Панацея моего мира

За окном уже стемнело, и улицы мало-помалу осветились уличными фонарями. Не сказал бы, что этого достаточно, чтобы разглядеть небольшие озёра на дорогах. Я же только проснулся после весёлой ночи за микрофоном и монитором компьютера. Из-за нескольких непрерывных часов озвучки нового сериала, голос начинает хрипеть и доставлять небольшой дискомфорт. Неприятно. Нащупываю под подушкой телефон, желая узнать точное время, но в глаза бросаются несколько пропущенных с незнакомого номера. Не помню, чтобы кому-то давал свой номер или где-то им светил. По работе литературного редактора мне пишут на почту, в крайнем случае у меня есть рабочий телефон, на который тоже редко звонят. В основном пишут, уважая мою просьбу. Кто же это тогда? Если бы ошиблись номером, не стали бы звонить несколько раз. Перезвонить? Нет, нужно будет — позвонят снова. Спустив ноги с кровати, ступнями ощущаю холодный пол и ещё больше покрываюсь мурашками. Прячу ноги в тёплые тапки, а на плечи натягиваю плед. Прохожу к барной стойке, минуя выключатель, и щёлкаю по кнопке чайника. Забираюсь на высокий стул и получше кутаюсь в плед. Никакое отопление и обогреватели не спасают от холода. Казалось бы, весна: должно стать теплее, чем было зимой, но стало только холоднее. Неужели отопление уже отключили? Не припоминаю никаких объявлений или уведомлений. Обычно управляющий домом делает смс-рассылку. Звук закипающего чайника и последующий характерный щелчок. Лениво тянусь к шкафчику за пачкой какао, краем уха услышав тихую короткую вибрацию телефона. Не реагирую. Открыв какао, поднимаюсь, ёжусь и иду к холодильнику. Достаю коробку с молоком и возвращаюсь обратно, захватив ещё чайную ложку. Какое-нибудь оповещение из магазинов об очередной акции или предупреждение от МЧС об ухудшающейся погоде. Если первое меня ещё хоть как-то интересует, то до второго точно нет дела. Пару ложек какао заливаю кипятком и добавляю молоко. Делаю несколько глотков, убирая молоко на место. Прохожу к компьютерному столу и ставлю на него кружку. Скидываю плед на пол, чтобы одеться потеплее. Телефон вновь издаёт короткую вибрацию. Появляется лёгкое любопытство, и я всё-таки поднимаю телефон с подушки. Вдруг это брат, а я игнорирую. Хотя мы никогда не переписываемся и созваниваемся всегда после девяти вечера. На экране горит пара непрочитанных сообщений о том, что была курьерская доставка на пять часов дня, а сейчас уже доходит восьмой час. Курьер сообщает о том, что посылку отдали соседу напротив из-за невозможности связаться со мной. Мои глаза поспешно поползли наверх и оказались где-то на затылке от полного негодования. Какое право имел курьер самостоятельно принимать решение о том, что делать с заказом? Или это правила магазина такие — отдавать доставку соседям? А если мои соседи недобросовестные люди, которые скажут, что им ничего не передавали, и они ничего не знают? Это продукты — не ценная дорогая вещь, но тем не менее. Мысленно ругая курьера и службу доставки, я уже вышел на лестничную площадку и тарабанил по двери соседа. Внутри всё переполняется негодованием, которое подгоняет срываться на чём или ком угодно. Также накатывает и тревога, которая умоляюще просит вернуться в квартиру и забыть об этом соседе и продуктах, не желая пересекаться с кем-либо. Но разум пытается пересилить эмоции и объяснить, что люди за этой дверью совершенно ни в чём не виноваты. Дверь тихонько открылась, на пороге показался пожилой омега в теле. Оглядывает меня с ног до головы и, видимо, никак не может вразумить: что же это за низкорослый парень с растрепанной гулькой на голове, в растянутых трениках и потасканной кофте, которая так и норовит сползти с плеча. Я же пытаюсь улыбаться, но фальшивая кривизна губ лишь неприятно сводит скулы. Кажется, глаз нервно дёргается. Надеюсь, это уже моя фантазия. — Добрый вечер, — стараюсь говорить максимально спокойно. — Кажется, вам отдали мою посылку, потому что не смогли дозвониться до меня. Лицо пожилого мужчины сначала немного напрягается, будто силясь что-то вспомнить. Старания оказываются не напрасны. Глаза чуть расширяются, а губы приобретают форму круга, издавая тихий неразборчивый звук. После просит никуда не уходить и подождать. И я жду, переминаясь с ноги на ногу, потому что в подъезде куда холоднее, чем дома. Всё-таки отключили отопление. — Вот, малыш, держи, — пыхтит омега, передавая мне увесистую коробку. Он явно переживает о том, как бы щуплый парень не сломался под тяжестью коробки. И будь она тяжелее ещё килограмма на три, переживания были бы вполне оправданы. Тихонько благодарю, киваю и спешу скрыться в своём маленьком комфорте. Заходя в квартиру, боковым зрением замечаю яркую бумажулю, торчащую из моего почтового ящика. Оставляю коробку посреди коридора, но закрывать дверь за собой не спешу. Трясу ключами и снова выхожу на лестничную площадку. Недавно почту проверял, ничего нового прийти не должно было. Интернет-заказ делал тоже совсем недавно — раньше, чем через неделю, точно ничего не придёт. Может, рекламная листовка какая? Нет, на листовку не похоже. Свернутая в трубочку бумажка больше смахивает на записку. Выдёргиваю и разворачиваю ярко-жёлтый свёрток, в середине которого удивительно ровным почерком написано: «Лопай и не грусти, Женька». Приподнимаю бровь в лёгком недоумении, открываю ящик, привстав на носочках, и шарю рукой. Пальцы натыкаются на что-то твёрдое, слегка приплюснутое, похожее на… шоколад. И кто это банальное чудо? Женька? Ещё и имя моё откуда-то знает. Снова рассматриваю бумажку со всех сторон, но никакой подписи не нахожу. В груди как-то странно трепещет. Вроде и забавная манера привлечь к себе внимание, а вроде и стрёмно, потому что понятия не имею, кто этот чудик. Извращенец какой? Из странных знакомств в памяти только вчерашний парень. На извращенца не похож, но чудик это про него, явно. Покрутив шоколадку в руке, возвращаюсь домой за ручкой и, недолго думая, приписываю к уже имеющимся словам: «Лучше бы килограмм апельсинов принёс». Возвращаю записку на то же место и, дёрнувшись от прохлады подъезда, бегу допивать какао и разгребать коробку с продуктами. Шоколадка тоже пришлась к месту и, похоже, даже не отравлена. Хотя об этом следовало бы подумать до того, как начал её есть. Каждую коробочку, баночку и прочие продукты раскладываю на своё место в шкафчики и полки холодильника. Любуюсь идеально расставленными продуктами, перекатив леденец за щёку, и закрываю холодильник. Разворачиваюсь, оглядывая свою небольшую студию. В спальной зоне сейчас мрачно: свет из кухни туда почти не попадает. Кровать разобрана и, кажется, ни разу со дня въезда не застилалась. Предметы уличного гардероба, в которых я вчера выходил на улицу, комками валяются на полу. На мгновение замираю, вспоминая вечер моей неудачной вылазки детальнее и, соответственно, того самого странного парня с широкой улыбкой. После — сегодняшнюю записку. Стоило ли отвечать? Вдруг окажется маньяком? Передёргивает. Из-за дверцы шкафа вылезли вещи, которые складывать стопочками совершенно бесполезно, потому что через неделю ситуация на полках становится ещё хуже прежнего. На компьютерном столе стоит пара грязных кружек и коробка из-под пиццы. О горе немытой посуды в раковине, пожалуй, промолчу. Свинарник. Облизываю круглый леденец на палочке и беру его за щёку. Выключаю подсветку барной стойки и прохожу к компьютеру. В голове появляются мысли о том, чтобы прибраться, но загоревшийся дисплей телефона отвлекает, вибрация звонка расходится по столу и высвечивается контакт: «Даня». Разгрызаю леденец и лёгким движением руки закидываю палочку от него в переполненное мусорное ведро, стоящее рядом со столом. Уберусь, обязательно уберусь, но не сегодня. — Привет, Даник, — появляется лёгкая улыбка, а голос автоматически становится мягким и ласковым. — Привет, братик, я так соскучился. Ты давно не приходил, — настроение на том конце трубки скачет из крайности в крайность. Закусываю губу, вслушиваясь в каждое слово. — И я скучаю, и я, — потираю переносицу, — на следующей неделе приду, обещаю. Даня очень солнечный мальчик — нет — уже подросток. Очень эмоциональный, весёлый и безумно любит новые знакомства. Совершенная противоположность мне. Возможно, тому причина — отсутствие воспоминаний о нашей семье. Хотелось бы в это верить. Наша семья — это не то, о чём хочется вспоминать. Ему было два года, мне — восемь, когда нашего отца посадили за воровство. Новость, пожалуй, была тяжёлой только для папы. Каким бы отец ни был грубым и безответственным, поднимал руку и кричал, они были истинной парой друг другу, от природы никуда не денешься. Даня ещё не мог в силу возраста что-либо осознать, но а я понял. Дома, наконец-то, станет спокойнее. Не будет скандалов из-за беспочвенной ревности, драк и слёз папы. Насчёт последнего, конечно же, я ошибся. Папа плакал куда больше прежнего, почти не подходил к Дане, забывал покупать продукты — впрочем, их и не на что было покупать: деньги всегда домой приносил отец. Папа хоть и устроился на вечернюю работу, оставляя нас дома одних, но денег всё равно критически не хватало. Я был маленьким во всех отношениях, но осознавал абсолютно всё. Мне нужно было хорошо учиться, чтобы поступить и найти хорошую работу. Нужно было заботиться о младшем брате, которому совершенно не хватало внимания родителей. Банально накормить чем придётся, умыть, одеть и поиграть. Я не забывал и о папе, его я любил и мне тоже не хватало его внимания. Хотелось бы думать, что и ему было не всё равно на нас, но хотеть — вещь субъективная. Через два года сообщили, что отец умер из-за несчастного случая. Папа не выдержал и повесился на работе почти сразу, как узнал о потере своего самого любимого человека. В тот же вечер нас забрали в детский дом, где я продолжал заботиться о младшем брате. Сейчас мне двадцать три. Я имею высшее образование литературного редактора и багаж курсов по озвучиванию совершенно разных кинопроизведений. Хорошо зарабатываю, откладывая деньги на собственную квартиру. Из года в год я задумываюсь: были ли мы важны родителям хоть немного? Были ли любимы и дороги? Смог бы я так поступить на месте отца? Смог бы вытерпеть боль утраты ради своих детей? Раньше со злостью утверждал, что смог бы. Что был бы в сотню раз лучше своих родителей, в сотню раз сильнее и сделал бы всё от меня зависящее. Вместо этого оградил себя от всего мира, предпочитая не впускать в свою жизнь посторонних. Уже не осталось ни злости, ни обиды, ни грусти, ни боли. Только воспоминания, словно чужой фотоальбом.