Disheartened

Корво

С трудом Корво заставил себя открыть глаза. Его тошнило. От боли, от голода и от всего происходящего в целом. Корво давно потерял счет времени, его ни разу не выводили в тюремный двор. В камере было решетчатое окно, но оно выходило прямо на эшафот, так что Корво старался смотреть в него пореже. За те полгода, что он здесь был, он видел немало расстрелов. Затхлый влажный запах навсегда въелся в его изувеченную кожу и оборванные волосы, Корво в этом был просто уверен. Его связи с Бездной было просто недостаточно, чтобы как-то себя спасти. Он помнил рассказы смотрителей — которые страшно меняли голос, чтобы нагнать больше ужаса, — о том, что есть люди, которых сам Чужой отмечает своим порочным прикосновением, и тогда их связь с Бездной крепнет настолько, что они способны на многое, на что не способен обычный человек. Корво никогда не думал о боге из Бездны в серьезном ключе, но сейчас, находясь в таком бедственном и отчаянном положении, думал постоянно. Смотрители рассказывали много страшных вещей о Чужом, но от некоторых связанных с Бездной он слышал, что Чужой — добрый бог, у него можно просить защиты и покровительства, и он может даже ответить. Ответить и помочь по-настоящему, а не как это делают смотрители с их эфемерными рассказами о спасении себя через запреты. Когда Корво оставляли его палачи, позволяя отдохнуть, только чтобы начать все заново на, видимо, следующий день, он закрывал больные воспаленные глаза и пробовал взвывать к Чужому. Корво не знал, как это делать правильно, и, может, потому Чужой и не отзывался на его слова. Корво просто пытался ухватиться за любую ниточку надежды, которая помогла бы продержаться ему еще один день. Он так страшно устал. В мозг въелась одна единственная мысль, которая всегда была с ним и всегда оставалась ясной и четкой: не давать палачам то, чего они хотят. Не соглашаться с обвинениями, хотя это давалось все тяжелее и тяжелее с каждым днем. Отстоять свою честь было первостепенной задачей: пусть он хоть умрет здесь. Умирать, конечно, не хотелось. Корво спасали мысли о дочери. Он понятия не имел, где Эмили и что с ней, и часто он просил Чужого именно о ней. Он запрещал себе думать о Джессамине, хотя часто не мог с собой справиться и возвращался к ней снова и снова. Он закрывал глаза и мысленно переносился в ее спальню, призрачно ощущал прикосновения и ловил улыбку, а потом, открывая глаза, задыхался от ужаса и от простого осознания: этого уже никогда не будет. Ничего уже не будет. Ее похоронили, а народ империи уверен, что убийцей стал ее же лорд-защитник. От одной лишь мысли об этом в Корво поднималась ярость. Всякий раз он был уверен, что сил на нее уже нет, и всякий раз она вспыхивала в нем пожаром и жгла изнутри так, что становилось больно от бездействия. Может, ярость и помогала ему держаться. Хвататься за глупую надежду о том, что все еще изменится, что все образуется. Если Чужой того пожелает, мысленно добавлял Корво, надеясь, что это заставит бога обратить свое внимание на его жалкую жизнь. Похоже, этого все еще было недостаточно, и Корво давился своим отчаянием, не зная что делать. Хотелось бросаться на стены, выть, биться, сдирать о грубый камень ногти и кожу. Вместо этого Корво лежал неподвижно, наслаждаясь редкой минутой покоя между пробуждением, скудным завтраком и очередной пыткой. Корво услышал шаги в коридоре и задержал дыхание, будто это помогло бы ему стать невидимым и оказаться где-то не здесь. Он плотно сомкнул веки, но детский способ спрятаться уже давным-давно не работал. Он представил вокруг себя теплую безопасную спальню, и вдруг ощущения стали такими реальными, что на мгновение он растерялся и перепутал сон с явью. Такое с ним происходило и раньше: сны у Корво всегда были правдоподобно яркими, спящее сознание открывалось для Бездны, и она текла сквозь Корво уверенной рекой. Здесь, в серости, боли и отчаянии, это ощущалось особенно сильно. Сбегая от сырой реальности, где мерзкие предатели пытались вытянуть из него признание в убийстве, Корво пытался спрятаться в Бездне, да только его связь с ней была слишком слаба. Он мог чувствовать ее, он по звуку находил амулеты и руны, разбросанные по городу; пару раз он видел святилища — одно из них было с большим портретом Чужого, и у Корво внутри тогда затрепетало от осознания того, что бог из Бездны реален. Он представил себе святилище: драпированная фиолетовая ткань, маленький неаккуратный деревянный столик, сколоченный из того, что нашлось под рукой, колючая проволока, несколько фонарей с неземным светом и руна, звенящая так, что сводит зубы, как от холода. Громко бряцнули ключи, грубый окрик, вырывая из личного рая в задворках сознания, заставил его открыть глаза. Корво лучше бы послушал пение тысячи рун, чем это. Он шумно вдохнул и встал, тело моментально отозвалось болью: все потревоженные ожоги, раны и синяки. Корво потер запястья, стесанные от наручников и жестких железных оков, держащих его на пыточном стуле, окинул взглядом трех мрачных усталых стражников и одного смотрителя с шарманкой и под очередное «живее!» подошел к одному из них. Он повернулся спиной, чтобы на руки навесили железные браслеты. С каждым днем наручники становились будто все тяжелее. Привычными коридорами Корво провели в допросную. Корво думал, что его уже сложно чем-то испугать, но он увидел Верховного Смотрителя Кемпбелла, Берроуза и еще горстку смотрителей, молчаливо стоящих у стен, прячущих лица за масками. У многих из них были шарманки, и у Корво по спине пополз холодок. Кемпбелл и Берроуз редко его навещали, но смотрителей здесь было явно больше, чем обычно. — Неужели вы думали, что мы не узнаем о вашей связи с Бездной? — сказал лорд-регент без прелюдий: блеск в его глазах не выражал ничего хорошего, и у Корво пережало горло. Он покосился на смотрителей, чувствуя, как его наручники расстегивают, только чтобы через полминуты приковать его к пыточному креслу, которое уже давно пропиталось его кровью, потом и слезами. — Об этом всегда ходили слухи при дворе, — продолжал Берроуз. Кемпбелл отчего-то был молчалив и стоял за его спиной мрачной тенью, сложив руки за спиной, будто ему вся эта затея не слишком нравилась. — Серконос всегда был известен своими сектами. От упоминания далекой полузабытой родины у Корво снова пополз холодок по спине. Он понимал, к чему они вели. Его не казнят, они сделают хуже. Они лишат его Бездны, сделают безвольной куклой и уже тогда заставят подписать признание. Сердце заколотилось где-то в горле, кулаки сжались против воли, и Корво беспомощно рванулся в железных оковах. Он бы завыл, если мог, но просить было бессмысленно, а унижаться перед мерзкими предателями еще больше было уже слишком. Его честь и так растоптана и вываляна в грязи, а он еще за что-то хватается. У Корво никогда не было своего святилища, он и к запретной руне прикасался лишь раз, а амулеты вовсе никогда не носил. Он никогда не молился Чужому до того, как попал в тюрьму, но Чужой ни разу ему и не ответил. Корво вдруг ощутил беспомощную злобу на бога, но она тут же пропала: злиться на него было так же бессмысленно, как надеяться. Конечно, слухи ходили. Первый лорд-защитник, родившийся не на Гристоле — один этот факт уже вызывал при дворе неодобрение и удивление. Лорд-защитник родом с Серконоса, где аббатство никак не может совладать со слугами Чужого, — это еще более весомый повод для сплетен. Корво подумал про тех наемников, прячущих лица, которым предатели заказали убийство Джессамины: они точно обладали нечеловеческими силами и, скорее всего, были связаны с Бездной, и связаны гораздо крепче, чем Корво. — Как иронично, что первый лорд-защитник не с Гристоля оказался мало того, что убийцей, так еще и последователем Чужого. Корво смотрел в ответ с плохо сдерживаемой яростью. Это все, конечно, было не так, но он просто уверен, что им ничего не стоит подкинуть ему несколько рун и амулетов в спальню. Или даже святилище соорудить в придачу. Да только все, что он скажет, ничего не изменит: только унизит еще больше. — Вам прекрасно известно, чем грозит связь с Чужим, — сказал Берроуз, явно наслаждаясь своей победой. Корво метнул дикий загнанный взгляд на смотрителей. Те сдвинулись по какому-то незаметному приказу. Наверняка среди них тоже были те, чью связь с Бездной разорвали. Неподвластные ей и всем страстям мира в придачу становились, пожалуй, просто идеальными смотрителями. Корво бессильно закрыл глаза и отвернулся, насколько позволяли оковы, дыша медленно и глубоко, но с трудом, через силу, а паника, поднявшаяся в груди, требовала немедленно бежать. Он бы с удовольствием поддался ей, если бы его не держали. Он еще раз подумал об Эмили и, пока еще мог что-то чувствовать, постарался запомнить тоску и ужас за ее судьбу и то, как сильно он ее любит.

***

Корво открыл глаза. Тело болело. Он знал почему: пытки не прошли даром. Корво глубоко вдохнул и обнаружил, что дышать ему легко-легко, далеко не так, как было еще день назад, когда он давился отчаянием. Сейчас от отчаяния остались лишь воспоминания о том, что это такое. Как это чувствуется, Корво уже не был уверен и больше никогда об этом не узнает, а мысль об этом показалась ему удовлетворительной. Корво моргнул, оглядывая камеру, где его оставили. Она была точно такой же, как и вчера. Он полежал еще немного, ощущая себя несколько потеряно и пусто, но скоро привык к этому и встал. У входа обнаружилась оставленная еда, и Корво без лишнего промедления поел. Пища была безвкусной, как и все эти месяцы до того. После он сел на узкую неудобную койку и сложил руки на коленях. Какие дела могли быть в тюремной камере? Он решил просто подождать, пока за ним придут, ведь обязательно же должен кто-то прийти после того, как его подвергли ритуалу усмирения. Наверное. Корво не знал наверняка, раньше он никогда с усмиренными близко не сталкивался, при дворе таких людей не держали, разве что среди смотрителей, но и с ними Корво близко никогда не общался. До того как попал в тюрьму, конечно. Скоро за ним пришли. На этот раз это были один смотритель и один стражник. Смотритель сквозь маску смотрел безразлично и спокойно, и Корво подумал, что он, может, тоже усмиренный. Стражник же посмотрел с некоторым беспокойством. Корво не обратил на него внимания. Корво не стали заковывать в наручники. Его привели в допросную, усадили в знакомое кресло, но приковывать тоже не стали. Он спокойно сложил руки на колени и окинул гостей взглядом. Один из смотрителей подал Корво зеркало. Он не видел себя уже очень долгое время и теперь мог легко подметить изменения: он сильно осунулся, был очень бледен, и у него прибавилось морщин. На лбу хорошо было видно клеймо усмиренного: такой же символ смотрители носят на масках. Корво вернул зеркало и уставился на Кемпбелла с Берроузом. Кемпбелл подошел к нему, внимательно посмотрел и произнес: — Подпишите признание, Корво. Корво ответил: — Нет. Берроуз уставился на него практически в ужасе. Он разомкнул губы, удивленно уставился на Кемпбелла; тот повернулся к лорду-регенту и хмуро, давя на голос, произнес: — Я говорил вам, что усмирение ничего не даст! — Почему, Корво? — справился с собой Берроуз, и Корво просто ответил: — Потому что я этого не делал. Берроуз вспыхнул моментально, лицо пошло красными пятнами, и он стиснул кулаки. Кемпбелл повторил мрачное: «А я говорил…». Он вздохнул и повернулся к Корво опять, видимо, что-то про себя решая. — Казнить его теперь все равно нет никакого смысла, — сказал он. — К тому же, аббатство не убивает усмиренных. — В таком случае почему бы не оставить его? — тут же вступил Берроуз. Они спокойно обсуждали свои планы прямо при Корво: раньше бы это насторожило и удивило его, но сейчас ему было все равно. Рассказывать кому-либо все равно не было никакого смысла. Да и некому рассказывать. — Как пример того, что даже среди высокопоставленных людей бывают подобные… еретики. Кемпбелл воодушевился: идея явно ему понравилась. Наверное, он очень сожалел, что усмирять людей, не связанных с Бездной, нельзя, тогда бы он решил столько проблем. Корво рассуждал об этом мимоходом, потому что в их разговоре не находил для себя никакой полезной информации. Скоро Корво отвели обратно в камеру, где и оставили. Снов он в ту ночь не видел, как не увидит их ни в одну из последующих. Корво помнил, какими были кошмары и как плохо ему было после них, так что нынешнее состояние казалось ему благом.

Дауд

Чужой был чем-то раздражен: Дауд чувствовал это в наэлектризованном воздухе, которым дышал. Где-то вдалеке рокотало море, с которого шла гроза. Небо потяжелело, закоптилось, со стороны воды тянуло свежестью. Дауд никогда еще не чувствовал, чтобы Чужой из-за чего-то злился. Он был уверен, что бог на это не способен. Он никогда не раздражался ни из-за одного действия Дауда, он никогда не осуждал, что бы Дауд ни сделал. Мог только прокомментировать с ехидной усмешкой, но за этим ехидством никогда не скрывалось злобы. Что же произошло теперь? Дауд потер метку сквозь перчатку, но ответов это ему не принесло. Он отвернулся от беспокойного моря, все гадая, что же так расстроило Чужого, и поскорее забрался на крыши, становившиеся все выше по мере отдаления от береговой линии. Наверху было как-то спокойнее: Дауд не слишком торопился, направляясь к нужному зданию, хотя сердце колотилось в горле и рукам стало холодно. Дауд думал, он давно уже разучился испытывать тревогу, но сейчас это была именно она. Она мешала ему дышать полной грудью — хорошо, что хоть пальцы не дрожали, это было бы уже совсем унизительно. Как будто перед собой можно унизиться еще больше. Было тихо, как обычно тихо бывало в бедных кварталах по эту сторону реки. Дауд перемахнул на очередную крышу, как откуда-то издалека послышалось сообщение по громкоговорителю. Дауд остановился, прислушиваясь. ВНИМАНИЕ, ГРАЖДАНЕ ДАНУОЛЛА. УБИЙЦА КОРВО, НА СОВЕСТИ КОТОРОГО СМЕРТЬ НАШЕЙ ДОБРОЙ ИМПЕРАТРИЦЫ И ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ЛЕДИ ЭМИЛИ, НАСЛЕДНИЦЫ ТРОНА, ВМЕСТО КАЗНИ БЫЛ ПОДВЕРГНУТ РИТУАЛУ УСМИРЕНИЯ. РЕШЕНИЕ БЫЛО ПРИНЯТО В СОГЛАСОВАНИИ С АББАТСТВОМ ОБЫВАТЕЛЕЙ, ТАК КАК ИМЕННО ТАКАЯ УЧАСТЬ И ДОЛЖНА ЖДАТЬ ЕРЕТИКОВ. Дауд определенно точно знал: у Корво не было метки Чужого. Он бы почувствовал, если бы она была. Да не может быть такого, что лорд-защитник императрицы поклонялся Чужому прямо во дворце, у смотрителей под носом? Но если бы он не был связан с Бездной, ритуал бы не сработал. Дауд ощутил, как по спине пополз холодок, а в груди разлилась жгучая горькая вина. Он встряхнул головой, пытаясь взять себя в руки. Он глупо надеялся, что, может, что-то можно исправить, но город уже задыхался в агонии, а единственный человек, который, пожалуй, способен был что-то изменить, теперь носит на лбу смотрительское клеймо и ничего больше в этой жизни не хочет. Дауд шумно вдохнул, пытаясь побороть липкое чувство безвыходности. Чувство никак не пропадало, и Дауд поспешил возобновить движение, выбирая маршрут посложнее, чтобы забить голову чем-либо. Иначе он никак не мог перестать представлять, как ему вскрывают черепную коробку и вырезают метку с руки, а потом клеймят лоб и оставляют таким — безвольным, бесчувственным и бесцельным. Усмиренных убивать не принято, но Дауд предпочел бы смерть такому существованию. Он перемахнул на крышу повыше и подумал о том, что совсем разучился жить без сил Чужого. Паб назывался «Песья яма». Дауд остановился на крыше одного из соседних зданий и оглядел округу. Ранее с ним связалась группа аристократов, которая представилась как «сочувствующие юной наследнице». Дауда тянуло на невеселый смех: сначала одна кучка аристократов заказывает ему убийство императрицы, а теперь другая кучка аристократов хочет, чтобы он спас ее дочь. Как же это все глупо. Дауд ненавидел парадные двери. Или, пожалуй, двери в принципе. Он предпочитал окна и прорехи в крышах, но сюда он пришел не грабить и не убивать, а, вроде как, чтобы договориться о деле. Ему пришлось спуститься с крыши. На земле стоять тоже было как-то неуютно. На мгновение Дауду захотелось обернуться, чтобы проверить, следует ли за ним «хвост» из нескольких китобоев. Он подавил это малодушие. Вряд ли здесь его будут убивать, хотя и есть за что. Даже если убивать и соберутся, Дауд убьет первым. Вошел он тихо, скользнул мимо барной стойки и в помещении увидел только двоих. — А вот и наш убийца, — прокомментировал один из них — тот, что был выше. Дауд нехорошо прищурился и со злым ехидством подумал: «Выбирай слова осторожнее». Почему-то первой реакцией на этих двоих — бывшего адмирала (его Дауд сразу узнал) и какого-то лорда — было именно желание обнажить меч. — Я адмирал Хэвлок. А это лорд Пендлтон. — В нашем маленьком сообществе я представляю аристократию, — вставил он тут же. Аристократов Дауд не любил так же, как и парадные двери. — Итак, Дауд, — собственное имя из чужих уст резануло, но Дауд смолчал. Хэвлок продолжал, облокотившись на стойку, — мы давно собираем союз лоялистов. Людей, жаждущих покончить с тиранией лорда-регента, которая началась… не без вашего участия. Он выдержал паузу, ожидая реакции, но Дауд опять ничего не сказал. Внутри поднялось раздражение, но его имели право винить. Он заслуживал. Впрочем, только этим адмирал и ограничился. — Не страшась казни, мы поклялись… — Избавьте меня от красивых речей, — оборвал Дауд. Лорд Пендлтон стушевался и сомкнул губы, казалось, оскорблено. — К делу. — По нашим данным, лорда Корво собирались казнить, — продолжил за него Хэвлок. — Однако в последний момент решение было изменено и его подвергли ритуалу усмирения. Мы были слишком осторожны и оттого слишком промедлили. Дауд внутренне похолодел опять и ответил: — Об этом я уже слышал. — Однако он все еще нужен нам. — И я нужен вам, чтобы вытащить его из тюрьмы, — закончил за него Дауд. — Именно так, — заключил лорд Пендлтон. Дауд бы расхохотался. Во имя Чужого! Одни аристократы заказывают ему подставить лорда-защитника. Другие аристократы заказывают ему спасти его. — Мы знаем, вы работали… с другой политической стороны, — Дауду захотелось усмехнуться от выбранных эвфемизмов, — но мы понимаем, что дело для вас только в деньгах, мы готовы предложить вам больше, чем предложили тогда. Дауду захотелось заорать: какие к черту деньги, да что ты понимаешь?! Но он промолчал, сверля его нехорошим взглядом. Потом пожал плечами: — Я согласен. Они явно не ожидали столь быстрого согласия. Явно думали о том, насколько же Дауд продажен, раз за деньги он готов так легко менять стороны. Дауду было плевать, никаких сторон он не выбирал. Все, что его интересовало, — это шанс исправить то, что он своими руками разрушил. Хотя бы поучаствовать в этом. Из лорда-регента вышел отвратительный правитель, он не нравился многим, так что наличие оппозиции Дауда не удивляло. — Вообще, усмиренных держат в Аббатстве, — сказал Хэвлок. — Но о переводе лорда-защитника объявлено не было. Медлить больше нельзя, мы надеемся, он все еще в Колдридже… — О, вы надеетесь… — не сдержался Дауд, но завершать ехидную мысль не стал. — Я беру предоплату, — бросил он, и те не стали возражать. — Я так понимаю, план у вас есть… — Был, — возразил Хэвлок, с явным отвращением кидая ему кошель с монетами. — Пока Корво не усмирили. Все должно было быть иначе. Остальное получите после того, как приведете его сюда. Со вздохом Дауд подумал: «Дилетанты…». — Да, и еще вам пригодится это, — оживился лорд Пендлтон и протянул ему какие-то бумаги. — Это планы тюрьмы, здесь отмечена камера, где находится лорд-защитник… по крайней мере, где он находился до ритуала. И, Дауд, давайте без лишней жестокости. Дауд подавил раздражение и кивнул. — И еще кое-что, — продолжал лорд Пендлтон. — Один наш союзник был обнаружен и схвачен. Тиг Мартин, смотритель… бывший смотритель. Его держат на площади Холджера. Было бы хорошо, если бы вы спасли и его. Дауд едва не ляпнул, что в благотворители для смотрителей он не нанимался, но вовремя прикусил язык. За это ему тоже заплатили. Одна мысль о спасении смотрителя ему претила. Он даже не стал проверять кошели, окинул этих людей взглядом и вышел не прощаясь. Он запрыгнул на ближайшую крышу, отбежал на приличное расстояние и, оказавшись подальше от паба, перешел на спокойный шаг. За спиной появилась Билли, поравнялась с ним, и некоторое время они шли молча, а потом Дауд обронил: — Достань мне смотрительский костюм. Билли кивнула и рванулась в бок — Дауд услышал, как ее каблуки встретились с соседней крышей, а потом она исчезла. До затопленного квартала отсюда было рукой подать. Дауд добрался быстро, о чем скоро пожалел. Нечему теперь было отвлекать его от мыслей об усмирении, стоило только оказаться «дома». Даже звучало страшно. Ладно Корво (нет, не ладно, Дауд лишь пытался себя успокоить) — он не знал, что такое прикосновение Чужого по-настоящему. Дауд знал, знал, насколько бог ласков и отзывчив, насколько он может быть заботлив (и безразличен). Дауд много знал о Чужом. Сама мысль о том, чтобы лишиться этого, вызывала тревогу. Больше парадных дверей и аристократов Дауд не любил только смотрителей. Дауд кинул планы тюрьмы на один из деревянных столов. Чтобы успокоиться, он завернул в маленькую комнатушку-пристройку и с облегчением увидел свое личное святилище. Чужой с портрета смотрел с безразличным достоинством. Дауд подошел ближе, окинул взглядом синие бутоны, налитые сочным цветом. Они собственнически оплели дорогую тяжелую рамку, ножки алтаря, столешницу, расползлись по полу и вообще потихоньку захватывали комнату, пряча за лепестками и листвой надписи, сделанные на стенах. Дауд зажег светильник: его голубоватый неземной свет, отразившийся от Бездны, осветил лицо Чужого, и Дауд сел, скрестив ноги, облегченно выдыхая. Здесь он чувствовал себя дома, здесь грань между этим миром и Бездной казалась такой тонкой, что ее можно прорвать взмахом ресниц. Чужой не являлся, но Дауд чувствовал его взгляд и внимание — на коже они ощущались мурашками. Он мог злиться на черноглазого ублюдка сколько угодно, да только Чужой сказал ему с самого начала, что он лишь наблюдатель. На мир ему все равно, участь целых городов его не очень-то интересует. Мерить Чужого человеческими мерками было неправильно, но Дауд ничего не мог с собой сделать. В конце концов, он сам просто человек, который наделал очень много ошибок. А людям свойственно перекладывать ответственность на других. Чужой все еще был чем-то раздражен, но чувствовалось, что он немного успокоился. Похоже, шторма сегодня все же не будет, может, пройдет дождь. Спрашивать у него было бесполезно. Не ответит. Он давно не светился перед Даудом, давно не говорил с ним, Дауд лишь чувствовал его присутствие и взгляд. Его такое пренебрежение практически обижало. Чужой как-то с усмешкой сказал: «Мир на тебе не сомкнулся». Дауд это слишком хорошо знал и на практике. Да только Дауд помог миру рухнуть. Так глупо и так опрометчиво. Потешил свое тщеславие: ему заказали убийство самой императрицы! Не каждый наемный убийца получает такой заказ, не каждый день и не каждый год срываешь такой куш. Такое раз в жизни бывает, и Дауд согласился без раздумий. Помогла озвученная сумма. Дауд привык: все меряется деньгами. Он не разуверился в этом, вовсе нет. Просто где они сейчас, эти деньги? Большая часть потрачена, уже даже не вспомнишь точно на что. Как глупо. Деньги потрачены, а Дануолл умирает в чуме. Чужому, наверное, было так интересно смотреть за всем этим. Дауд посидел у его святилища еще немного, повертел руну, лежавшую на столешнице у картины, в пальцах, пока метку не начало жечь, а потом вышел к своему рабочему месту. Планы Колдриджа у Дауда тоже имелись, он бывал там как-то. Его чаще забрасывало в богатые дома, когда одни лорды и леди заказывали убийство других лордов и леди. Удивительно, но планировки особняков и поместий были так похожи. На плане, который ему передали «лоялисты», была отмечена пятая камера в изолированной секции В. Эта секция, насколько он слышал, предназначалась для смертников. Если Корво больше не собираются убивать, его вряд ли будут держать там дальше. Дауд уже начал прикидывать, как попасть в тюрьму, не просто так он приказал Билли найти костюм смотрителя. Проще всего будет прикинуться кем-то своим, а раз теперь в тюрьме живет усмиренный (лоялисты только надеются, что он все еще там), то смотрители должны быть тоже. Дауда обдало холодной волной, послышались шаги, и на стол возле планов легла униформа. Билли присела на столешницу с краю: та опасно заскрипела, и Дауд предостерегающе посмотрел на Билли. Эффекта это не возымело. — Ты кажешься слишком загруженным, — сказала она — голос из-за противогаза звучал приглушенно. Дауд хмыкнул и опасливо потрогал униформу смотрителя, не желая знать, с кого Билли ее сняла. Маска смотрела на него пустыми прорехами для глаз и скалилась. — С каких пор мы воюем за «хороших»? — Это не «хорошие», — ответил Дауд спокойно, не разозлившись на нее. Билли он, возможно, позволял очень и очень многое, даже не думая о том, аукнется ли это когда-нибудь или нет. — Это просто очередной заказ. Аристократы не могут договориться между собой, вот и все. — Как всегда, — обронила Билли. Дауд в ответ хмыкнул и развернул униформу. Он посмотрел на вышитые золотым символы на рукавах, и его внутренне передернуло. Билли слезла со стола, поправила капюшон и насмешливо сказала: — Оставляю тебя наедине с этим, не буду мешать. Дауд нехорошо зыркнул ей в спину и сказал: — Скажи Томасу, пусть собирается. Прихвати еще нескольких, тоже пойдешь. Один я в это волчье логово не полезу. И собери еще группу, пусть идут на площадь Холджера, там прикован смотритель по имени Тиг Мартин. Освободите его. Билли кивнула (наверняка под противогазом поморщившись) и растворилась в воздухе ворохом черных частиц. Дауд переоделся, думая о том, что какой-то смотритель, носивший эту одежду, голым проснется в мусорном баке через несколько часов. Эта мысль его повеселила. Какая длинная ночь им предстоит.