Делириум

      ― Ч-что? ― Гермиона сделала вслепую еще шаг назад и почувствовала спиной стеллаж. Малфой ухмылялся, но улыбка эта была недоброй, жестокой. ― Не подходи ко мне.       ― Говоришь, что тебе было мерзко? ― он сделал какой-то маленький шаг вперед и полностью перекрыл ей выход. А казалось, что и кислород. ― Ты же облизывала мои губы, как кошка.       Она попыталась рассмеяться, но смех вышел таким натужным, что больше походил на звуки задыхающегося.       ― Ты несешь такой бред, Малфой. Я...       Но его рука, сжавшая ее подбородок, прервала поток слов. Гермиона раскрыла шире глаза от неожиданности. Что этот хорек себе позволяет? От жесткого прикосновения по шее пробежали мурашки. Это из-за того, что у него руки ледяные. Он будто бы и вправду мертв, а не только внутри.       ― Не пизди мне, грязнокровка.       Следующее, что она почувствовала ― это холод. Ступор. Тело на секунду заледенело и перестало функционировать. Его губы на вкус были как крепкое спиртное. Она ненавидела запах огневиски, но от него пахло чем-то сладким, медовым, перемешиваясь с собственным ароматом Драко и практически вызывая приступ астмы. Нет. Этого не должно происходить. Гермиона уперлась руками в его грудь, отметив, что чувствует подушечками пальцев лишь небольшие пуговки — он снял галстук по дороге. Пожалуйста, прекрати.       Холодные пальцы с силой надавили на ее челюсть, заставляя открыть рот шире. Теплый сладкий язык дотронулся до ее и, облизав кончик, углубил поцелуй. Мерлин. Кажется, весь тот холод превратился в кипящий концентрат, гонимый сердцем ко всем органам вместе с кровью. Ее руки поднялись выше, обнимая его за плечи. Ближе. Нужно еще ближе, иначе я сгорю здесь в одиночку. Он на секунду оторвался от нее, но не сделал даже малейшего шага назад. Они дышали, как после марафона, касаясь друг друга губами.       Это лучший момент, чтобы оттолкнуть его. Лучший момент ретироваться, посмотрев ему в глаза, и ведь обязательно увидеть отвращение. Но руки, все еще обнимающие его, горели и не давали отойти. Подняв голову немного выше, Гермиона не хотела этого видеть. Своего отражения в его почти прозрачных зрачках. Закрыв глаза, она потянулась к нему.       Прекрати это, пожалуйста. Тебе ведь противно, Малфой, скажи же об этом. Чтобы я получила пощечину. Но он не сжалился. Когда он накрыл ее рот своим, она почувствовала как его руки движутся вверх по ноге, поднимая юбку и сжимая кожу. Удовольствие. Бешеная смесь неправильного удовольствия и желания сконцентрировались в районе губ, которые чувствовали укусы, влажные касания языка и совершенно совершенные поцелуи. Идеальные, чтобы заставить забыть о том, где они находятся. Она провела рукой по щеке Драко, чувствуя небольшую щетину и притягивая его к себе еще ближе. Пусть он не останавливается. Жар от его прохладных рук оставался везде, где Малфой касался: бедра, задранная и вытянутая из-под юбки блузка, которая мешала касаться кожи на талии, шея. Гермиона зашипела от боли, когда он слишком сильно вжал ее в стеллаж, и почувствовала, как корешок книги давил где-то прямо между позвонков. Видимо, ощутив это, Драко поднял ее, заставив обхватить себя ногами.       ― Малфой... ― голос звучал хрипло, будто она только проснулась. Возможно, так оно и было. От неожиданности она сильнее вцепилась в его плечи.       ― Заткнись.       Короткое слово, и Гермиона вновь чувствует, как он тянет, кусает ее нижнюю губу. Повернувшись и прислонив ее к столу, Малфой наверняка чувствовал каждую мурашку на бедрах Грейнджер, сжимая их пальцами. Ей хотелось дотронуться до его живота, провести руками, чтобы знать, везде ли он такой ледяной, но в голове лишь был слышен шум крови. Пульс, который все набирал обороты. Боже, что она делает? Гермиона разрешала целовать себя и раньше: Краму, Маклаггену (та пара секунд, которые хотелось забыть), парню-магглу, с которым она общалась летом, но Малфой не просил разрешения. Он приказывал отдать желаемое. Еще один укус и она выдохнула ему в рот, всхлипнув и получив едва слышный шлепок ниже спины. Гермиона бы покраснела, если бы ее уже так не лихорадило. Прижав гриффиндорку вплотную к столу, жестокий, требовательный, почти болезненный поцелуй прервался. Едва ли не сразу ей стало его безумно мало. Уперев руки о стол по бокам от нее, он жег горячим дыханием ее губы, пытаясь отдышаться. Желание снова притянуть его лицо к себе было практически материальным. Все, чтобы вновь ощутить это. Как поездка на американских горках — слишком много адреналина. Даже кончики пальцев занемели от страха и восторга.       Драко медленно вновь потянулся к ней, и она приоткрыла рот, ожидая нового поцелуя. Нового приступа. Почти предвкушая. Но вместо этого она услышала шепот, настолько близкий, что, проговаривая, он несколько раз дотронулся до ее губ своими:       ― Видишь, какая ты лживая сука, Грейнджер.       Слова обрушились на гриффиндорку, как гора камней. Убив, не оставив ничего от нее. Он грубо толкнул ее назад, и Гермиона, пытаясь схватиться за что-то, чтобы удержать равновесие, взмахнула рукой. Где-то справа раздался звук битого стекла, и слабый огонек, который до этого освещал нишу, пропал.       ― Черт, ― будучи в совершенном ужасе она присела, чтобы собрать осколки, когда услышала тяжелые шаги мадам Пинс.       ― Что здесь происходит? ― недовольный голос библиотекаря доносился до нее как через тысячелетия — настолько далеким он был.       ― Я... простите, сейчас уберу, ― пробормотала Гермиона на автомате, тайно радуясь, что разбился единственный источник света поблизости, и мадам Пинс не могла оценить ее внешний вид: смятая юбка, вывернутая наружу блузка, перекошенный галстук и мокрые руки.       Она вся вспотела. Края рубашки прилипли к телу, и, когда волна жара спала, девушку начало буквально трясти от холода.       ― Это можно сделать палочкой, мисс Грейнджер, ― напомнила мадам Пинс, видимо, устав смотреть на ее глупые попытки собрать стекла вручную, и ушла, не дождавшись ответа.       Посмотрев ей вслед, Гермиона не увидела Малфоя. Он ушел. Господи, какая она идиотка. Шепнув «Репаро», девушка наспех поправила форму. Губы по ощущениям увеличились в несколько раз — настолько распухли. Проведя по ним языком, Гермиона почувствовала вкус мятной пасты, медового виски и самой позорной ошибки в ее жизни.

***

      Интересно, существует ли заклинание, способное стереть внутренние ощущения? Или зелье, которое помогло бы выжечь все эмоции? Заморозить, сделать из него манекен, которым он себя и считал, впрочем. Бесчувственной куклой. Потому что это было просто невыносимо. Злость, которая бушевала в нем, несшая Малфоя по коридорам Хогвартса, была такой настоящей, что почти оставляла ожоги. Он ведь сделал все правильно. Проучил ее. Не позволил этой суке даже выставить все так, будто грязнокровка его одурачила. Буквально плюнул ей в лицо ее же словами. Он унизил Грейнджер, показал, насколько сильно она может пасть, подкладываясь под врага. Шлюха. Но злость распирала его изнутри. Злость на себя. Потому что ему не должно было, не имело блять права, понравиться. Этого не могло случиться. Мерзко ей, как же. Ты не знаешь, что такое мерзко, грязнокровка.       Рвотные позывы стояли в горле, и Драко казалось, что его вот-вот стошнит. Она была грязной, такой грязной и отвратительной, что... что он почувствовал облегчение. И готов был сжечь себя за это заживо. Малфой не ошибся тогда. Ему стало легче. Просто отпустило на каких-то пару минут, как не отпускало уже долгие годы. Годы служения Волдеморту, годы над заданиями, которые он был не в состоянии выполнить, годы страха за родителей. На те пару секунд этого не существовало. Воспоминания об этом стерлись и даже глубоко, на подкорке сознания не было никакого жгута вокруг его шеи. Были только ее всхлипы-стоны и кожа, покрытая мурашками.       Мерлин, слава богу, она не касалась его нигде, кроме лица, и даже там кожа все еще чувствовалась грязной. Он сейчас зайдет в ванну старост и умоется, потому что больше нет сил терпеть это. А потом придет в башню и ототрет свои щеки мылом. Никакого сладко-десертного запаха, который он все еще чувствовал на воротнике, потому что она зарывалась в его волосы и не отпускала все это время. Хорошо, что ему хватило мозгов не дать ей касаться себя так, как сам касался ее. Лицо, живот, вздрагивающий при каждом его прикосновении, голые ноги, упругие по ощущениям ягодицы... Грейнджер вся была в отпечатках Малфоя.       Ванная старост еще никогда не была так далеко. Он почти бежал к ней. Сейчас, сейчас я умоюсь, и все пройдет. Меня просто стошнит прямо в раковину от ее привкуса на губах.       ― Драко! ― он услышал отдаленный женский голос, но даже не подумал сбавить шаг. В жопу их всех. ― Драко!       Кто-то повторил его имя уже ближе. Твою мать, если тот, кто зовет Малфоя, хочет остаться жив, пусть лучше не трогает его. Пусть проваливает нахрен.       ― Черт, Драко! ― цепкая ручонка остановила его за локоть, пытаясь при этом отдышаться. ― Я за тобой тут...       ― Чего тебе, Астория? ― крикнул Малфой, вырвав руку из ее хватки.       ― Что с тобой? Выглядишь странно, ― робко спросила слизеринка, отбрасывая смоляно-черные волосы с лица. ― Я искала тебя... хотела поговорить... обо всем этом.       Голубые глаза Астории бегали из стороны в сторону, показывая, как сильно она пытается подобрать слова. Но ее медлительность только раздражала Драко.       ― О чем? ― он вздохнул. ― Слушай, я сейчас вообще не настроен на какие-то...       ― Как о чем? О нас. О том, что будет дальше, как мы... ― начала лепетать девушка, но была прервана.       ― О нас? Слушай, Астория, если ты в очередной раз проиграла желание в шахматы этому кретину Блейзу, то...       ― Подожди, стой, о чем ты? ― она вновь дотронулась до его плеча, в желании остановить.       Он смотрел на Гринграсс выжидающе, интересуясь, когда девчонка перестанет ломать комедию.       ― Ты серьезно не знаешь? ― темные брови взлетели вверх, прячась под ровной челкой. ― Мне родители прислали письмо, и я подумала... подумала, что ты знаешь и не против и...       Астория лепетала что-то невнятное, шарясь в карманах мантии, пока Драко ежесекундно терял терпение. Наконец, она достала небольшой конверт, сложенный вдвое, и протянула ему.       Истратив последние крупицы стойкости на то, чтобы не разорвать клочок бумаги, извлекая его, он прищурил глаза, быстро пробегая по строкам.       Какого. Хера? Этот гребаный день когда-нибудь закончится или нет? Или это временная петля, которая будет заставлять его грязнуть в дерьме все больше и больше?       ― Что это за маразм? ― спросил он, подняв письмо вверх двумя пальцами.       ― Это мои родители...       ― Я понял от кого это письмо, Гринграсс. Почему в нем твои родители поздравляют тебя и рассыпаются в эпитетах насчет нашей будущей свадьбы? ― он говорил спокойно и уравновешенно, несмотря на внутреннее желание разорвать это письмо и эту краснеющую девчонку, стоящую перед ним.       Как же это все его бесило.       ― Я думала, ты знаешь, ― ответила она, забирая из его руки лист. ― Вчера мои родители были на званом ужине в Малфой-Мэноре. Говорят, они давно обсуждали это с твоей семьей и теперь приняли решение.       ― Чудесно. Удачи им.       Малфой развернулся, желая только встать под холодный душ и проснуться от этого кошмара, который зовется его жизнью. Какая, к чертям, свадьба? Такое чувство, что он в каком-то параллельном измерении.       ― Подожди, Драко, ― Астория ускорила шаг, чтобы с ним поравняться. ― Это стало для тебя неожиданностью, но... подумай сам — это было очевидно. Мы одни из самых достойных кандидатов из «Священных двадцати восьми». Неудивительно, что наши родители посчитали, что семьи нужно объединить.       ― Слушай, последнее, с чем я сейчас хочу иметь дело, так это с приступами сумасшествия наших родственников. У меня дежурство с Пэнси, ― «завтра» добавил он в уме. ― Мне нужно идти. Поговорим об этом потом.       Потом, когда в башке у Люциуса просветлеет. Она кивнула и не стала идти за ним, и Драко решил сразу направиться в башню. Нахер всех. Ему нужен душ. Много мыла и кровать. И чем быстрее, тем лучше. Жениться на Астории? Серьезно? Отец решил это, даже не сообщив ему. Даже не поставив в известность. Как животного, которого отдали более платежеспособным покупателям, более подходящим. Сука. Двух стаканов огневиски явно было слишком мало, чтобы пережить этот день.

***

      Несмотря на то, что последняя ложка сахара в овсянке с яблоками была явно лишней, Гермиона налегала на еду, уже думая, что съесть следующим. Как ни странно, к ней вернулся аппетит, и она решила не упускать возможности получить удовольствие хотя бы от пищи, если остальная часть ее жизни была крайне скупа на этот ингредиент.       Потянувшись к гроздьям винограда, Грейнджер увидела девушку, идущую прямо к ней.       ― Привет, Гермиона, ― улыбнувшись, она села рядом, накладывая себе омлет.       ― Привет, Алия, ― удивившись, ответила Грейнджер.       Алия Шафик была одной из вернувшихся чистокровных гриффиндорок, и у них были нормальные отношения. Однако вряд ли девушек можно было назвать подругами.       ― Я знаю, что мы не так уж часто общались и все такое, ― словно прочитав мысли Гермионы, начала однокурсница, ― но я точно так же восхищаюсь тобой, как и многие. Тем, что вы делали с Роном и Гарри. Тем, что вы пытались сделать.       Эти слова больно сжали сердце. Разве есть, чем гордиться? Чего они добились? Гарри в плену, а Рон и вовсе вряд ли понимает, что происходит. Иногда ей казалось, что не лезь они в эту битву, было бы лучше. Иногда ей казалось, что они только наломали дров.       ― Вряд ли мне есть чем гордиться, ― озвучила она свои рассуждения, чувствуя, как к горлу подступают слезы.       Нельзя. Нужно держаться. Ради себя. Ради мальчиков. Если она расклеится, то это точно будет конец.       ― Не говори так, Гермиона, ― покачала головой Шафик. ― Еще ничего не закончено. Увидев предостерегающий взгляд карих глаз, она цокнула языком.       ― Да, знаю, нужно поменьше о таком говорить и бла-бла-бла, но я устала бояться. Он все равно нас всех убьет, если в конечном итоге победит. А если нет, то убьем его мы. Нет смысла бояться.       Девушка пожала плечами и отправила в рот четвертинку помидора черри. Алия звучала спокойно. И было в этом спокойствии какая-то... безысходность. Отголосок отчаяния.       ― Единственное, что меня гложет ― это неспособность что-то сделать. Помочь. Меня убивает то, что я заточена в этой школе, как в тюрьме, когда те, о ком я думаю, борются, устраивают бунты.       Расскажи мне об отчаянии, Алия. Каждый день, просыпаясь, Гермиона думала, что действует слишком медленно. Чересчур много времени у нее шло на то, чтобы сделать шаг вперед. Но Гермиона не имела права впадать в уныние. Если она не поможет своим друзьям, то их уже точно никто не спасет.       ― Думаю, без навыков борьбы твой труп вряд ли чем-то помог бы восстаниям, ― ответила Гермиона. ― Просто будь готова, если что.       Услышав последнюю фразу, Шафик немного придвинулась к ней.       ― Скажи... ты знаешь что-то? У тебя есть план?       Как бы она сама хотела назвать то, что было у нее на уме — планом. Мысли Гермионы тут же перенеслись в спальню, где она хранила книгу, которую успела спрятать в ту ночь, когда, стоя в запретной секции, услышала тяжелые шаги Малфоя. Но говорить об этом гриффиндорка, конечно же, не собиралась.       ― Понятия не имею, о чем ты говоришь, ― ровно произнесла Гермиона, делая глоток морса.       Не то чтобы она не доверяла гриффиндорцам. Дело в том, что Гермиона вообще никому не доверяла, даже себе.       ― Да, я понимаю, ― кивнула Алия. ― Прости, тебе и так нелегко, а я тут лезу со своими расспросами...       Девушка сжала запястье Гермионы в знак поддержки, но убрала руку практически сразу, видимо, не желая смущать.       ― Чертовы Кэрроу во главе с Амбридж предпринимают все, чтобы сделать жизнь учеников, кроме змеиного кодла, естественно, невыносимой. А ты еще и живешь с этим ублюдком.       Последняя фраза из уст волшебницы, сидящей рядом, прозвучала, практически шипя. Гермиона невольно перевела взгляд на слизеринский стол. Малфой сидел в окружении своей свиты и посмеивался над рассказом Нотта, пока Пэнси была в полушаге от того, чтобы забраться на него прямо верхом. Гадость.       ― Не знаю, как ты каждый день справляешься, чтобы не проклясть его, ― Шафик с такой злостью провела по омлету вилкой, смотря на Малфоя, что практически оглушила их обеих этим мерзким царапающим звуком. ― Жалкий Пожиратель. Я бы в первый день его заавадила, да простит меня Мерлин, но подобные ему заслуживают исключительно такой участи.       Подобные ему... подобные жестокому Пожирателю смерти, который смотрел, как ее пытают в Малфой Мэноре? Который выполнял поручения Волдеморта? Который упивался своей властью? Или подобные тому парню, который сейчас сидит на другом конце зала и постоянно отбрасывает рукой челку с лица, потому что она выбивается из прически из-за смеха? Подобные тому, кто поднял ее вчера на руки, услышав, что ей больно или тому, кто бесчувственно отбросил ее назад, несколькими минутами позже? Губы Гермионы начали покалывать, будто почувствовав мысли хозяйки, и она титаническим усилием воли подавила желание дотронуться до них пальцами, отводя взгляд.       ― Эээ... на самом деле мы с ним почти не пересекаемся, знаешь? Да, не пересекаемся, ― тараторила Грейнджер, просматривая свое расписание, чтобы не смотреть Шафик в глаза. ― Он же меня на дух не переносит.       ― Да все равно, он же...       Но злостная речь гриффиндорки была прервана.       ― Что, Шафик, сидишь за столом с Серыми? Порочишь свою фамилию? ― Маркус Флинт остановился у их стола, свысока смотря на Алию.       Как ни странно, Гермиона была рада, что подвернулась такая благодатная возможность сменить тему, поэтому поднялась и, сощурив в презрении глаза, сказала:       ― Все знают, Флинт, что быть гриффиндорцем ― это не просто о цвете формы. Но тебе этого не понять. Забери у вас, слизеринцев, атрибуты и что от вас останется? Пшик.       Не дождавшись, пока этот кретин сгенерирует очередную тупую колкость, она схватила сумку и поспешила к выходу из зала, слыша, как Алия поднимается вслед за ней.

***

      Дни, обдуваемые паранормально холодной осенью, бежали, быстро сменяя друг друга. Первый шок у всех присутствующих сходил на нет, и в воздухе поселился привкус осторожного выжидания. Поначалу все были уверены, что их ждут изощренные наказания от Волдеморта за непокорность или предательство крови, но все было тихо. По крайней мере для тех, кто не высовывался и надеялся, что их не зацепит рикошетом от более дерзких.       Гермиона видела, как то тут, то там появляются ученики с перебинтованными руками и слышала о наказаниях за чрезмерную дерзость особенным учителям, но до этого мало кому было дело. Большинство таких учились на Гриффиндоре, и они не привыкли жаловаться, поэтому о их состоянии можно было судить только по неоднозначным отметинам на теле и измученному виду. Злость уже привычно кипела в жилах Гермионы, часто выливаясь слезами. Это была слабость, но она состояла из плоти, крови и, предположительно, души. Грейнджер ничего не могла сделать, кроме как следовать собственному плану. И самый быстрый способ избавить их всех от страданий начинался с минимального привлечения внимания к себе. Слава Мерлину, они с Малфоем практически не виделись. Она была благодарна всем возможным богам за это. Ненависть к нему за все происходящее росла в ней с каждым днем и увеличивалась в геометрической прогрессии при виде истощенных учеников. Он виноват в этом всем. Он знает, что здесь происходит и имеет к этому прямое отношение. Его родители, родственники, все учителя, которые должны гореть в аду, вместо того, чтобы преподавать им что-то — все они из одной выгребной ямы.       Гермиона пыталась не думать о том, что произошло в библиотеке. Лежа в кровати ночью и задыхаясь от собственной беспомощности и одиночества, будучи неуверенной в том, что у нее получится хотя бы наполовину осуществить задуманное, она возвращалась мыслями к тем нескольким минутам, когда все это перестало иметь значение.       Мозг предательски напоминал секунды, когда его руки касались слишком нежно, какие-то мгновения, в которые ей казалось, что он не тот, кем Гермиона видит Малфоя каждый день: жестокий и бесчувственный. Потому что тогда ее наполняло так много чувств.       Но потом она готова была рассмеяться от собственной глупости. Гермиона тронулась рассудком и поэтому позволила тому поцелую произойти. Малфой все такой же гад — доказательства этому обрушились потоком холодной воды ей на голову через пару мгновений после того, как его губы перестали касаться ее, и продолжили появляться каждый день после этого. Он такой же подонок, как и все Пожиратели, а она отошла от шока и глупого наваждения. Война не проходит бесследно ни для кого, видимо, и для нее не прошла, но Гермиона сделает все, чтобы сохранить ясный разум. Ради себя. Ради мальчиков.       Раньше воскресные вечера ассоциировались у Гермионы с теплом гриффиндорской спальни, варварскими шахматами Рона и черчением плана домашних заданий. Потом все дни слились в один, и было только чувство постоянной тревоги и страха, когда они втроем пытались противостоять всему миру, разбивая небольшой лагерь в попытках найти и уничтожить все крестражи. Тогда ей казалось, что вряд ли может быть хуже. Но хуже этого было только опустошение, которое она чувствовала сейчас, сидя в гостиной. Перестав водить глазами по тексту, Гермиона услышала шаги из спальни. Через пару секунд гостиная наполнилась уже знакомым тонким ароматом парфюма и переизбытком пафоса.       ― Грейнджер, проваливай в свою комнату, и чтоб сегодня оттуда не высовывалась.       Она нарочно не отрывала глаз от книги, зная, что Малфой терпеть не может таких признаков неуважения. Такой молодой, а уже поразительный сноб.       ― И не подумаю.       За несколько секунд молчания томик истории в ее руках становится все тяжелее.       ― Что ты сказала? ― нарочито спокойно переспросил он.       ― То, что слышал, Малфой. Это и моя гостиная тоже. Я не собираюсь подчиняться твоим приказам.       Все же, не сумев преодолеть любопытства, она подняла глаза и тут же была вынуждена скрыть удивление. Темные джинсы и водолазка, которая, несмотря на то, что скрывала максимум кожи, подчеркивала все достоинства его фигуры. Его наряд был лишен красок, но даже так Малфой мог выглядеть самым ярким пятном в этой комнате. Это было настолько странно ― видеть его в чем-то повседневном, практически слишком лично. Она будто не воспринимала его, как нормального подростка, который иногда надевает что-то удобное без змеиного значка.       ― Ты не гостья здесь, Грейнджер. Это моя башня, а ты — просто паразит, которого мне приходится терпеть, ― прозвучал холодный презрительный голос.       ― Мир так несправедлив, что заставляет такого великого Пожирателя, как ты, терпеть здесь меня, ― зацокала языком Гермиона, деланно вздыхая. ― Но, что ж, придется смириться. Или у вас здесь по плану попойка по поводу празднования очередного гнусного деяния вашего Хозяина?       ― Да, уже руки чешутся отпраздновать обезглавливание твоего шрамоголового дружка, ― спокойно ответил Малфой, смотря ей в глаза. ― Или, погодите, думаю, это было бы слишком просто. Авада гуманна, в каком-то роде. Как думаешь, его пытают только по утрам или...       ― Ты ублюдок! ― Гермиона подскочила с дивана и почувствовала, как от злости трясутся руки.       Он знал, куда давить.       ― Не смей! Слышишь, не смей даже говорить его имя! Гарри — великий волшебник! А ты ― просто отребье по сравнению с ним! ― ее голос дрожал и был пропитан ненавистью настолько, что, казалось, ее можно выжать.       ― О, видимо, не настолько великий, если даже не научил тебя, что нужно делать, когда кто-то лезет тебе под юбку, ― ухмыльнулся Малфой, подходя немного ближе. ― Или ты просто фригидная, м, Грейнджер? Как бревно. Я думал, что твои отморозки хоть чему-то тебя научили.       ― Заткнись! Я не хочу слышать этой мерзости из твоего рта! ― она закричала, больше всего желая просто закрыть уши и никогда не слышать Малфоя.       Забыть, как звучит его пропитанный гнилью голос. От ее уравновешенности не осталось и следа.       ― Нет, серьезно, меня полночи рвало. И, кажется, что до сих пор привкус чего-то грязного во рту, даже зубная паста не помогает, ― он скривился, как будто вспоминал самое отвратительное, что когда-либо случалось с ним. ― Я знал, что твое унижение не стоит того, но чтоб настолько!       ― О да, то ли дело ты, Малфой! ― всплеснула руками Гермиона, чувствуя, как в глазах собрались слезы унижения. ― Спишь со всем, что движется, потому что пытаешься компенсировать собственную неполноценность! Что же именно? Украденное Волдемортом детство? Неимение настоящих друзей, ведь те, что общаются с тобой, делают это только из-за страха и привилегий!       Она кричала, чувствуя, как надрываются связки. Из-за пелены слез злости Гермиона практически не видела, как он реагирует, да это было и неважно. Она так ненавидела Малфоя, все, что связано с ним, что могла кричать просто держа его образ в голове.       ― Или же это компенсация недостающей любви? Ведь тебя никто не любит по-настоящему, Малфой, не принимает!       ― Заткни пасть, Грейнджер, ― его голос, натянутый, как струна, чувствовался прохладным гелем на ее обожженную душу.       Прочувствуй это, кретин.       ― Ну, скажи мне, кто тебя недолюбил, мамочка или папочка? Даже твоя мать не смогла...       Гермиона увидела, как он двинулся к ней, и, повинуясь инстинкту, кинулась к выходу. Только замолчав, убегая, Грейнджер поняла, что перегнула. Это была та грань относительной безопасности, которую она не переступила, а перепрыгнула, разбежавшись. Мельком посмотрев вправо, гриффиндорка поняла, что дверь в собственную комнату закрыта и времени слишком мало. Как только рука Гермионы коснулась ручки двери в ванную, чтобы захлопнуть и зацементировать ее всеми возможными заклинаниями, она почувствовала, как задняя часть головы запекла огнем: он схватил ее за волосы и развернув, треснул спиной о кафельную стену, вызывая новую вспышку тупой боли и тут же выбивая палочку из ее рук.       ― Не смей, сука! Не смей! ― Малфой притянул Грейнджер к себе и потом вновь приложил о стену лопатками. ― Не смей говорить о Нарциссе!       ― Хватит, Малфой! Мне больно! Остановись! ― она истерила, пытаясь скинуть его руки, но хватка была слишком сильной.       Драко приблизился к ее лицу и, склонив голову, еле слышно проговорил на ухо:       ― Я остановлюсь только тогда, когда выужу нужную информацию из твоего грязнокрового мозга и потом брошу прямо под ноги Темному Лорду — подыхать.       Оттолкнув ее от себя, он вышел из ванной, даже не потрудившись закрыть дверь. Гермиона стояла, приложив руки к щекам, и прерывисто дышала, успокаиваясь. Через несколько минут она услышала, как Пэнси зашла в башню, рассказывая что-то о предстоящем дне рождения, но уже спустя пару фраз, заткнулась и, судя по звукам прямо из гостиной, увлеченно принялась совсем за другой род деятельности.       Гермиона призвала к себе палочку, одиноко лежавшую под раковиной, и, пытаясь унять дрожь рук от выброшенного в кровь адреналина, запечатала изнутри дверь в свою комнату, надеясь, что это огородит ее от всего внешнего мира.

***

      ― Слава Мерлину, что маггловедение поставили последним уроком на сегодня, иначе с самого утра я бы просто это не вынес, ― услышала Гермиона измученную фразу от когтевранца, сидящего сзади и, боже мой, как же он был прав.       Она ждала, что после этого урока, сутки, которые, кажется, были спроектированы самим Сатаной (а иначе, кто бы мог поставить Зелья и урок с Кэрроу в один день?) наконец закончатся. Хотя, если вспомнить, что теперь новоявленный директор в лице пунцовой жабы утверждает все расписания, то версия с Сатаной не так уж и далеко ушла от правды.       Нелогично большие, деревянные двери в класс хлопнули, и ученики увидели Алекто Кэрроу. Когда она собрала рыжие волосы в пучок, ее голова визуально стала еще больше, превращая женщину в один большой необъятный шар.       При появлении профессора студенты тут же затихли, но тишина была гнетущей и выжидающей. Если, услышав шаги Макгонагалл, ученики умолкали из чувства уважения, вне зависимости от факультета, то Кэрроу просто наводила на всех ужас и отвращение, зная, на что способна эта женщина.       ― Забудьте все то, чему вас учили на этих лекциях, если вы имели неосторожность посещать их, пока предмет вела эта бездарная клуша Бербидж, ― хохотнула она, поправляя воротник мантии.       Гермиона едва слышно перевела дух. Профессор Бербидж была одной из ее любимых учителей и смотреть на то, как нечто столь жалкое, как Кэрроу, насмехается над кончиной преподавателя, было для гриффиндорки сущей пыткой. Но она ничего не могла поделать. Иногда промолчать — более разумно. Фраза, которую она так часто повторяла Гарри и Рону, когда они вступали в перепалки с Малфоем.       Малфой. При воспоминании о нем, ее губы дрогнули и сжались в тонкую полоску. Чертов кретин. После его выходки, у нее на спине до сих пор виднеются два небольших синяка, которые, несмотря на размер, ноют тупой болью при касании.       ― Большинство из вас, сидящих здесь, ― Кэрроу многозначительно провела взглядом по тем ученикам, которые сидели в бледно-серой форме, ― принадлежат к святой расе волшебников. Но если бы меня попросили рассказать о магглах в двух словах, то я бы сказала, что это грязные животные, по сравнению с которыми тролли ― верх человеческой цивилизации!       Высокий противный смех наполнил комнату, но никто из присутствующих не поддержал его. Кэрроу было наплевать на это. Она была в прекрасном расположении духа, получая истинное удовольствие только от своих лживых рассказов, не заботясь, насколько ученики поддерживают ее идеи.       ― Но, несмотря на это, они оказались достаточно подлыми и коварными, чтобы суметь загнать волшебников в подполье! Заставить прятаться, словно крысы, боясь показать свой дар!       Повысив голос на несколько октав, Алекто передвигалась между рядами, изучая реакцию студентов. Большинство из них нацепили на лица равнодушные маски, и Гермиона могла поклясться, что заняты только отсчетом минут до конца урока. Что ж, факт того, что никто не слушает этот бред с восторгом и верой уже придавал сил.       ― Старая власть так прикипела к этим мерзким магглам, что позволила им притеснять нас. Но ничего, вы должны знать, что это скоро изменится! Справедливость будет восстановлена.       Пожирательница взмахнула палочкой, и в центре кабинета заплясали фигуры людей в полный рост, словно затейливая игра света.       ― Они презирали нас за нашу магию. Убивали, уничтожали все, что связано с волшебством.       Под аккомпанемент слов учителя незримые тени сформировались в фигуру женщины, а под ее ногами горел костер. Еще взмах палочки, и палач метким ударом острого меча обезглавливает человека, чья призрачная голова летит в класс, и прежде чем раствориться заставляет двух студенток на первой парте вскрикнуть и отскочить. Фигурки светились и менялись на сцены повешения, травли и разномастных убийств, которые только могли прийти в голову Алекто.       ― Магглы сделали все, чтобы мы столетиями скрывались, несмотря на то, что волшебники превосходят их во всем! Мерзкие маггловские дети, которым по ошибке досталась в жилы капля волшебной крови заполонили мир, считая, что имеют такие же права, как и те, кто охранял и берег свой род в кристальной чистоте!       С каждым словом в голосе Кэрроу все отчетливее чувствовалась маниакальная ненависть.       ― Но, наконец-то, все изменится. Во главе этого мира будут стоять те, кому он принадлежит по праву. И магглы, черт их дери, вместе с грязнокровками, наконец, займут свое место, ― она осмотрела класс с безумной улыбкой на лице.       От нее шли жуткие мурашки по спине. Это не человек, который делает что-то из страха за свою жизнь или жизнь близких. Пусть жалкий, делающий неправильный, лишенный храбрости выбор, но защищающий свою жизнь. Это человек, который свято верил в то, что говорил. В мировое господство, порабощение другой расы. Свято верил в ту жуть, которая поселилась в Англии, как паразит, заражающий все живое.       ― Но сначала мы скормим им ту же самую пилюлю, которой они пичкали нас все это время! Заставим страдать так же, как страдали мы!       Класс заполнила еще более ощущаемая тишина. Она свалилась на плечи, предвещая что-то действительно ужасное.       Кэрроу взмахнула палочкой, и мертвая ведьма начала менять свою форму. Несколько секунд, и Гермиона увидела это.       Ее родители. Сначала девушка не поверила собственным глазам, вглядываясь в движущееся изображение, но чем дольше она смотрела, тем четче видела черты мамы и папы. Словно откуда-то издалека раздался щелчок пальцев, и волшебный фильм наполнился звуками. Волшебник в черном плаще держал в руках палочку и повторял «Круцио», пытая ее родителей. Крик заполнил помещение, и она видела, как лица самых родных для нее людей искажаются в гримасе боли, издавая истошные вопли. Несколько учеников ахнули от чудовищной картины, даже не понимая истинного ужаса происходящего.       ― Паскуда... ― Гермиона встала, поворачиваясь к Кэрроу и практически не контролируя себя от отвращения и злости.       ― Что, Грейнджер, знакомые лица? ― победно ухмыльнулась женщина, смотря ей прямо в глаза. ― Магглы и вправду будут на своем месте, и они еще расплатятся за то, что позволили своему отродью...       ― Остолбеней! Сектумсемпра! Конфринго! ― кричала гриффиндорка, но из ее палочки вырывались лишь красные искры.       ― Инкарцеро! ― воскликнула Кэрроу, и в ту же секунду тело Грейнджер сковали веревки, не позволяющие ей пошевелить даже пальцем.       ― Кажется, кто-то заслужил наказание за нападение на учителя! ― Пожирательница с удовольствием растягивала слова, смакуя каждую часть предложения.       Гермиона почувствовала, как ее дернули за руку, протаскивая к выходу.       ― Нет! Вы не можете так поступать! Это незаконно! Это просто... бесчеловечно! ― краем глаза она увидела, как Стюарт Акерли поднялся, взывая к разуму профессора.       ― Не нужно, Стюарт... ― начала Гермиона, но тут же получила пощечину.       ― Заткнись, тварь! А ты, ― указала Кэрроу на когтевранца, ― также получишь наказание, защитник! Только пойдешь сам. Империо!       Под застывшие в ужасе лица Акерли опустил руки по швам и безвольно поплелся за учителем маггловедения.       Сумасшедшая сука тащила их коридорами Хогвартса, приговаривая угрозы. Пусть подавится ими. Гермиона крутилась, пытаясь выбраться из оков, но магия плотно держала ее руки в неподвижном состоянии. Она слышала шаркающие звуки шагов парня сзади и чувствовала жгучую вину. Он был здесь ни при чем. Это были практически личные счеты. Мало того, что Кэрроу ненавидела магглорожденных, но, видимо, она не забыла того случая, когда Гермиона помешала ей истязать второкурсника, а Снейп не позволил злобной учительнице отыграться. Что ж, видимо, сейчас преподавательница восполнит пробелы.       Они подошли к одному из кабинетов, и, когда двери отворились, увидели щуплого мужчину, сидящего за столом и очень похожего на свою сестрицу: чертами лица и безумием в глазах.       ― Амикус! ― рявкнул женский голос за спиной, привлекая внимание мужчины. ― Грязно-сука посмела напасть на меня! Ей, видите ли, не понравились лица ее родителей в предсмертной агонии!       Она засмеялась, видя улыбку брата, который, судя по всему, знал, что она устроила на уроке.       ― В школьных правилах за это положено наказание, если я не ошибаюсь, ― протянул Амикус, фальшиво задумавшись.       ― Придержи ее, пока я отведу этого идиота в подвал — пусть посидит несколько дней без еды, ― кивнула Алекто на еще одного пленника в своих руках. ― Дай мне закончить урок и убедись, что она уяснила, что бывает, если нападаешь на представителей высшего общества.       После этих слов Гермиона почувствовала резкий толчок в спину, который не позволил ей удержаться на ногах.       После звука хлопнувшей двери, Амикус присел возле нее, смотря прямо в глаза.       ― Так, так, так... подружка Поттера. Неужели тебя не научили уважению?       Девушка подняла взгляд и скривилась, смотря на подобие человека перед собой.       ― Чтоб ты сдох.       ― Что ж, я научу тебя уважать ближайшее окружение Темного Лорда, грязнокровка. Круцио!       Гермиона думала, что после пыток Беллатрисы смогла запомнить эту боль, привыкнуть к ней. Но она чувствовалась снова и снова, как в первый раз. Будто и нет этой мышечной памяти. Крик, разрывающий глотку, вырывался из ее горла, и она больше не чувствовала под собой земли. Только котел, полный страданий.       ― Ты прочувствуешь то, что совсем скоро прочувствуют твои магглы-родители. Расскажешь им потом, насколько это мучительно! Круцио! Круцио!       Сквозь пелену агонии она слышала, как Пожиратель смеялся, смотря на ее извивающееся тело. Канаты вокруг нее исчезли, давая возможность в кровь исцарапать кожу, будто девушка действительно пыталась вырваться из собственной оболочки. Пожалуйста, пусть это прекратится, пожалуйста.       Когда очередная волна боли подошла к концу, девушка сделала вдох, кашляя и интуитивно пытаясь отползти подальше от своего мучителя. Он улыбался, смотря на ее муки, и само это осознание вызывало в ней рвотные позывы.       ― Скажи, что ты будешь подчиняться и больше никогда не посмеешь перечить! ― потребовал он, направляя палочку на Гермиону.       ― Не трогай ме...       ― Неправильный ответ!       Она была уверена, что все кости в ее теле сломались. За раз. А потом срослись, чтобы вновь раскрошиться в фарш. Визги, которые она слышала, были просто невыносимы, но прекратить их было невозможно — они доносились прямо изнутри. Смерть действительно казалась вполне неплохим вариантом. Лучше быстрая кончина, чем такая жизнь. Ее отпустило внезапно, как всегда, хотя казалось, что агония будет длиться вечно. Будучи не в состоянии поднять голову, она услышала знакомый голос. Тот, который часто слышит за стенкой своей комнаты, когда он приводит очередную девушку. Злой и ненавидящий, когда говорит с ней. Наверное, Гермиона могла его угадать уже с полутона.       ― Мерлин, Амикус, она верещит на весь Хогвартс, неужели нельзя ее как-то заткнуть?       ― Так ведь неинтересно! ― рассмеялся мужчина, оглядывая свою жертву.       Гермиона слегка повернула голову, чтобы видеть, что происходит. Малфой стоял, улыбчиво ведя беседу с учителем ЗоТИ. В его голосе не было ни капли паники или страха. Ему не страшно было оказаться на ее месте.       ― Что грязнокровка учудила в этот раз? ― беспечно спросил он, будто бы обсуждая последний матч по квиддичу.       ― Напала на Алекто. Чертова неуправляемая дрянь.       Она заметила, как брови Малфоя на мгновение поднялись вверх в удивлении.       ― Это ж какой нужно быть тупой... ― пробормотал Малфой, все еще не смотря в ее сторону. ― Но я зашел не просто так. Жаль тебе говорить это сейчас, когда, очевидно, ты занят кое-чем поинтереснее, но тебя звала к себе Амбридж.       ― Черт возьми... что ей нужно? ― выругался Амикус.       ― Я не уточнял. Она что-то там проблеяла про расписание... плевать, я просто передал, ― равнодушно ответил Драко.       ― Придется задержаться. Этой, ― он ткнул палочкой в сторону Гермионы, ― еще недостаточно.       ― Не думаю, что Амбридж будет в восторге от ожидания. Не переживай, профессор Кэрроу, думаю, я здесь отлично ей преподам нужные уроки, ― наконец, она увидела, что Малфой перевел на нее серые глаза. ― Давай, грязнокровка, шевелись, а то шоу будет слишком скучным.       Он толкнул ее рукой и Гермиона привалилась к стене, откашливаясь. Повреждены были связки и бог еще знает что. Его взгляд был жестоким и холодным. Как голос, когда он с ней общался. Иногда его разбавляли искры злости и омерзения, но обычно это был леденящий душу холод. Сейчас он отомстит ей за те слова, которые она сказала о его родителях и о нем самом. Это идеальная возможность заставить ее страдать. Почему-то это делало ей больно уже сейчас, словно отголосок прошлой волны.       ― Ты? Сколько ты уже не практиковался? ― недоверчиво протянул Кэрроу.       ― Не смеши меня, Амикус, ― вот и нашлись эмоции, которые вмешались в привычный поток речи: превосходство и оттенок злости. Она так хорошо изучила его реакции.       ― Докажи, ― проговорил мужчина, смотря на ученика.       Гермиона увидела, как в секунду Драко достал палочку и, равнодушно направив деревко ей в лицо, проговорил:       ― Круцио.       Боль уже привычным насосом разнеслась по телу, но... это было терпимо. Никто не дробил ее кости, это, скорее, были слишком сильные удары. Но уже истощенный организм не мог сдержать крика.       ― Меня бесят ее вопли, ― с отвращением сказал Драко, прекращая действие заклятия. ― Я отведу ее в подземелье, чтоб никто не слышал, как она орет. Ты идешь?       ― Да, я быстро. Дождись меня и не отпускай девчонку, ― ответил Кэрроу.       В следующую секунду Гермиона почувствовала, как ее схватили и грубо поставили на ноги, выталкивая в дверь. Она не могла видеть, кто ее ведет, но точно знала это, даже если бы не слышала обрывков разговора через звон в ушах. Сандал, миндаль и мята — так пахли его вещи. Она практически не видела ничего перед собой. Только передвигала ногами, повинуясь толчкам сзади. Гриффиндорка всеми силами пыталась набраться храбрости, почерпнуть ее у своего факультета, но, как назло, на ней даже не было любимых цветов. И все же она должна выдержать.       Спустя какое-то время, которое показалось ей пробежкой длиной в вечность из-за изнеможенных мышц на ногах, она споткнулась о что-то. Услышав, что он чертыхнулся, Гермиона открыла глаза и тут же почувствовала запах хвои. Той, которую домовые расставили вчера утром в небольшие вазочки в их гостиной, пытаясь добавить живости в интерьер. Какого черта?       Через мгновение дверь в башню плотно закрылась, и он прижал ее к стене, так, будто это уже была его привычка.       ― Какого хера, Грейнджер? Скажи мне, нет, просто ответь, ты совсем тупая? Ты, блять, совсем лишена мозгов?! Нападать на Кэрроу? Ты серьезно?!       Ей казалось, что она без сил, но его крик всегда пробуждал в ней эмоции. А злость была самым качественным топливом.       ― Она показала моих родителей! Их пытали! Она... ― Гермионе хотелось выкричаться, но он не позволил.       ― Она будет делать все, чтобы вывести тебя на это! На эти твои чертовы неуправляемые эмоции! Она провоцирует тебя, а ты ведешься, как тупая сука!       Малфой оттолкнулся от стены, отпустив ее и, лишившись опоры, из-за усталости Гермиона потеряла равновесие и почти съехала по стенке, если бы его рука не опоясала ее талию, привлекая к себе недопустимо близко. Подняв на него глаза, она видела злость. Привычную, почти родную. И, кажется, девушка только сейчас осознала: он не стал ее пытать. Почему? Разве это не то, что дало бы ему шанс унизить ее еще раз? От него опять пахло этим ароматом, который был повсюду. Страшно подумать, но он стал ассоциироваться у нее с чем-то безопасным. Боже, какая ирония. Но именно эта башня была подобием укрытия, потому что во всем остальном Хогвартсе ее могли проклясть в любую минуту — это было очевидно. Он опять стоял слишком близко. Недостаточно близко. Видимо, опомнившись, слизеринец сделал несколько шагов вперед и бросил ее на диван. Он развернулся и зашагал по лестнице к портрету, как вдруг Гермионе в голову пришла мысль.       ― Малфой?       ― Чего тебе? ― ответил он, держа руку на ручке, а его лицо скрывала тень.       ― Почему тебе не удался Круциатус? Я чувствовала.       Он молчал. В какой-то момент она решила, что этот вопрос так и останется без ответа, но потом тишину все же нарушил его, полный раздражения, голос:       ― Потому что, чтобы заклясть кого-то Круцио, нужно действительно желать ему боли или вся информация из книг, которые ты вечно зубришь, одним мигом вылетела из твоей лохматой башки?       И грохот портрета был последним, что она услышала от него сегодня.