In between the lines

Чонгуку страшно: до дрожи, до подкашивающихся ног, он боится чувств, что подобно тайфуну бушуют у него внутри. Что заполняют собой всё, лишая его способности мыслить здраво, бросая из одной крайности в другую — от черной всепоглощающей ненависти, до любви — почти что поклонения, идущего в ногу с безумием. Чонгуку страшно потеряться в вихре, стать щепкой, терзаемой яростными порывами ветра. Но ещё страшнее — застрять в оке бури, без пути к отступлению, не имея возможности выбраться живым. Всё начинается с маленького ветерка, что водит хоровод из опавших розовых лепестков — с легкой заинтересованности, с симпатии, взросшей из восхищения. С обыденных мелочей, в одно мгновение превратившихся в нечто важное — личное, только для него одного: с узкой ладони, сжимающей плечо, с полыхающего возбуждением взгляда, с тихих смешков, слетающих с губ. Чонгук смотрит украдкой, впитывая каждое движение, запоминает каждое произнесенное слово, мысленно прокручивая раз за разом, и невольно начинает копировать интонации. Тайфун нарастает — гонит тяжелые черные тучи, шквальным ветром обрушивается на города, вырывая деревья с корнем. Внутри Чонгука безумный круговорот из вскользь брошенных фраз, недосказанностей, повисшего в воздухе напряжения, которое, казалось бы, можно потрогать руками. Он видит призрачную надежду на взаимность там, где её быть не может — в руке, которая лохматит волосы, в бутылке с водой, разделенной только на двоих, в дружеских объятиях, за которыми нет чувств. Но Чонгук видит, не может не видеть закушенную губу, пятна румянца на щеках, подрагивающие кончики пальцев — и принимает всё на свой счет. До ужаса боится ошибиться и выставить себя посмешищем, но надежда внутри из тлеющего огонька уже давно превратилась в большой пожар, языками пламени слизывающий тени страха. И он смотрит, уже не таясь — скользит взглядом по выступающим ключицам и узким бедрам, откровенно залипает на губах в форме сердечка и маленьких ямочках на щеках. Касается, выдумывая тысячи причин: «Хосок-хён, у тебя лепестки в волосах застряли. Погоди, я вытащу». «Хосок-хён, у тебя бирка торчит. Погоди, я поправлю». «Хосок-хён, у тебя рис к щеке прилип. Погоди, я сниму». «Хосок-хён, у тебя пенка на верхней губе осталась. Погоди…» Чонгук напирает, ему становится мало случайных прикосновений, ему нужно больше, намного больше. Хочется зарываться руками в мягкие волосы, хочется водить ладонями по мокрой от пота спине, хочется кусать доверчиво подставленную шею. Жар разливается внутри, огнем струится по венам, затуманивая рассудок. Чонгук уже не может объяснить, где заканчивается реальность и начинается мир снов, в котором можно не прятаться, в котором Хосок полностью принадлежит ему. Тайфун бушует — затапливает целые районы, губит урожай, подхватывает и несет целые дома, как бумажные кораблики. Врывается ливневой стеной в упорядоченную до автоматизма городскую суету, разгоняя людей с улиц по своим жилищам. Чонгук не видит и не слышит ничего вокруг, сердце оглушительно бьется, норовя выскочить из груди. В раздевалке кроме него и Хосока больше никого, и Чонгук больше не может молчать. Чувства рвутся изнутри, словно дикий зверь, запертый в клетку с ржавыми прутьями. Удар. Ещё удар. И прутья летят во все стороны. Чонгук сглатывает комок в горле, украдкой вытирает потные ладони о футболку и ловит вопросительный взгляд. Снова становится страшно. Чонгук боится, что его тщательно оберегаемые надежды на взаимность окажутся не более чем плодом воображения. Боится ошибиться, боится в одночасье потерять всё. Боится не выбраться из ока бури живым. — Чонгук, что ты хотел мне сказать? — устало спрашивает Хосок, приваливаясь плечом к дверце шкафчика. Жар опаляет щеки и кончики ушей, ползет ниже, красными мазками раскрашивая шею, и теряется в воротнике футболки. Страшно. — Хосок-хён, я… — Чонгук делает глубокий вдох, как перед прыжком, и на одном дыхании выпаливает. — Ты мне нравишься. И зажмуривается, падая в неизвестность, сильным порывом ветра сброшенный с хлипкого подвесного моста.