю из любопытства, пока его не хватились, — напоминает разлегшегося на равнине многолапого зверя о тысяче глоток. В самом сердце пылает такой огромный костер, что на миг Анаитар ловит себя на озорной и почти недостойной взрослого мысли: совсем не сложно будет сотворить такой же. Галлы кричат и не слушаются Смотрителей — Тирайя в бессилье даже хватается за длинную хворостину, чтобы отогнать их молодого Hanal’ghilan от чужих самок, но вмешивается Эллана — храбро встает меж ними. Ласковым словом она уговаривает гордого сильного зверя уйти за ней, и тот слушается, даже лижет ей руки — пустые, без лакомства. — У этой da’len дар, — кивает один Смотритель другому, — Гилланайн благоволит ей. Пусть ваш Хранитель пойдет к их, спросит о девочке. У Анаитара холодеет все внутри. Это для чужих она благословленная богиней, а для своего клана — проклятая, приносящая несчастья и мертвых галл. Дешанна не раздумывая согласится ее отдать. — Пусть ваш Хранитель побережет ноги, — выступает он дерзко вперед. — Это сестра Первого Лавеллан. Моя сестра. И в чужой клан она не пойдет. Взрослые окидывают его с ног до головы откровенно неприязненным взглядом, но молчат. Первый — это не простой охотник и не ремесленник, Первый — будущий Хранитель, тот, кто уже неизмеримо выше них; рот ему так просто не заткнешь. Анаитар знает, что поплатится за это, но судьба Элланы важнее любого наказания. Другие кланы ждут два дня и потом еще столько. За это время охотники успевают нахвастаться лучшими историями, показать друг другу хитроумные ловушки, что ставят на больших хищных зверей, которых с луком скрадывать слишком опасно, и даже — Мараэль делится этой тайной, проследив за отцом — случить самых быстрых и свирепых своих волков. Смотрители, напротив, осторожничают: стадам нужна свежая кровь, но в другом клане могут нарочно не сказать о вздорном нраве самца или слабости самки — потому договоры редки. Эллана теперь не отходит от Тирайи, даже спит в загоне под открытым небом, укрывшись одной лишь шкурою. Анаитар заговаривает для нее пламенеющий камень — греет, но не обжигает; сестренка не выпускает подарок из рук. Когда наступает время Хранителям говорить друг с другом, Дешанна не зовет его с собою к костру, а идет одна: показать, что Первый у нее — дурной, и Лавеллан нужен хороший маг, что станет с почтением беречь наследие предков. После встречи стойбище затихает, присмиревшее, затаившееся; Анаитар, улучив верный миг, крадучись пробирается к наставнице в аравель: так, чтобы и свои не увидели. Ему нужны ответы. Сейчас же. — Почему?! — едва не кричит он с порога, отдергивая тяжелый полог — Дешанна знаком велит ему замолчать и манит рукою внутрь: чужим ушам не следует слышать ни слова. — Ты нагрубил старшим недавно. Сказал слово, над которым у тебя нет власти. Ты пока еще Первый, Анаитар. Не Хранитель. Ты не можешь решать, кто уйдет, а кто придет в клан. Мне выговорила за твое дурное воспитание Хранительница Тиланнен — как я могла показать тебя другим?.. Твои слова, поступки, даже мысли — все это влияет на клан, на его силу и место среди других. Или ты забыл, da’len? — Они хотели забрать себе Эллану, — он сжимает кулаки, но держит огонь в узде. Хранительница говорит «da’len», но он слышит запрятанное в тоне ее «len’alas lath’din». — Я ее не отдам!.. Мы — одна кровь! — Ты думаешь только о себе! — Хранительница, сверкнув глазами, повышает голос, негромко, но грозно. — О том, что хочет Анаитар, а не о том, что нужно Лавеллан! Это пустой Vir, я учила тебя не тому! Мой клан не повторит печальную участь Сабре только потому, что оба Первых оказались… с изъяном!.. — С изъяном, — Анаитар цепенеет, несколько мгновений катает это слово на языке, будто пытается примириться с ним, а затем разворачивается на пятках. — Хорошо же. Я услышал тебя, мудрая. Он бредет по лагерю бездумно, будто спит наяву. Ему бы пойти к их галлам, обнять Эллану и долго-долго сидеть с ней, заплетая косы под волшебные сказки, но ноги несут прочь, а куда — он не знает и сам. — Вот ты где! — Мараэль налетает на него случайно, а может, Анаитар сам сталкивается с ним ненароком, но lethallin цепко хватает его ладонь и ведет меж аравелей к огням. — Пойдем, пойдем, всех звали!.. — Это еще куда?.. — Мараэль не отвечает, только щурится хитро по своему обыкновению и стискивает крепче руку. Огни призывно сияют чуть в стороне от стоянки кланов, ближе к реденькому подлеску. На поляне веселятся молодые: прыгают через костры, пляшут под незамысловатую музыку самодельных флейт, что нещадно фальшивят, передают друг другу фляги с галльим молоком. У многих лица уже отмечены валласлином, но разве метка богов может помешать юности и отчаянному жизнелюбию, еще не настолько крепко отравленному взрослыми заботами?.. Их обоих почти сразу втягивают в круг танцующих, в беспорядочное движение то в одну, то в другую сторону, и круговерть не отпускает до тех пор, пока у них не начинают гудеть ноги. — Все... больше... не могу!.. — убравшись подальше, Анаитар падает в траву, раскидывает руки. Небо, большое и черное, высокое, ясное, глубокое, необъятное, звездное и такое далекое кажется пологом, который Творцы заботливо натянули над этой поляной, скрыв ее от посторонних глаз. В самом деле, это точно благословение богов, иначе давно бы сюда явились Хранители и старшие и погнали бы их всех Фен’Харелу под хвост. У Мараэля чудесным образом оказывается одна из фляг — из нее пахнет резко, lethallin кривится и не осмеливается сделать глоток. Анаитар по его примеру тоже не пробует и передает другим — флягу чуть не вырывают у него из рук. Жажда после бешеного, дикого танца сильна, но пробуждение с гудящей головой не стоит никакого мига веселья; достаточно и усталых ног. Здесь можно дышать полной грудью, здесь на плечах нет тяжести клана и его тревог, здесь никто не видит, что в высокой траве они сцепляют пальцы и держат так долго-долго, будто нет рядом никого из чужих, и они не на виду, а прячутся в каком-нибудь хитро сделанном вылежне. — Aneth ara, — рядом возникает — словно бы ниоткуда!.. — широко улыбающаяся девушка с валласлином Силейз. Юная: если и старше Мараэля, то всего на весну или две. Глаза у нее большие, влажные, черные, точно у галлы, — и добрые, правда, есть в них какая-то озорная хитринка. — Что так быстро выдохлись, а, охотники?.. — Из нас двоих охотник только я, — хмурится Мараэль, — и я не выдохся!.. А это — наш Первый. Первые до упада не танцуют. Ты-то кто? Из чьих?.. Новая знакомая движением глаз просит дозволенья устроиться рядом, и Анаитар рассеянно кивает. Торопливо, но осторожно они расцепляют ладони, так, чтобы девушка не заметила. Она чинно садится меж ними, оправляет платье, одергивая вниз подол — в скудном свете глянцевито поблескивает удивительной красоты вышивка: прозрачно-голубая россыпь хрустальной благодати, и цветы, как живые, как... только что сорванные. Дешанна — или любая из старших женщин Лавеллан — не преминула бы добавить, что искусные руки — дар Творцов за целомудрие и кротость. Анаитар бы про себя поспорил: взаправду обладай чужачка этими добродетелями, вряд ли бы так легко завела беседу с двумя юношами из другого клана. — Я Ниалле, — весело называет она себя, перекидывая тугую черную косу с плеча за спину. — Ниалле из клана Боранен. И я тоже Первая, но у меня еще в достатке сил для веселья. Пойдемте к кострам!.. Не боитесь же?.. — Кто, мы?.. Боимся?! — Мараэль ловко вскакивает на ноги, залихватски бьет себя кулаком в грудь. — Я Мараэль, сын старшего охотника из клана Лавеллан, я ничего не боюсь! Наи, идем! Покажем ей!.. — Без меня, — с печальной улыбкой отзывается Анаитар, но послушно встает, когда lethallin ставит его на ноги, подымая сильной рукой. — Огонь мой брат, моя кровь. Может обиду затаить. Прости, Первая, не по мне затея. — А если... — Мараэль шепчет ему на ухо совершенно безумную просьбу и смотрит в точности так, как его пернатый друг Шем, когда клянчит самые лакомые куски вяленой рыбы. — Пожалуйста, ma vhenan, я таким ведь больше ни разу тебя не увижу... — Я не буду прыгать сквозь огонь, — строго изрекает Анаитар, глядя на обоих, — но могу заклясть его, войти в него, и он не тронет меня. Этого будет довольно, чтобы доказать мою храбрость?.. С необъяснимой какой-то силою костры манят к себе молодых эльфов: они, словно бесстрашные ночные мотыльки, слетаются к ним танцевать на огненных языках. Самые смелые перелетают стелящееся пламя с гиканьем; девушки визжат — от радости и страха напополам. Ниалле доверчиво тянет ладонь Мараэлю, смотрит на него этим галльим преданным взглядом, собирает длинный подол в кулак, оголяя колени, — и lethallin не смеет ей отказать. Они ждут свой черед, а когда он подходит, разбегаются... и перемахивают далеко-далеко, почти врезаются в пару, что была перед ними. Ниалле цепляется одной рукою за шею Мараэля и тянет его вниз к своему лицу, смеется — так беззаботно и радостно, что Анаитарово сердце забывает сделать несколько ударов. Нет. Успокоиться. Что ему с того?.. Мараэля обнимает чужачка, чужачка, которую они больше никогда не встретят, это все из-за дикой и пьяной пламенной ночи; им с Мараэлем ни за что не дозволят быть вместе, и глупо лелеять в душе какую-то наивную детскую веру, и... — Эй, рыжий,— он вздрагивает, когда кто-то сзади без злобы и привычной по клану издевки толкает его кулаком в плечо. — Ты прыгать будешь или как? Где твоя пара? Анаитар не отвечает: зачем тратить на всех этих незнакомцев — знакомых на одну краткую ночь — драгоценные слова, что вскоре обратятся языками пламени и взовьются в черное бескрайнее небо?.. Он скидывает одежду небрежно и быстро, пока его не успели остановить, снимает плетеные амулеты с рук и шагает вперед, в угли, в стонущее от жара дерево, еще не мертвое, но уже почти отдавшее последние крупицы жизни огню. Сзади что-то кричат в страхе. Пусть. Для него сейчас в целом свете есть лишь один Мараэль. Пламя жарко дышит в лицо, целует сухо в ключицу, беспорядочно жалит тело, словно не понимая, отчего оно, одной крови с ним, странное, плотное и так не похоже на рыже-алые невесомые лепестки. Огонь тянется за его ладонями: вверх и вниз, в стороны; вспыхивает сильнее, повинуясь отрывистому приказу, рвется в небо вольною птицей, а потом... рассыпается звездопадом переливчатых искр. «Танцуй!» — кричит про себя Анаитар, и гордое сильное пламя в такт его движениям стелется по ногам, извивается рыжими и золотыми полозами, сплетенными меж собой воедино на змеевой свадьбе под ярым солнцем еще не угасшего лета. «Танцуй!» — полозы по велению мысли обретают драконьи крылья и иное, могучее четырехлапое тело, взмывают ввысь с беззвучным ревом. «Танцуй», — шепчет Анаитар, и вместо драконов его окружают галлы, тонконогие и смиренные, доверчиво тычущиеся носами в раскрытые ладони. Все это он проделывает, лишь изредка размыкая веки: внимание толпы сбивает, ошибка... может... обойтись дорого. Жадное дикое пламя пьет силы, вытягивая их из жил капля за каплей, Анаитар знает: почуяв слабость, огонь перестанет быть послушным; он иссушит его, сожжет кости до черноты, а тело обратит в жирный пепел. Огонь сильный, но он, Первый Лавеллан, сильнее. Ему достанет воли укротить стихию. Пламя дыбится стеной; лес боязливо стонет, скрипит стволами, плачет сорвавшимися с веток слабыми листьями. Звездная-звездная ночь застывает над поляной на полувздохе. Анаитар заклинает костровый жар в последний раз: волчья пасть хищно распахивается, пугая молодых эльфов, — и тает в искрах. Вот и все. У Мараэля в руках его одежда. Анаитар принимает ее подрагивающими пальцами, в следующий миг едва не роняет, и lethallin, видя это, твердой рукою отводит его, шатающегося, прочь. У Анаитара гудит в ушах, в голове, тягуче ноет где-то под сердцем, его мутит, точно от забродивших ягод: слишком много себя отдает огню. — Это... было настоящее чудо, — шепчет Мараэль в самое ухо и вдруг быстро целует за ним. — Ты... был настоящим чудом. К стоянке клана они с опаскою возвращаются под утро и порознь — как будто им есть, чего стыдиться, и одно лишь небо знает, как отчаянно хочется Анаитару… не только вместе смотреть на звезды.***
С того пламенного безумства проходит четыре бесконечно долгих и громких дня. Арлатвен течет мирно, даже несколько вяло; Хранители уже почти решили все меж собой. Многие кланы готовятся уходить, у Смотрителей прибавляется работы: нужно вовремя отделить своих галл от чужих, сосчитать стадо, подготовить тягловую упряжь для аравелей да проверить, чтоб была надежная и крепкая. Дешанна так ни разу и не зовет Анаитара с собой к вечернему костру. Время он проводит с сестрой, помогая Тирайе с галлами: если что не так, лучше пусть бранит его вместо маленькой. Эллана больше не просит вечерами сказок. Он видит Мараэля всего раз, да и то издали: подле него отец со своим ручным волком; на согнутой в локте Мараэлевой руке сидит Шем, вокруг собрались чужие охотники. Анаитару слышны обрывки разговоров, и становится ясна причина сборища: никто из них, следующих Vir Bor’Assan, не охотится с птицей, но всем любопытно, как делают это у Лавеллан. Один охотник, отойдя от остальных шагов на сто, не меньше, выпускает из хитрого силка маленького нага: вислоухого, розового, смешно шевелящего усатой мордочкой. Со всех своих толстеньких лап он шустро кидается к первому же замеченному укрытию, к зарослям, — но перед спасительным сплетеньем корней и веток на спине его смыкаются когти Шема. Наг верещит и бьется; скопа взмахивает сильными крыльями, поднимая его в воздух все выше и выше, выше деревьев, наверное, — и потом разжимает хватку. Анаитар ладонью закрывает Эллане глаза. Шем ловит каждую жертву, как бы хитро ее ни выпустили охотники, ловит, даже если срывается с руки в самый последний миг. Наградой ему становится любимое лакомство — Мараэль всегда носит на поясе мешочек с вяленой или копченой рыбой. Довольный собою, Шем победно клекочет и расправляет большие медно-рыжие крылья — размах у них такой, что двум мужчинам, стоящим на весьма почтительном расстоянии от молодого охотника, приходится спешно пятиться. Уважительно покивав головами, взрослые хлопают Мараэля по плечу, жмут руки его отцу и расходятся — только тогда lethallin отпускает друга в прозрачную высь. На миг их с Анаитаром взгляды встречаются. Глаза у Мараэля тусклые, неживые, равнодушные к похвале старших из других кланов. Его охота — таинство меж ним и лесом, совершаемое с благословения Андруил, а не эта вот... показная травля. Мертвого нага уносит в пасти их ручной черный волк, и даже издали видно, как быстро его морда на конце окрашивается в ярко-алый. Тем же вечером у загона появляется младший из сыновей Мастера, проворный и быстрый Айвел: старшие в клане имеют обыкновение гонять его с поручениями между собой. Анаитар вплетает в косы Эллане разноцветные ленты, подаренные ей доброглазым Смотрителем из Ралаферин, оттого отзывается не сразу. Айвел нетерпеливо перемахивает через ограду загона и встает прямо перед ним, согнувшись напополам после быстрого бега и уперев ладони в сбитые коленки. — Первый! Ты не слышишь, что ли?.. Тебя Хранительница у своего аравеля ждет! Говорит, ты с ней идти должен!.. — Отчего же не слышу?.. Слышу. Арлатвен почти окончен, а нужен я стал только теперь?.. — горько усмехается Анаитар, но занятье свое тотчас же оставляет и спрашивает ласково: — Давай я с солнцем продолжу, Лисенок? Могу вернуться поздно, ты заснешь уже. — А если не вернешься? — шепчет Эллана, оборачиваясь и сгребая в маленькие упрямые кулачки его мантию. — Не уходи... пожалуйста... Мне... страшно, Наи!.. — Я не дам им нас разлучить, — он прижимает ее к беспокойно вздымающейся груди, гладит по волосам, заглядывает в глаза — слезинки уже скатываются на сестрины щеки. — Никому не дам. Ни Хранителям, ни богам, ни самому Фен’Харелу, слышишь?.. Мне нужно идти, Эллана. Ложись. И ничего не бойся. Теплый камушек не потеряла?.. — Нет!.. — Вот и хорошо. Спи, маленькая. Ты проснешься, — а я уже тут буду. Хранительница встречает его молча, хоть и лицо ее недовольно: верно, прождала дольше, чем думала. Анаитар при чужих коротко кланяется и идет за нею, строго позади за правым плечом. Сердце колотится бешено: вдруг кто из Хранителей согласился только на обмен?.. Вдруг он... невольно солгал Эллане?.. Эти страхи, едва народившиеся, он отметает со злостью, пока они еще слабы и насквозь не отравили сомненьями его мысли. Бояться нечего: только последний глупец осмелится принять в свой клан проклятого. — Я решила: это будет честно, — вдруг оборачивается к нему Дешанна, когда до костра остается десяток-другой шагов, — честно показать тебе нашего Второго, прежде чем знакомить его с кланом. Я не попрошу тебя о многом сейчас, Анаитар, только о молчании. Переговоры были трудными, Лавеллан заплатят большую цену. У огромного общего костра вкруг сидят Хранители, их Первые и Вторые. Строгие, даже надменные у кого-то лица, прямые спины. От них веет силой, чем-то ускользяюще-древним и, конечно, — это Анаитар чувствует отчетливее всего — дыханием леса. Дешанна занимает свое место на пустой циновке, кисточки по краям которой окрашены в цвета клана, он, стараясь не выдать ничем охватившее его вдруг волненье, садится позади на голую землю. На него смотрят: во взглядах есть и любопытство, и неприязнь, и неравнодушие. Еще бы встретили его без интереса: Дешанна Истимиториэль Лавеллан приводит на общий сход своего дурного Первого, единственный — и последний — раз. Хранители говорят много и громко, часто перебивая друг друга. Говорят о шемленской кровавой смуте между магами и храмовниками — из-за нее приходится сворачивать с привычных троп и менять стоянки чаще обычного, нигде не задерживаясь подолгу; говорят о скудной добыче в лесах; о травле — кланы, кочующие по Орлею, нередко становятся мишенью для забав людской знати и их плоскоухой прислуги. Хранительница Тилланен, та самая, которая нажаловалась на него Дешанне, с искренней горечью рассказывает, как подлые шемлены в золоченых масках затравили собаками и перестреляли едва не половину их галл; а дикие, отловленные с большим трудом, никого не подпускают к себе, не признают упряжи и кусаются — вот почему их Смотрителю нужен помощник, вот почему маленькая Лавеллан, одаренная милостью Гилланайн, стала бы их спасением. Анаитар старается не упустить ни слова, хотя со стороны и кажется, будто он только отрешенно смотрит в огонь. Взгляд против воли снова и снова останавливается на недавней знакомой Ниалле. Та, как и он, сидит позади своей Хранительницы — такой старой, что в отсветах костра лицо ее больше походит на сильванову кору, чем на живую кожу; из-за морщин даже нельзя понять, чей валласлин носит глава Боранен. Ниалле, заметив, улыбается Анаитару одними глазами, осторожно и медленно кивает, а потом вновь напускает на себя холодно-величественный вид, точно шемленская королева. Наконец подходит их черед говорить. Хранительница ровным голосом сообщает собранию, зачем на арлатвен пришли Лавеллан. Анаитар замирает, не дыша: пламя, тягу к древней истории, неудобные вопросы и некрепкую веру в Творцов — все это ставят ему в вину таким тоном, что его пронзает отчаянное, безумное какое-то желанье войти сейчас в огонь и позволить ему отнять пустую, ненужную его жизнь. Чем быть униженным так при всех... да лучше б его забрал Ужасный Волк!.. С усильем он заставляет сердце стучать ровнее, молясь про себя всем богам, чтобы лицо не выдало мысли. Нет, он так не сделает. Смолчит и стерпит, подставит другую щеку — только потому, что там, за этим важным благочинным кругом, за наспех сбитой оградой галльего загона его ждет Эллана с не заплетенными до конца косами. Кто останется у нее, если Анаитар проиграет с позором своему малодушию?.. Кто останется у Мараэля?.. — Отчего ты так стыдишься его, Дешанна Истимиториэль? — спрашивает Хранитель, сидящий по левую руку. Он глядит на Анаитара с благодушным прищуром и перекатывает меж пальцами бусины охранного амулета. — Твой Первый с таким рвением защищал свою кровь, что клан — я уверен — станет защищать не хуже. Мое слово: ты несправедливо строга к юноше. Лавеллан не нужен Второй. — Когда это древо дерзости давало благие плоды?.. — скрипит старая Хранительница напротив, возражая. — Но оставим. Дело-то тут все в даре. Никакому клану с таким Первым не выжить, это всякий поймет. — Всякий, — важно соглашается Хранительница Боранен и трясет седой головою — жемчуг и убранные в железо звериные клыки перестукиваются друг с другом с диковинным звуком, звенят громче, чем трещит пламя. — Никакому клану проку с огненного плясуна не будет, — так что вот тебе мое слово, Дешанна. Дочь моей дочери, Ниалле, пойдет Второю к Лавеллан. Она молода и крепка телом. Не знала еще мужчины. И лес заклинает не хуже меня, а я уж хожу под солнцем Эльгарнана много весен. Возьмешь ее к себе в ученицы?.. Пообещаешь, что примешь, как свою кровь, и не обидишь ни словом, ни делом?.. — Возьму. И возьму с великой благодарностью. Даю тебе в том свое обещание: Ниалле, дочь твоей дочери, не будет принята Лавеллан как чужая. — Значит, решено, — старая Боранен довольно потирает сморщенные ладони и глядит на сход победительницей, будто в чем-то обставила их всех, а они и не знают. — Решено, — соглашается Дешанна. — Да благословят Творцы тебя и твой клан. — А теперь оба — кыш! — Ниалле проворно вскакивает, бормочет краткую молитву и послушно пятится в темноту. Анаитар медлит, бросает умоляющий взгляд на Хранительницу, но та лишь раздраженно машет рукой — уходи, пока не опозорил нас еще больше. От темноты колко в глазах, а может, это от слез. За спиною слышится быстрый упругий шаг, после на рукаве смыкаются тонкие девичьи пальцы. — Да стой же!.. — Ну, что тебе? — он вырывает руку и смотрит ей в глаза так, что Ниалле отворачивается, не в силах вынести взгляд. — Что тебе нужно от огненного плясуна?.. Думаешь, Творцы обделили меня умом, думаешь, я не понял, от кого мать твоей матери узнала?.. — Тише!.. Наи, я... — Не с-смей... — Анаитара трясет. Воздуха не хватает — будто кто-то одним ударом вышиб его весь из груди. Отчего-то в нем вспыхивает жестокая ярость, голодная, как пламя пожара лесного. Короткое имя — Ниалле запомнила, потому что так его назвал Мараэль, — предназначено только для близких, но не ей, не ей!.. — Не смей называть меня так. Ты ничего не знаешь. Можешь... радоваться. Ты все равно Первая. И будешь Хранительницей. — Я этого не хочу... И уходить в твой клан — не хотела!.. — голос ее начинает дрожать, Ниалле делает шаг назад и замирает посреди ночного мрака, комкая платье, безжалостно сминая чудесную вышивку, — куда только исчезает та веселая и смелая девушка, с которой Мараэль прыгал через костер!.. — У двух моих братьев... незадолго до арлатвена открылся дар. Они вырастут сильными мужчинами, сильными магами, они поведут клан. Женщины у Боранен... их... нас — используют как предмет торга в час нужды или рады выгоды. И я несу вину перед своей Хранительницей, как и ты, ведь я родилась не той, кого хотела видеть в преемниках мать моей матери, а твой дар сделал тебя черной галлой в собственном клане. Мы не выбирали это, не выбирали, кем родиться, не решали за Творцов, какая магия будет течь в нашей крови!.. — Ниалле вдруг хватает его ладони, впивается ногтями в пальцы — больно, но она держит крепко, не вывернуться. — Я клянусь в том Митал, что не хочу отнимать твое место Первого. Ты сильный, очень сильный, и огонь твой... красивей любого, что я видела!.. Ты теперь мой lethallin, а я твоя lethallan, и если уж все решили за нас... я хочу быть тебе другом. — Я не знаю тебя, — холодно отвечает Анаитар, и хватка тут же слабеет. — Не знаю — потому и не могу ни в чем клясться сейчас. Но я благодарен тебе за честность и запомню твои слова, Ниалле Боранен. Мне пора, сестра ждет. Они расходятся каждый в свою сторону — до рассвета Дешанна не станет собирать клан, а Ниалле проведет со своей кровью последнюю ночь, чтобы с первыми лучами распрощаться с ними и оставить прежнюю жизнь. Анаитар ловит себя на мысли, что как раньше... уже не будет. Никогда. Тела спящих галл, что похожи на одинокие сугробы, мирно белеют в загоне — они сбиваются в кучу, в кольцо лишь в морозные ночи, чтобы сберечь тепло. Эллану выходит отыскать не сразу — темной шкурой она укрывается с головой; маленькая обнимает зачарованный камень, прижимая его к груди, и тихонько посапывает — дыханье едва слышно. У бока ее, подогнув под себя тоненькие нескладные ноги, дремлет недавно народившийся малыш. Анаитар, сперва пригладив сестрины непослушные волосы, устраивается рядом, по другую сторону, кое-как — на голой земле холодно и неудобно, Эллана забрала себе и его шкуру тоже. — Наи-и... это ты?.. — бормочет сестренка спросонья и переворачивается на другой бок, цепляя взметнувшейся рукою лишь воздух вместо его одежды. — Я. Спи. Невысказанное «Я же обещал» повисает над загоном, прячась в кольцах туманной дымки.***
Когда он просыпается, солнце уже стоит высоко, Эллана носится наперегонки с галльим молодняком, а Тирайи нигде не видно. Значит, весь клан у аравеля Хранительницы, и Дешанна вместе с главою Боранен чествуют Ниалле, пришедшую Второй к Лавеллан. Анаитар уже знает ее, Эллана слишком мала, чтобы осознать событие — для старших в клане, конечно, не для него — и потому их не зовут, иначе Смотрительница подняла бы обоих еще до первых лучей. — Мне приснилось, что ты пришел на исходе ночи, — маленькая, запыхавшаяся, раскрасневшаяся от резвого бега и игр, вскоре оказывается подле. — Очень грустный. Сказал, что это ты, и завалился спать. — Тебе не приснилось, — качает головой Анаитар. Хлопает ладонью по земле, знаком прося Эллану усесться рядом и отдохнуть. — Что сказала Хранительница?.. Ты же... никуда не уходишь?.. Скажи, что не уходишь! — сестра требовательно хватает рукав и тянет на себя — хочет правдивый ответ вот сейчас, сейчас же!.. Эллана на диво тонко умеет чувствовать неискренность, от нее мало что скроешь. — Клянусь Джуном, чей валласлин на моем лице: не ухожу, — изрекает он со всей строгостью, но не может надолго удержать серьезное выражение и уже в следующий миг улыбается самыми краями губ. — Все непросто, Эллана... но нас не разлучат. Я ведь обещал. — Что — непросто?.. — не отстает она и требовательно заглядывает в лицо. К счастью для Анаитара, у загона появляются гости. Смотрительницу сопровождает Ниалле, а ее — еще трое взрослых, все мужчины. Один носит валласлин Гилланайн — значит, Смотритель из Боранен; другие — наверняка его кровь, лица похожи. — Кто это?.. — испуганно шепчет Эллана и жмется ближе к нему, косясь недоверчиво на чужаков. Тирайя, пропустив вперед своих спутников, указывает на молодого Hanal’ghilan, что отдыхает в тени у дальнего края загона. — Почему наша Смотрительница… показывает им Золоторожика?.. Большего ей не удается разглядеть — подошедшая Ниалле опускается на колени против нее, усаживаясь на пятки; уже виденным не единожды жестом разглаживает платье. — Здравствуй, маленькая Смотрительница, — улыбается Вторая открыто и искренне, но Эллана не верит, смотрит исподлобья, насупившись, как будто перед ней враг или страшный Волк из сказки. — Здравствуй и ты, Первый. Это сюда ты так торопился вчера, что и не попрощался толком?.. А, не отвечай. Встреть я вас порознь, тут же бы поняла, что вы — одна кровь. Похожи очень. Как тебя зовут, da’len? Эллана все еще щурится недоверчиво. Ей хочется скрыться куда-нибудь от пытливых темных глаз, но, не придумав ничего лучше, она зажмуривается и прячет лицо у него на плече. Анаитар осторожно гладит ее по волосам — он здесь, рядом, не даст в обиду. — Эллана, это Ниалле, наша Вторая с этого дня. Все хорошо, Лисенок, не бойся. Ниалле хорошая. — Тогда почему она привела чужих?.. — Эллана все еще дует губы, но отрывается от братова плеча и смотрит — по-особому, взросло; Анаитар знает, что невольно научилась у него, и теперь мало кто из старших может выдержать ее пронзительный взгляд. С дальнего края загона слышится трубный рев, и все трое тут же вскакивают. Hanal’ghilan, загнанный в кольцо, снова и снова подымается на дыбы, не дается рукам. Перед ним, закрыв путь, храбро стоит Тирайя, а был бы кто другой — уже лежал бы с дырою в груди, пробитой сильным копытом. — Не трогайте его!.. — Эллана рвется вперед, лишь в последний миг Анаитару удается схватить ее тонкую руку. — Пусти, Наи! Они же сделают ему больно!.. — Тише, — умоляет он ее, прижимает к себе, чтобы не могла ничего разглядеть, — тише, тише, тише... Так надо, Лисенок. — Зачем им Золоторожик?! — она всхлипывает, силится отпихнуть его руки, удерживающие ее, отчаянно царапается дикой лесной кошкой. — Что они хотят с ним сделать?! Наи, ты ведь Первый, скажи им, скажи!.. — Лавеллан заплатят большую цену, — бормочет он, вспомнив слова Хранительницы, а сердце рвется беспомощно из слабой груди, как и сестрино. Золотые галлы ценны: они дар Творцов, проводники, являющиеся долийцам в час нужды. За такого зверя не жалко и кровь от своей крови отдать. — С ним будет все хорошо, Эллана, — уверяет Ниалле. — У нас... у Боранен, — немедля поправляется она, — очень славный и заботливый Смотритель, и много девочек-галл. Золоторожику там понравится, обещаю! Hanal’ghilan на этих словах с какой-то обреченностью покорно опускает рога к земле — кольцо не прорвать, в сторону не отпрыгнуть; он в западне. Тирайя склоняется к его уху, гладит морду, успокаивая, — он зажмуривается, подставляясь ее рукам, но, когда то же хочет проделать другой Смотритель, — зло щелкает зубами у самых пальцев. — Каков упрямец, — устало выдыхает он и отходит на пару шагов. — Даст хорошее потомство, ясно вижу, но гордый… Такого от стада легко не увести... Дай мне терпения, Гилланайн, что же с тобой делать?.. — Эллана! Ты нужна здесь, da’len! Заставь его пойти! — Тирайе, верно, больше остальных хочется покончить с этим скорее, и в голосе ее не просьба, но приказ. — Иди же, — молит Анаитар и отпускает сестру, не смея последовать за нею. — Она справится?.. — тихо спрашивает Ниалле и в каком-то отчаянном жесте ловит его ладонь — пальцы у нее теплые и мягкие слишком — точно никогда не знали суровой работы. — Справится, — в тон ей отзывается Анаитар. — Гилланайн благословила ее своим касанием. Hanal’ghilan, завидя свою маленькую Смотрительницу, с горделивым спокойствием ложится обратно в примятую траву; дозволяет Эллане обнять его за сильную шею — руки ее никак не могут сомкнуться кольцом. Сестренка шепчет что-то, пряча лицо в завитках золотистой шерсти, и Анаитар мог бы без колебаний поклясться сейчас, что она горько плачет, прощаясь с другом — может быть, даже единственным для нее в клане. Ей не дозволяют остаться рядом надолго: взрослые нетерпеливы, оба клана вот-вот станут собираться в дорогу. Тирайя велит немедля подняться — Эллана, сверкнув глазами, не смеет ослушаться, лишь напоследок заклинает Золоторожика вести себя хорошо, она же за то обещает всегда-всегда его помнить. Только тогда Hanal’ghilan разрешает дотронуться до себя Смотрителю Боранен и, презрительно обнюхав его руки, с неохотою, медленным шагом отправляется к новому своему стаду. Возвратившись к Анаитару на негнущихся ногах, Эллана с громким всхлипом утыкается лицом ему в живот и дает волю слезам. Так надо.***
Клан встречает Ниалле с теплотою, какую Анаитар никогда прежде не знал и не видел. Ко Второй относятся с благоговейным трепетом и почтительностью, хотя она очень молода — с легкой руки Хранительницы верят, что с ее появлением дела непременно пойдут на лад. Ниалле и правда славная девушка — это отмечают даже старшие женщины, суровые ко всем, кто еще не обзавелся своими семьями, а к молодым незамужним девицам — особенно. Со дня, когда она, следуя всем заветам Силейз, помогает далеко не юной жене Мастера разродиться еще одним здоровым и крепким ребенком, уже никто не считает Ниалле чужой. На долгих переходах она прокладывает путь, заклиная лес вместе с Хранительницей: чаща послушно расступается пред парусами аравелей Лавеллан, смыкая над ними тенистые своды сплетенья ветвей, а корни могучих и старых деревьев убираются с пути. В дожди и холод Вторая замысловатым заклинанием ставит над лагерем купол, прозрачный, что слеза или вода в горном ручье, — благодаря ему ночевки проходят в тепле и сухости. Анаитар, наблюдая за нею, ловит себя на предательской мысли, от которой все болезненно рвется внутри: из Ниалле Хранитель лучше, чем из него.***
Небо, рухнувшее вдруг одним утром на верхушки деревьев, серо-стальное до самого горизонта, низкое, распухшее от влаги и похожее на бесконечно длинное полотно без единой прорехи-просвета, сыплет дождем уж который день. Лесные тропы раскисли, галлы оскальзываются, тревожно ревут, но, подгоняемые словом, послушно тянут аравели вперед. Гордые паруса висят мокрыми неряшливыми тряпками; мало кто кажет из теплых шкур носы наружу. Ниалле, уговорившая Дешанну вернуться под крышу и идущая впереди одна, кажется странным лесным духом, дикою девой чащи. Она не укрывает себя пологом барьера, хотя никто не сказал бы и слова против, но делит все невзгоды вместе с кланом. Ее одежда вымокла насквозь, как и волосы: коса, прилипшая к спине, издали кажется блестящей черной змеею. Анаитар завороженно следит за ее фигурою: она то пропадает, то появляется, то исчезает вновь за стеною дробно стучащего по листьям дождя. Между ним и Ниалле много шагов: если на глаз, — полет стрелы из большого лука, с которым бьют самую опасную добычу — с таким когда-то охотился отец, у лука того были огромные плечи, не меньше, чем в зрелого мужчины рост. Отцово наследство, разломанное пополам, меченое клыками треклятого виверна, спрятано под тряпицами да старыми шкурами в самом темном углу аравеля, куда Эллане нельзя. Анаитар встряхивает головою, отгоняя назойливые мысли — если не расправиться с ними сейчас, станут роиться настырно, точно трупные мухи. Наваждение тает, когда он поднимает лицо, и холодные капли разлетаются мелкими брызгами, разбившись о скулы и лоб. Анаитар помогает на спусках и подъемах их паре галл, строго-настрого наказав Эллане не высовываться, чтоб не простыла, а мог бы идти рядом со Второй, как и следует Первому, но толку в том мало, ведь дар его сейчас бесполезен. Вся помощь от него — негасимое жаркое пламя, которое он призывает с наступлением темноты, едва встают на ночевку. Впереди вдруг слышится шум, треск колеса и короткая брань. Какой-то из первых аравелей встает; остальным приходится остановиться тоже, иначе не избежать худшего. Сквозь пелену Анаитару удается расслышать, как Мараэль громко зовет Ниалле: что-то случилось с одной из их галл. — Наи, что там?.. — любопытствующая Эллана, сонная, растрепанная, высовывается наружу по острые плечики, зябко кутаясь в материну шаль. Анаитар строго машет рукой, веля ей скрыться и не пускать внутрь холод и дождь, а сам осторожно протискивается вперед. Галла лежит на боку, жалобно стонет от боли и силится встать, да все никак. Из-за ливня кажется, будто из черных умных глаз градом катятся слезы. Мараэль, опустившись подле на корточки, гладит крутую шею, изгибы рогов, треплет за бархатными ушами; ниже заставляет себя не глядеть: правая передняя нога, прежде белая, как только выпавший снег, а ныне грязно-серая и вся в комьях глины и палых листьях, вывернута под каким-то невозможным углом. — Помоги ей, прошу тебя, — умоляет он подошедшую Ниалле. Та бледнеет, меняется в лице, вцепляясь в свой посох до побледневших костяшек, но кивает беззвучно и принимается растирать руки. — Я могу что-то сделать? — взволнованно спрашивает Анаитар, выбираясь из-за плотно сомкнутых спин взрослых. Мараэль украдкой бросает благодарный взгляд, его отец-охотник только кривится да жмет плечами. — Ты не лекарь, Первый, не лезь. Только хуже сделаешь. Или подожжешь чего. Анаитар не хочет перечить старшему и смиренно отходит, уступая место Ниалле: с ее ладоней уже струится голубоватый свет исцеляющей магии. Мараэль же, сделав текучий широкий шаг, оказывается рядом с ним. — Там колесо еще, заднее... — шепчет едва слышно. — Кажется, на камень налетели... Посмотришь со мной?.. Трещина и правда есть: большая, ветвистая, похожая на молнию, — и очень опасная. Пока Ниалле занята галлой, они осторожно заделывают ее: метнувшись в аравель, lethallin приносит немного твердой смолы и железную скобу — до вечерней стоянки сгодится, а там уж отец позовет Мастера, может, даже новое колесо нужно будет приладить. За работой они сталкиваются руками несколько раз — и в том столько невысказанного, тайного, тщательно оберегаемого ими, что Анаитарово сердце замирает не единожды. Только большим усильем заставляет он забиться его снова, и оно, заполошное, глупое, ненароком вторит дроби непрекращающегося дождя. — Спасибо, — удается прочесть по тонким губам Мараэля — вслух при толпе не сказать. — Спасибо, а отца... не слушай. Над галлой теперь хлопочет Смотрительница, помогая распрячь: Ниалле хоть и исцелила ее, но бедняжке нужен покой. — Я приведу замену, — торопливо обещает Тирайя: задержка в пути никогда не идет клану на благо. Перед нею и осторожно хромающей галлой, что все еще испуганно прядает ушами, расступаются прытко, давая дорогу. Анаитар, кинув быстрый взгляд на Ниалле, замечает: Вторая ужасно бледна, едва держится на ногах. Если б не посох, в который она так отчаянно вцепилась, давно б осела уже на землю. — Lethallan… — тихо зовет он. Ниалле лишь поднимает на голос глаза: усталые, пустые, слезящиеся… и падает. Мараэль к ней ближе всех — потому и успевает подхватить безвольное тело в самый последний миг. Он касается двумя пальцами тонкой смуглой шеи, шепчет искреннюю молитву Митал, — и выдыхает с облегчением, чувствуя биение жизни, пусть и слабое. Ниалле выжимает себя досуха, спасая галлу — безрассудство, но безрассудство благородное, достойное будущей Хранительницы. — Неси девочку в наш аравель, — велит Мараэлю отец, и в словах тех столько волнения и родительского страха, что кажется, будто Ниалле, их славная Вторая, ему дороже собственного сына, которого он обыкновенно провожает на охоту сухо и даже с каким-то безразличием. Lethallin, не смея ослушаться, осторожно берет ее на руки, а посох поднимает со влажного мохового ковра Анаитар — вряд ли кто еще набрался бы храбрости коснуться его. — Кто поведет клан?.. — испуганно перешептываются за спиной, и страх этот прост и понятен: Вторая упала без чувств, Первый… ни на что не годен; Хранительнице по такому дождю долго не пройти, не те года и здоровье. Когда Анаитар забирается в аравель, тяжелый полог из сшитых вместе одна на другую шкур отсекает его от соклановцев, глушит все разговоры, обращая их в мерный рокот, в котором не различить отдельные слова. — Mamae, я оставлю Ниалле на твоей стороне постели?.. Ей... плохо, до Хранительницы далеко, отец велел принести ее к нам, — как прилежный сын, Мараэль сперва спрашивает дозволения у той, что провела его в мир. Мать занята шитьем и не сразу поднимает голову, зато черный волк, что греет ей ноги, пружинисто вскакивает им навстречу, показывает зубы, но затем, признав своих, возвращается на место и даже с радостью постукивает по полу линяющим хвостом. — Если отец так велел тебе, моего слова не нужно, — голос у матери Мараэля тихий, почти бесцветный и шелестит в тишине, точно испуганная листва перед бурей; и сама она больше похожа на тень, чем на женщину из плоти и крови. — Что случилось с девочкой? .. И наши галлы?.. — Я пойду, — шепчет Анаитар. Он чувствует себя неловко, будто ввалился без приглашения в их жизнь и принес с собой только грязь и глину, все вокруг замарав. Осторожно кладет посох Ниалле у постели и тихо выбирается наружу — клан уже обступил Хранительницу, все хотят знать, что решит она. — Галлам нужен отдых!.. Если упала одна, так и другие скоро начнут!.. — Что же, сидеть тут и ждать, пока дожди кончатся?! — Нужно встать лагерем! Пусть охотники подыщут место!.. Дешанна вскидывает руки, призывая всех к тишине, и клан замирает. Анаитар думает: будь сейчас он на месте Хранителя, никто бы его жеста даже не заметил, продолжили бы ругаться да перекрикивать друг друга. — Все вы правы, — твердо говорит Хранительница, поднимает голову и расправляет плечи — чтоб не слишком было заметно, насколько годы сгорбили ее спину. — Вы правы, и нам, и нашим галлам нужен отдых. Этот дождь, что не прекращается много дней, наслан Творцами испытать силу и единство нашего духа. Лавеллан пройдут его с гордостью и честью — если не станут грызться меж собою, как шемленские псы. Охотники, подыщите место для лагеря — такое, чтобы все аравели можно было устроить кругом. Анаитар, — вдруг обращается она к нему непривычно мягко и берет его за руку, — когда будет разбит лагерь... стань нашим негасимым пламенем. От этих слов ему хочется самому обратиться в огромный костер, какой был на арлатвене. Нужен, важен, полезен!.. Запалить бы огонь сейчас же, чтобы все могли обогреться, просушить одежду, подвести усталых продрогших галл, — но пока нельзя; вокруг неприветливый лес, совсем скоро стемнеет. Оставаться на тропе небезопасно. Охотники, не медля больше ни мига, бросают жребий, кому идти, а кому охранять клан. Мараэль с отцом, взявшим с собою волка, первыми ныряют под темно-зеленый полог и тут же пропадают из вида. — Да не услышит твоих шагов Ужасный Волк, emma lath, — молит Анаитар серое грозное небо, а после ненадолго возвращается в их с сестрой аравель — обнять, успокоить, стереть слезы. Сумерки наползают на лес длинными пальцами теней, смыкая их на парусах, серых от влаги галльих спинах; они метят все вокруг своей чернотой, с каждым мигом сильнее и сильнее сгущающейся до обсидианового цвета. Охотники к тому времени уже возвращаются — нет лишь Мараэля и его отца, и Анаитар до рези в глазах всматривается в величавые колонны стволов и спутанную кудель кустарника, силясь унять беспокойство. Сердце, кажется, колотится в горле; ладони взмокли так, что он беспрестанно вытирает их о рукава мантии, и те уже насквозь пропитались горьким потом. Лес все никак не отпускает к нему из цепких объятий свое лучшее дитя — о Митал, защити его!.. — и в голову настырно лезут, карабкаясь друг на друга, как красные муравьи, самые ужасные, дурные и страшные мысли. Анаитар вдруг представляет Мараэля мертвым, лежащим на дне какого-нибудь оврага, представляет вымазанные его кровью черные сгнившие листья — и едва может сдержать стон, прижав кулак к губам. Из чащи вдруг доносится крик, резкий, сиплый — похоже на ночную птицу, но все же другой. Ему вторит еще один: звонкий, переливчатый, — тогда Анаитар наконец выдыхает и торопится с остальными навстречу. Мараэль улыбается, наскоро пересказывая, что нашли подходящую для стоянки поляну, только отец мрачно обрывает его на полуслове: — Рядом руины. Молитесь Эльгарнану, чтобы в ночи оттуда полезли только пауки. Выбора у клана нет. До места под лагерь добираются в тишине, опасаясь переговариваться друг с другом даже шепотом; идут долгой дорогою, намеченной прежде охотниками со всей тщательностью: долгая она оттого, что не везде можно проехать, не встряв в буреломе или частом подлеске. После, когда аравели расставляют кругом, сгоняют в одно место распряженных усталых галл и в спешке собирают хворост на большой костер, Анаитар исполняет волю Хранительницы. Сильное пламя диковинным цветком, выросшим из семени-искры за мгновение, устремляется в черное насупленное небо, и его тепла — Анаитар знает это, как знает и то, что никакому ливню не загасить этот огонь, — хватит на всех. Клан ждет спокойная ночь. Мать Мараэля приводит очнувшуюся Ниалле, — та выглядит пристыженной и печальной. Она даже не решается сесть подле Хранительницы — Дешанна сама зовет ее к себе, подает ужин, заботится, как о собственной дочери. «Надолго ли хватит твоей любви к ней?» — горько думает Анаитар, но тут же отводит глаза: старшие заметят. — Простите меня, — голос дрожит, Ниалле изо всех сил пытается сдержать слезы обиды, — простите, лечить лучших творений Гилланайн... очень... трудно... Я только хотела помочь... Клянусь Силейз, чей валласлин на моем лице: такого больше не повторится!.. — Тебя никто ни в чем не винит, da’len, — мягко отвечает Дешанна. — Поешь и ступай отдыхать. Стоянку есть, кому защитить. — Я останусь у костра, — вызывается Мараэль. — Это мой огонь, я сохраню его, — подхватывает Анаитар. — Тебе не просидеть всю ночь, — фыркает в темноту Мараэлев отец. — Мой сын обучен долгому бдению, а ты нет, Первый. Ты заснешь под самое утро, твой огонь опадет и, если твари из руин придут... в целом свете никого не останется из Лавеллан. — Нелавас, — с укором глядит на него Дешанна, но Анаитар знает — это неискренне, она сомневается в нем не меньше, чем старший охотник. — Это. Мой. Огонь, — Анаитар сжимает кулаки и силится выровнять дыханье, чтобы не дать ярости выплеснуться в мир новыми ало-золотыми языками. — Это мой огонь, и я его сберегу. Пусть лучше натащат еще веток и выложат кольцом вокруг стоянки — я и по ним пущу пламя, и никто не посмеет сунуться ни к нам, ни к нашим галлам. — Славная мысль, da’len, — соглашается Хранительница, опережая слово Нелаваса, и тот не говорит ничего, только вскидывает гордую седеющую голову и отворачивается. — Это сделают. Им оставляют в помощники волка — он лениво греется у огня, подставляя то один бок, то другой. Выгнать бы его к галлам, чтоб сторожил стадо, — только Мараэль не хочет, треплет старого зверя за ушами да расчесывает сломанным гребнем, потерявшим где-то пару зубьев, спутанную шерсть на вздымающихся мерно боках. — Ты нарочно сказал?.. — спрашивает тихо Анаитар. Пламя рвано танцует, бросая отблески на лица, трещит сердито на ветках, пугая темноту и тех-что-в-ней. — Как иначе мы могли бы остаться... так?.. — отвечает в тон Мараэль и вдруг мягко берет его ладонь в свою. Теплое дыхание на губах сменяют губы, сухие и жаркие; Анаитар с дрожью подается вперед, уже не думая ни о чем. Это странно... и неловко... и от этого трясет, точно при болотной лихорадке, и что-то разгорается внутри, что-то, жадно требующее большего; а за спиной у них в тревожном сне забывается клан, и в любой миг кто-то может их увидеть, но... Анаитару хочется еще, он тянется сам, не зная, куда деть руки. Сколько мучительно долгих лун прошло с их первой общей охоты до этой странной ночи?.. Сколько дней?.. Мараэль невесомо целует его последний раз и отстраняется. «Опасно, — бормочет тихо, — не хочу, чтобы вдруг застали». Только ладонь он не отнимает, и Анаитар чувствует каждую мозоль от лука, грубые кончики длинных пальцев, много раз резаные тугой жилою тетивы. После того долго еще сидят молча. Ночь входит в полную силу, лес округ затихает, и откуда-то из его глубины вдруг слышится... что-то. Не плач и не крик, но на звук этот отзываются жалобным, испуганным ревом галлы, и волк заходится тоскливым воем, запрокинув косматую морду в беззвездное небо. — Поджигай круг, — Мараэль на миг меняется в лице, но тут же вскакивает, отходит от костра и втыкает в землю несколько стрел, накладывает, щурясь, одну. Анаитар кидается к веткам. Верный знак, верное слово — и лагерь отделяет от мира стена огня — такую высоту разве что преодолеет дракон, но драконы в густых лесах не устраивают логово. Звук повторяется ближе, будто бы недовольный внезапно выросшей на пути преградой, но все так же сжимающий в страхе сердце. — Там... В тех руинах... там, наверное, прорвана завеса... — Анаитар холодеет от одной только мысли. — Твой отец был прав, emma lath... — Стрелы наложить! — слышится позади властный голос, и охотники разделяют их. Наверное, Нелавас этого ожидал, потому и велел остальным не спать. Значит, их видели?.. Первая фигура, иссушенная, кривая, движущаяся, точно хромой горбун, бездумно ступает в огонь. Сипит и скалится, и падает, корчась. То же со второй и с третьей, а четвертая, сжимая изъеденный ржою меч, идет упрямо, будто не замечая охватившего ее пламени, и рушится на колени уже по эту сторону; тогда становится видно, что... За живыми пришли мертвые. Из темноты прилетают стрелы. Редкие, но их достаточно, чтобы охотники Лавеллан отступили. Подле огня остается только Анаитар. — Убери стену! — кричит Нелавас. — Нужно снять лучников! Сейчас! — Тогда они повалят! — Мараэль смеет возразить — и в реве голодного пламени отчетливо слышна затрещина. — Не лезь, куда не смыслишь! Первый! Стена! Пламя послушно падает в обугленные ветки, охотники делают несколько точных выстрелов, — и огонь взвивается вновь. Когда на третий раз ему велят: «Еще!» — Анаитар чувствует, что больше уже не может. С ним связан костер и стена, удерживать вместе не достает силы, стихия уже пробует его на прочность, отчаянно желая свободы от воли его. Посох падает из слабых дрожащих пальцев, катится... и трещит, разломанный, под латным сапогом огромного существа, закованного со всех сторон в древнюю броню. Оно закрывается щитом от стрел — те отскакивают, точно бесполезные прутики; его не берет Анаитаров огонь — стекает на землю, словно вода; и оно все ближе, а Анаитар... не может пошевелиться, ведь из-под забрала на него глядит черная бесконечная пустота. Он падает... точно на какое-то дно, где звуки глухи, а вокруг будто бы ничего нет, ни стоянки, ни костра, ни Мараэля и старших охотников; он... не чувствует боли, когда меч входит куда-то под ключицу, когда кровь обжигает приоткрытые губы, когда... Восставшего из мертвых могучими кольцами сдавливают поднявшиеся из-под земли корни. Сминают, словно бы броня его - не толще бумаги; корежат, лезут сквозь прорехи внутрь, разламывая — и в один долгий миг Тьма под доспехами превращается просто в тьму. Мир возвращает себе звуки и запахи: мокрый лес, жженая плоть, смерть и гнилость. Анаитару мир возвращает боль. — Наи!.. — руки Ниалле, окутанные пронзительным сиянием, что безжалостно режет глаза, возникают вдруг над ним, горячие девичьи слезы обжигают лицо. — Наи!.. Ты... спас нас всех!.. Ты... только... не умирай!..***
По пробуждению Анаитар почти ничего не помнит — только то, что было темно, и через огонь лезли мертвецы, а что случилось с ним... рассказать не может. Эллана, прежде чуть не задушив его, еще слабого, объятиями, тараторит, что он пролежал четыре солнца и вот будет еще одно; что дождь давно перестал, и небо синее-синее, а по нему ходят белые галлы, и что клан следует знакомыми тропами и больше никогда-никогда не будет останавливаться в страшных местах. — Хранительница велела ее позвать! Ну, сразу, когда проснешься! Лежи пожалуйста, я сейчас, я быстро! И Мара, и Налле позову — им так за тебя было страшно!.. Ты только не засыпай снова!.. Маленькая смешно коверкает имя Второй, но всем было бы не до смеха, не успей Ниалле вовремя. Это она спасла клан. Она, а он не смог.***
В леса под Викомом приходят к середине теплой, безветренной и сухой весны, встают на обычное свое место. Анаитар к тому времени совсем оправляется от раны, но без нужды не покидает аравель, не желая попадаться никому на глаза. След от древнего злого меча Ниалле залечивает в тот же день, когда ее притаскивает за руку Эллана, не остается даже тонкой, едва различимой ниточки шрама: он глубоко внутри, и чистой кожей никого не обманешь. Мертвые пришли за проклятым — как иначе все объяснить?.. Огонь послушен ему, как и прежде — нужно лишь сосредоточиться получше, чтобы все получилось, но Анаитар иногда думает: лучше бы этот дар пропал. Лучше бы Творцы — боги-которые-никогда-не-слышат — забрали бы его обратно. — Тебе следует выйти, — с такими словами в один из дней резко поднимается полог, и на пороге, залитом ярким солнцем, возникает Хранительница. — Выйти хотя бы за тем, — не дает она перебить себя, — чтобы увидеть: все как раньше. Ты поступил очень храбро, da’len. Ты готов был отдать жизнь за клан, чтобы остановить зло. Все признательны тебе за это. Никто не погиб. Выйди. Можешь помочь сестре с галлами, но тебя искал мастер Нирион — для работы с железной корой твой огонь подойдет лучше простого. Лучше так лучше. Кто он такой, чтобы перечить Хранительнице?.. Клан живет обычной своей жизнью, не слишком шумной, не слишком скрытной. У кромки леса отец Мараэля учит обращаться с луком молодых охотников, Эллана под присмотром Тирайи выкармливает малыша, тонконого, нескладного, плохо еще держащего голову — завидев его, сестренка радостно машет, но занятие свое не оставляет. Ниалле нигде нет — быть может, отправилась за травами; Мараэль... Мараэль на охоте, как и всегда, а может, устраивает где новый вылежень. Мастер Нирион суетится у своего аравеля, раздувает огонь, готовит инструменты; подле него все сыновья, даже непоседливый младший Айвел, — смотрят, вбирают отцову науку. Последней у них с женою родилась девочка, ею занята мать — из аравеля слышится негромкий напев колыбельной. — Aneth ara, — тихо приветствует его Анаитар. — Хранительница сказала, тебе нужна помощь. — Нужна, нужна. Ну, наконец-то, — усмехается незло Мастер, обернувшись к нему. — Наконец-то из аравеля вышел. Аравель — не нора, Первый, а ты — не жаба, чтоб в ней отсиживаться дни и ночи. Хочешь помочь? Мне огонь сильней простого нужен. Сможешь?.. — Насколько сильней?.. — спрашивает Анаитар, а сам чувствует, как уголки губ невольно ползут вверх. — Намного, Первый. Намного... С железной корой работать непросто, только Мастера Народа знают, как из неподатливого бугристого куска, что прочнее самой добротной стали, сделать хороший лук или доспех. Или нож. — Такую редкость — да на простой нож? — удивляется Анаитар, когда Мастер берется придавать коре незамысловатую форму. — Почему же простой? Особый нож, на праздник, на новую пору в жизни. Я такой твоему отцу давным-давно делал — он его с пояса никогда не снимал, так и... схоронили с ним... А этот, теперешний — другу твоему, охотнику, угрюмца-Нелаваса сыну. Там рядом рога под рукояти лежат — из чего ему приглянется больше, скажи-ка?.. Анаитар послушно перебирает рога — все галльи, разной формы и оттенка, от совершенно-белых до цвета грязного лежалого снега. Ему не нравится ни один, а потом вдруг рука сама находит что-то... особенное. Сердце пропускает удар. Вдруг и правда?.. — Вот этот, — показывает он. — А ведь точно! — расплывается Нирион в улыбке. — С благородного рогача. Мараэль мне его и притащил — в год прошлый, верно. Все хвастался, что Андруил благословила его такого здоровенного зверя скрасть. Узор?.. — Река, — не задумываясь, отвечает Анаитар. — Высокий берег, дерево на нем — и охотничья птица над водой, так, чтобы крыльями глади касалась. Скажи, Мастер, зачем Мараэлю особый нож из железной коры? — Неужели не знаешь, не слышал?.. — дети пересмеиваются, отец на них шикает, отставляет работу в сторону, вытирает о кожаный фартук ладони. — Мараэль в жены Вторую берет. Хранительница с Нелавасом и Орией давно уж о том сговорились, а он все тянет. Отец с ним потолковал — ну, как умеет, да ты и сам знаешь, суров наш старший охотник, — не этим солнцем, так следующим тот шкуру Ниалле поднесет. Днями целыми в лесу пропадает, подарок для невесты выслеживает. Анаитар роняет рог. Их видели. Ему приходится остаться до конца работы, следить, как порхает резец, как рождается на темной кости до боли знакомый вид — кажется, что вот-вот за следующей излучиной покажется пещера-вылежень, и Шем с клекотом взлетит на выступающий корень над нею — осмотреть от края до края речные свои владения. «Хороша картина?» — то и дело спрашивает Мастер, тут же поправляя рисунок, если Анаитар говорит где. «Хороша», — соглашается он, а потом вдруг, когда уже почти все, просит добавить на ближний берег одинокий костер.***
Трижды луна пропадает с неба и трижды вновь нарождается месяцем, тонкорогим, как молодая галла; и на четвертую луну Мараэль кладет шкуру перед Ниалле.
Примечания:
А глава все никак не кончается... Что же, третья часть начинается свадьбой и еще одним подношением шкуры. Надеюсь, новая часть завершит эту идею и закончится уже повествованием о событиях Инквизиции. Посмотрим, куда выведет.
