Build Upon The Ruins

Дазай, улыбаясь, проснулся под звук сигнализации о нападении кайдзю, что громко звенела в их комнате, и под ни с чем не спутываемый стон, который Чуя приберегал для ночных атак. Он поднялся за секунду, перекатываясь на бок, чтобы слезть с кровати, и потягиваясь телом вверх, пока не раздался приятный треск в позвоночнике.  — Твои кости отвратительны, — сказал Чуя в подушку.  — Не все мы можем быть сделаны из жевательной резинки, — ответил Дазай. Одной рукой он ухватился за металлические перила верхней кровати и начал трясти, пока Чуя свирепо не посмотрел на него одним глазом, в уголке которого ещё были затвердевшие слизистые выделения от сна; его волосы были в беспорядке, а лицо все ещё вжималось в простыни.  — Давай, — сказал Осаму мягче. — Нас ждут наверху.  — Чёрт, — пробормотал Чуя, уже садясь. Какую-то секунду он пристально смотрел на лестницу возле своих ступней, после чего решил забыть о ней вообще и просто спрыгнул на пол. Дазай не возражал, несмотря на то, как глупо это было. Вовсе нет. Одежду для сна Чуи составляли нижнее бельё и футболка, и даже при том, что Осаму доставал из холодильника воду, он пялился на ноги напарника, не беспокоясь насчёт этого. Чуя закатил глаза, когда заметил его взгляд. Он выхватил бутылку из рук Дазая, прежде чем тот допил, и осушил до дна оставшуюся половину, после чего смял пластик одной рукой и выбросил в мусорное ведро. Потом парень прошел в ванную, бросив на Осаму такой взгляд, что сообщил ему, насколько напарник был в курсе хода его мыслей. Дазай все ещё ухмылялся, когда втискивался в первую пару чистых штанов, которую нашел, и в рубашку, которую одевал в предыдущий день. Экран над его столом светился, на нем мелькали цифры и приказы, а также автоматическое сообщение вызова. Он читал их, пока ждал, давая себе настроиться на бодрствование и холод аляскинской базы.  — С кем мы имеем дело? — спросил вышедший из ванной Чуя. Его волосы были завязаны в низкий хвост у шеи, а рукава рубашки — подвернуты до локтей. Дазай скользнул взглядом по его рукам, отвечая:  — Кайдзю третьей категории, примерно за двадцать километров от берега. Почти такой же большой, как «Молотоглав».  — Только за двадцать километров? — Чуя наклонился ближе к экрану, смотря на него искоса. — Как так получилось, что его не заметили раньше?  — Потому что снаружи бушует мать всех штормов, — ответил Дазай, а потом не смог не рассмеяться, когда тот простонал:  — Отлично, блять. На базе кипела деятельность. Вокруг бегали люди, сердца которых были наполнены страхом, — как будет всегда, пока кайдзю ещё будут атаковать, — но Осаму знал, что их с Чуей присутствие в последние шесть месяцев с того момента, как они приплыли сюда из Гонконга, сделало страх не таким сильным. Их поприветствовали полными надежды улыбками, благодарственными возгласами. От этого Чуя больше выпрямился при ходьбе. Он уже не горбился, словно кто-то, кто прятался. Осаму не смог не отзеркалить это движение; не смог не почувствовать радостное возбуждение, даже вопреки всем трудностям, с которыми им предстоит столкнуться. В конце концов, через несколько минут больше ничто не будет разделять их с Чуей. С этой мыслью в голове Дазай дал одеть себя для пилотирования. Он наблюдал за тем, как его напарник избавился от рубашки, которую только недавно натянул, чтобы его руки можно было вдеть в черные рукава костюма, и глаза Осаму задержались на свидетельстве его силы, что никогда не маскировали цветы. На мускулах и острых костях, выразительно очерченных его кожей.  — Видишь что-то, что тебе нравится? — прокомментировал Чуя. Он не смотрел на Дазая, но в уголке его губ был намёк на улыбку, а в голосе — тень жара.  — Всегда, — негромко ответил Осаму. На его спине застегнули заднюю часть костюма — больно, отрезвляюще.  — Если уж вы более-менее закончили, — сказала Коё, входя в раздевалку. Они оба обернулись, чтобы посмотреть на неё. — Условия снаружи ужасные: это больше похоже на ураган, а не на шторм, ребята. Возможно, вы будете сражаться вслепую.  — О, это всё? — насмешливо спросил Дазай.  — Нет, — ответила она, не улыбаясь. — Нам удалось предупредить большинство кораблей, о которых нам было известно, но, согласно отчётам, один из них все ещё в море. Вы не должны рисковать миссией, чтобы спасти его.  — Жестоко, — произнес Чуя. Его взгляд метнулся к Дазаю; в их головах мелькнула одна и та же идея. До того времени Осаму едва ли была нужна какая-либо помощь, чтобы одеть снаряжение или пристегнуть себя к своей станции. И все равно, он позволил это сделать помощникам, зная протокол так же, как и они. Несмотря на царивший на базе холод, внутри него самого клубилось тепло с каждой секундой, что приближала его к нейронной связи; он так хорошо осознавал присутствие Чуи по правую сторону от себя, так чувствовал каждый его вдох, что это ощущалось почти так, словно бы они уже были в «дрифте».  — Парни, вы готовы? Дазай увидел, как Чуя ухмыльнулся, поднося палец к панели управления и отвечая:  — Сасаки. Как прошло горячее свидание прошлой ночью?  — Ужасно, — ответила та сухо, словно камень. — А теперь заткнись и дай мне утопить свою печаль, удостоверяясь, что вы двое не взорвёте наши показатели снова, Накахара.  — Так делай это, — он взглянул на Дазая: в выражении его рта читалось веселье, а сам он выглядел красивым даже под неприглядным жёлтым смотровым щитком своего шлема. — Мы готовы.  — Инициация нейронной связи. Дазая выбросило из тела почти до того, как «дрифт» смог вытеснить его надлежащим образом; он встретился с Чуей уже в то мгновение, когда контакт только состоялся: разум Осаму развернулся вокруг и внутри его, а Чуя влился так же, как и всегда, именно туда, где разум Дазая раскрылся, оставляя место, соответствующее ему по своей форме. Осаму медленно вдохнул — так, как он делал только тогда, когда лёгкие напарника двигались вместе с его собственными. Внутри «дрифта» воздух ощущался другим. Словно действительно был предназначен для того, чтобы сделать жизнь достойной продолжаться.  — Хорошо, — сказал Дазай, ощущая, как тело томится от жара, а сердце утрудненно бьётся. Он открыл глаза. — У этого большого мальчика есть имя?  — «Ястреб», — ответила Сасаки. — Три целых и восемь десятых тонн. Думаю, у него есть перья. До сих пор он двигался медленно.  — Кусок торта. Народ, вы начинайте работать над медалью, пока мы будем им заниматься.  — Самонадеянный ублюдок, — пробормотал Чуя, пальцы которого порхали по главной панели управления. — Ты забыл ту часть, где речь шла об урагане?  — На самом деле, да, — правдиво ответил Дазай. — У меня были более интересные вещи, над которыми нужно было подумать. Осаму позволил Чуе поднять воспоминания о последних нескольких минутах, о нем самом, как его видел Осаму: о его расслабленном лице и растрёпанных волосах, когда тот только проснулся, о твёрдых мышцах, перекатывающихся под разрисованной кожей. О всегда одинаково ярком изумлении от слияния его разума с разумом Дазая до такой степени, что они сплетались вместе, словно нити в гобелене.  — Завязывай со своими озабоченными мыслями, — сказал Чуя, но его усмешка на губах Осаму была мягкой. Голова «Двойного Чёрного» опустилась для повторного присоединения к телу, так как его пилоты уже были на своих местах. В связи с такого рода погодой, их не могли поднять; они вышли через гигантскую дверь базы и направились прямо к пляжу, а затем — в воду, продвигаясь вперёд с каждым своим шагом и деля каждый вдох на двоих. Это действительно был ураган. Ветер обрушивался на них со всех сторон: его было недостаточно, чтобы остановить их, но достаточно, чтобы затруднить передвижение. Их бедра начали болеть уже через пять минут нахождения там, но кайдзю все равно нигде не было видно. Из-за дождя и туч было слишком сложно разглядеть что-то на одних лишь камерах; они полагались на считываемые показатели, связав свое зрение вместе, чтобы информация протекала сквозь них обоих так, словно у них был один мозг на двоих. Так не было никаких задержек. Это было так же просто, как и думать самому.  — Вот наша лодка, — пробормотал Дазай. Она отчётливо светилась на радарах, несмотря на свой маленький размер. Рыбацкая лодка. На борту, наверное, было не больше десяти человек.  — Что они вообще делают здесь в такую погоду? — спросил Чуя.  — Извлекают выгоду с того факта, что больше никто не такой смелый, чтобы сейчас рыбачить. Или не такой глупый. Они, наверное, вышли в море до начала шторма и застряли по пути назад.  — Кто, к чёрту, бросает вызов урагану и кайдзю просто ради рыбы… Они умолкли, поскольку среди показателей появилось что-то другое — что-то размером с остров, движущееся так, как не мог ни один остров. Не говоря ни слова, Чуя задействовал лезвие, сжав пальцы на калибровочном устройстве правого полушария, словно на настоящем ноже. Он привык обращаться с ножами. Его жизнь разрывалась от воспоминаний о том, как он наносил ими удары и как ими ранили его самого, а его тело было испещрено шрамами. Это был тот тип жестокости, который Дазай никогда не ощущал сам, но который все равно казался ему знакомым. Они медленно шли сквозь пронзительный ветер, их ноги утяжелял вес егеря. «Ястреб» продолжал неторопливо плыть к ним, не смещаясь со своего пути ни разу, направляясь прямо к крохотной лодке. Как только они подобрались достаточно близко, Дазай наклонился вперёд обоими их спинами; он обвился левой ладонью «Двойного Чёрного» поперек всей лодки и поднял её — кротко улыбаясь, когда стала видна кабина, и он заметил напуганные лица людей, забившихся в неё. После этого кайдзю встал на свои ноги и заревел. Чуя сразу же прорезал лезвием его плечо. За драгоценные несколько секунд, что ушли у зверя на восстановление сил, Осаму опустил лодку позади них, направляя к берегу, надеясь, что они найдут способ добраться до суши, не потонув в процессе.  — Дазай, — сказал Чуя.  — Я знаю, — ответил он. Пушка в его ладони нагрелась, когда Чуя вдохнул их обоими лёгкими. В этот раз кайдзю сам бросился на них, и Дазай выстрелил ему в живот.  — Я ни хрена не вижу, — процедил его напарник сквозь зубы, и существо, извиваясь, отдалилось сквозь воду. Он дышал глубоко и легко несмотря на то напряжение, что Дазай мог чувствовать в его хребте. Осаму расслабил собственную спину, перекатил собственными плечами, а вместе с тем — и принадлежащими егерю; Чуя вздохнул от этого, и в его желудке осела теплая благодарность.  — Мы будем в порядке, — после этого сказал Дазай. — Просто следи за сигналами. Неважно, если мы не можем видеть.  — Я никогда не знаю, уверенный ты или просто глупый.  — Возможно, и то, и другое, — ответил Дазай, не думая ни о чем, кроме «дрифта»; ни о чем, кроме звука гулкого биения и красоты души Чуи. Накахара фыркнул.  — Сейчас, правда, не вре… Дазай! Осаму не опоздал ни на секунду: клювообразная морда «Ястреба» врезалась в его руку, а не в бок, но чёткий звук треска кости выше его локтя принёс не успокоение, а чрезмерную, пронзительную боль, и Чуя закричал от неё, как и он сам.  — Чёрт! — прорычал его напарник: он был взбешённым, каким бывал лишь когда его ранили. — Ты, сука… Он полностью забрал контроль от Дазая, в то время как Осаму пытался заново сконцентрироваться. Чуя отступил назад и в сторону, махнул лезвием в их правой руке слишком поздно: Ястреб ухватил их за плечи и воткнулся своими коленями сзади в их рёбра. Злость напарника пением проходила сквозь Дазая, тлеющая, саднящая. Он ударил «Ястреба» их правым локтем так сильно, что это рассекло кожу монстра, похожую на настоящую кожу. Кайдзю взвыл в ночь, так громко, что это можно было услышать поверх шума урагана.  — Ты в порядке? — затаив дыхание, спросил Чуя, как только «Ястреб» отбежал. Дазай втянул воздух, прежде чем ответить.  — Да, я… я думаю, это всего лишь моя рука.  — Твоя рука и наши рёбра. Чёрт побери! Они чувствовали боль при каждом вдохе. При каждом движении их плеч и спин.  — Он мертв? — негромко произнес Чуя.  — Не могу сказать, пока не получу визуальное подтверждение, — Дазай заставил себя прикоснуться к экрану перед ним; его разум был затуманен из-за боли в руке. Тем не менее, замешательство уже исчезало. Он был слишком знаком с таким типом травмы, чтобы та слишком сильно повлияла на него. — Выглядит, словно он ещё двигается, — пробормотал Осаму, следя взглядом за ярко-желтым очертанием на радаре.  — Как? Этот ублюдок уже выглядит, как швейцарский сыр.  — Инопланетяне, Чуя, — ответил Дазай, но шутка не удалась — он был слишком серьёзным. — Что ж, кайдзю, наверное, зайдет слева. Тебе следует поднять меч вверх.  — Если я это сделаю, а он нападет сзади, мы будем лёгкой добычей, — ответил Чуя. Это был не беззаботный спор. Сейчас они могли использовать только одну руку. Чуя охладел от напряжения; его тело было, словно натянутая резинка, а все предыдущие усилия Осаму пропали. Он держал руку с мечом направленной вниз.  — Он выйдет на нас слева, — повторил Дазай. Его глаза так и не отрывались от широкого экрана смотрового щитка, того, сквозь который были видны лишь снег и высокие волны. — Он знает, что там мы ослаблены. Осаму ощутил, как Чуя ещё секунду посопротивлялся, а на его губах горело возражение. И все же, он слишком привык к тому, что Дазай оказывался прав. Слишком привык к тому, что слова Осаму становились пророчествами. Слишком привык доверять Дазаю полностью, каждой клеточкой их общей сущности. Он поднял лезвие. Направил его налево, подготавливаясь. Осаму также зарядил пушку, хотя и не мог поднять руку. В те секунды он все ещё наслаждался злостью, что Чуя ощущал за него, и неподдельным волнением о том, что Дазай был ранен больше, чем показывал; это было непохоже ни на что, что кто-то когда-либо мог бы почувствовать за такое жалкое существование, что было у него. Осаму проникся теплом к этим чувствам, его душа была пропитана связью, для которой не нужны были ни слова, ни прикосновения. Его сердце наполняла уверенность в том, что он был там, где ему было предназначено. «Ястреб» напал справа. Дазай совсем ничего не мог сделать. Заряженное оружие в его ладони было направлено на размытый пролетающий снег, на беспрестанные волны. Знание этого склубилось в нем, ускоренное страхом и пониманием, и его рот раскрылся: с предупреждением, с криком, с собственным испугом Чуи, что прошил его насквозь, как раз в тот момент, когда поднятая передняя нога кайдзю обрушилась ударом с неба и врезалась прямо в них обоих. Он едва ощутил буйство урагана, что ворвался в отверстие, проделанное монстром. Когти «Ястреба» вонзились в голову егеря; зверь раскрыл свою ладонь, обхватывая ею правую половину кабины, после чего расплющил ту, вжав в пол, забирая всё за собой. Забирая Чую. Дазай так никогда и не почувствовал, как сам разрядил пушку, стреляя в сердце монстра. Не услышал собственного крика, потому что он вообще не кричал — он раскрыл рот, не издав ни звука, когда безжалостно убил кайдзю, и даже ярость двух жизней не могла скрыть тот факт, что его сердце резко замерло. «Ястреб» умер в полнейшей тишине. Волны унесли его тело, оттащив вместе с ним конечность, которой тот погрузился в голову егеря. Дазай видел тело Чуи, застрявшее под металлом; разбитый шлем, стекло из которого врезалось в его висок, заливая кровью пол; окрашенные в красный волосы, упавшие на закрытые глаза его напарника.  — Нет, — сказал Осаму. В пустом «дрифте» он открыл для себя агонию.  — Нет. Нет, нет, нет, нет, нет…  — Дазай? Мы не можем увидеть Накахару, что происходит… Осаму так и не ответил: он молил — и громко, вслух, и про себя, — а ужас, что растекался по его венам, ощущался сильнее, чем боль от пилотирования егеря в одиночку. Его спина саднила, колени подкашивались, а из носа на губы капала кровь; тем не менее, единственным словом в нем — и на языке, и в голове — было «Нет».  — Чуя, — всхлипнул он. Егерь вокруг него дрожал. Стена, под которой застрял Чуя, скользнула из-за этого по полу, передвигая и его напарника, и оставляя кровяной след на металле. Тот даже не дёрнулся.  — Дазай. Коё.  — Нам не приходят сигналы о его жизненных показателях, — её голос дрожал, но Осаму не могло быть дела до этого, он едва мог заметить это вообще. — Он дышит? «Я не знаю».  — Дазай, — вмешалась Ёсано. — Он все ещё внутри? Что ты можешь мне сообщить?  — Он… — сердце Осаму болезненно вбивалось в рёбра, пустое и холодное из-за отсутствия биения сердца Чуи. Его спина и голова горели от нагрузки ведения «дрифта» в одиночку. — Он… он застрял под… я не могу…  — Хорошо. Хорошо. Дазай, послушай, мы не можем вылететь к тебе в эту погоду. Ему было известно это. Осаму знал это так же, как знал, как дышать; мимолётно, автоматически, пусто. Но дыхание не имело значения, когда он не мог вырваться из своих фиксирующих приспособлений, чтобы побежать к Чуе и удостовериться, что тот был всё ещё…  — Тебе нужно принести его к нам, — сказала Коё на линии. — У нас всё будет готово.  — Я не могу, — онемело произнес Осаму. Дазай еле-еле мог удерживать егерь в стоячем положении. Он чувствовал себя едва живым.  — Ты можешь. Пожалуйста, — теперь наступила её очередь всхлипывать, надломиться так, как она никогда не знала, что сможет. — Пожалуйста, принеси его домой. «Мертвого или живого», — не сказала Коё. «Принеси его домой». Дазай сплюнул жёлчь внутрь шлема. В нем не осталось воздуха, не осталось совсем. Его душа горела от того, что была раскрыта, а его грудь была неподвижна, как у мертвого; он смотрел на Чую, когда пробивался сквозь всё это, чтобы сделать первый шаг, и снова всхлипнул, когда это толкнуло его напарника — когда увидел, как Чуя содрогается от ветра, моря и движения. «Пожалуйста, — думал Осаму с каждым мучительным шагом. С каждым вдохом пропитанного солью воздуха. — Пожалуйста». Он в одиночку прошел двадцать километров в теле егеря, смягчая каждое движение, чтобы кровь перестала вытекать из раны в голове Чуи и смываться морскими волнами. Лицо его напарника было бледным. Он совсем не двигался. Тем не менее, Дазай продолжал искать в «дрифте» любой признак его присутствия, и каждый раз ему отвечал лишь холод, более мучительный, чем физическая боль.  — Ты уже почти там, — прозвучал тонкий голос Ёсано в его ушах. — Бригады готовы и находятся на пляже. Что бы ты ни делал, не двигай его, хорошо? Не пытайся вытянуть его. Жди на… Дазай начал возиться с креплениями, как только ступня «Двойного Чёрного» вышла из воды. Он отрезал себя от своей станции с именем Чуи на губах, болезненно отрывая хребтовую часть костюма и тряся сломанной рукой; он побежал по скользкому полу в тяжёлой обуви, что являлась частью снаряжения, и упал на колени возле левого бока Чуи — того, который не застрял под обломками. Его левая нога выглядела сломанной. Плечо — смещённым. Остальная часть его тела была спрятана под металлом, она полностью застряла в нем. Дазай попробовал держать дрожащие пальцы над ртом Чуи, но из-за сильного ветра было бы невозможно узнать, дышал ли он вообще. «Пожалуйста». Осаму не попытался дотронуться до его шеи. Он обхватил рукой запястье Чуи, стянул перчатку с его ладони, палец за пальцем, после чего прижал указательный палец к изгибу запястья — к холодной, словно лёд, коже. К лепесткам в форме сердца. Пульс, который он обнаружил, прошел сквозь его собственную грудь. Дазай заплакал, не смея пошевелиться. Он ждал, пока медики вскарабкаются по боку егеря, не ощущая ничего, кроме той полоски живой кожи, того дюйма слабой надежды. Его слёзы падали на кровь, в которой он стоял на коленях, и он не отвечал на звонки Коё. Осаму считал каждое медленное биение сердца Чуи, ощущаемое кончиком его пальца. Он позволил обжигающей пустоте в его голове успокоиться вместе с ним, пока рана, что он там чувствовал, не показалась чуть менее саднящей. Дазай отказался оставлять Чую: даже когда его напарника освободили от упавшей стены и отнесли на каталку с подъёмным механизмом, расположенную снаружи, даже когда увидел отвратительно выглядящую искореженную правую ногу Чуи. Он оставался с ним на всем пути в единственную больницу, что все ещё функционировала в Анкоридже*, и, несмотря на то, что его собственные кости были сломаны, его пришлось сдерживать, чтобы Чую можно было отправить на хирургическую операцию в одиночку. Его усыпила Ёсано. Она держала его ладонь своими дрожащими руками, пока он не потерял сознание. Женщина убрала волосы с его лица и пообещала, что постарается сделать всё, что только сможет, со слезами на глазах. «Пожалуйста, — подумал Осаму в тысячный раз, почти засыпая. — Я не могу потерять его».

________________________________________

Дазай был уверен всего в нескольких вещах в своей жизни. Одной из них была его собственная смерть — и он был убежден в этом столько времени, сколько прошло с момента, когда он в достаточной мере повзрослел, чтобы оценить это понятие в его сущности. Дазай знал, что проживет свою жизнь, оставляя за собой совсем мало в подтверждение своего существования. Он ещё больше уверился в этом, когда ему исполнилось четырнадцать — когда первый кайдзю достиг Сан-Франциско и разжёг панику во всем мире. Осаму не был уверен в том, как долго сможет выживать. Даже встретив Оду и впервые ощутив, что его ценили и любили, неизбежность смерти прицепилась к нему, словно призрак. Дазай жил на автомате и не ощущал себя человечным, или хорошим, или плохим. Мораль слабо его держалась; Осаму следовал велению своего сердца не из-за доброты, а из соображений того, что бы вывело его на путь, где было бы меньше всего боли. Вторую абсолютную и всеобъемлющую уверенность он нашел в «дрифте», в раскрытом разуме Чуи, в его похожей, как у близнеца, жажде принадлежать. Он знал название этому и никогда не говорил его, потому что не было нужды. Никогда не было никакой нужды в этом. Спустя два дня после того, как Чуя очнулся, в день после его последней хирургической операции, Осаму нашел для себя ту последнюю вещь, в которой был уверен.  — Для Акутагавы нашли подходящего партнёра, — сказал Дазай, балансируя планшет на изгибе гипса, что тянулся вверх, к его плечу. Их перевезли обратно на базу после первого этапа хирургических операций… после того, как Ёсано сохранила Чуе жизнь, как обещала. Ответ донёсся слабым, хриплым голосом. Единственной частью парня, без гипса или не перевязанной каким-либо образом, была его левая рука. Сейчас его пальцы скрутились на простыне, и это выглядело, словно он хотел сжать руку в кулак, схватить одеяло и вывести наружу ту боль, которую не мог притупить даже морфий, но ему не хватало силы на это. Чуя сказал:  — Я знал это. Хигучи… как-то там, — он медленно моргнул. Пластырь на его левом виске сместился при этом движении. — Злая блондинистая девица.  — Другой Акутагава, — ответил Дазай; его губы дёрнулись. — Он совместимый с мальчишкой из Йокогамы. Их протестировали на том егере первого класса, который все ещё здесь хранится: невероятно сильный «дрифт», по словам Коё. Очевидно, они создают целый егерь пятого класса лишь для них одних.  — Везучие засранцы. На экране планшета Дазая были открыты мировые новости. Прошло семнадцать дней с момента атаки «Ястреба»; к этому времени, её новизна иссякла, но его глаза все ещё время от времени опускались на фотографию «Двойного Чёрного», неподвижно стоящего на пляже Аляски, с заголовком над ней: «Егерь-победитель выведен из строя?».  — Мы оба официально мертвы, — пробормотал он, пролистывая более старые статьи. — Мои поздравления. Я принес бы цветы, если бы знал.  — Дазай. Осаму уделил время тому, чтобы посмотреть в сторону, а после — назад, на раскрасневшееся, покрытое потом лицо Чуи. Его волосы казались почти оранжевыми под ярким белым освещением. Они вяло липли к его лбу.  — Что ты собираешься делать? — спросил Чуя.  — Что ты имеешь в виду? — легкомысленно ответил Дазай. Чуя бросил на него взгляд, свирепый настолько, насколько позволяла расфокусированность его глаз. Он слабым жестом указал рукой на свои ноги и сказал:  — Я больше не могу пилотировать. Пока что Ёсано спасла его ногу, но она не знала, сможет ли парень когда-либо ходить снова. Как и то, не ухудшится ли её состояние, и не нужно ли будет её отрезать. Раны на остальных частях его тела были менее серьёзными — сломанные кости, порезы, мраморовидные синяки, — но вот нога была смята под весом конечности кайдзю, а потом ещё и погребена под металлом в течение нескольких минут. Физическое восстановление займёт месяцы — возможно, годы. Чуя никогда не сможет обрести полную подвижность снова и будет ощущать боль всю свою жизнь.  — Я знаю, — произнес Дазай. Заключающаяся в этом правда была выжжена на нем клеймом.  — Итак, — упорно продолжил Чуя. — Чем ты собираешься заняться?  — Не знаю, — Осаму откинулся назад на кресло, позволив планшету упасть на колени. От движения у него начали болеть рёбра, хотя и намного слабее, чем если бы такое случилось две недели назад. — Думаю, я останусь поблизости. Не похоже на то, что ты куда-нибудь уйдешь. Чуя на мгновение затих. Этого времени хватило, чтобы Дазай подумал, что тот, должно быть, снова погрузился в сон, как делал это с того момента, как очнулся, и подобная мысль принесла радость, смешанную с грустью. Сон означал бы, что он не чувствовал боли. Что было хорошо. Сон также напоминал Осаму о тех днях, что он провел в ожидании момента, когда Чуя очнётся, и в надежде, что он все ещё останется Чуей. Вместо этого, его напарник, сжав пальцы, вцепился своей свободной рукой в воротник рубашки Дазая и потянул его вниз с поражающей силой.  — Что ты…  — Заткнись и слушай меня, — прорычал Чуя. Осаму успокоился под весом его пристального взгляда. Положение, в котором он был — вот так наклонен над кроватью, — когда его тянуло за плечо и рёбра, вызывало у его тела протест острыми вспышками боли; но это было ничто в сравнении с сильно нахмуренными бровями Чуи, его измученной бледностью, дрожью его пальцев. Дазай мог бы освободить себя, но это значило бы причинить ему ещё больше боли, как бы мимолётна та ни была. Он почувствовал тошноту от одной лишь мысли об этом.  — Я собираюсь ходить, — сказал Чуя, сжав зубы в своей агонии. Его плечи изогнулись дугой над матрасом, чтобы он мог придвинуться ближе. — Я буду ходить, и я буду работать с анэ-сан, чтобы управлять этой чёртовой штукой.  — Чуя…  — Поэтому тебе запрещено просто сидеть здесь и предаваться грустным размышлениям. Тебе запрещено ничего не делать… — парень резко вдохнул, когда его плечи упали обратно на койку. Его ладонь все ещё слабо сжимала одежду Осаму. — Дазай, — выдохнул он, — тебе запрещено обвинять себя. Грудь Осаму полыхнула жаром. Рука Чуи упала. Его лицо сейчас было полностью напряжённым, а кардиомонитор неистово пищал.  — Я буду ходить, — повторил он. — Мне все равно, сколько времени уйдет, чтобы это произошло. Мне плевать на боль. Поэтому не смей думать, что это твоя вина. Не смей терять веру в меня. Чуя жил всю свою жизнь вопреки другим людям. Карабкался выше рамок, которые другие говорили, что он не сможет достичь. Сражался, и боролся, и прогрызал свой путь сквозь всё, как дикое животное, игнорируя собственную отчаянную нужду быть любимым, чтобы ему никогда не причинили боль. И сейчас те воспоминания могли быть закрытыми для Дазая навсегда, а знание того, что он мог бы дать Чуе то, что тот хотел, больше не было в пределах его обычной человеческой досягаемости, но…  — Ладно, — сказал Осаму. Он так и не отводил взгляда от глаз Чуи. Так и не касался его дрожащей руки. — Не буду. Дать обещание было просто. Дазай не мог представить себе ни один мир, ни одну версию себя, которая бы разуверилась в Чуе. В этом он был уверен больше, чем в чем-либо ещё. Чуя улыбнулся ему, опьянённый истощением и мощными болеутоляющими, циркулирующими по его телу.  — Я рад, — невнятно произнес он. Парень закрыл глаза со вздохом, начиная отключаться. — Я рад, что это случилось со мной, а не с тобой.

________________________________________ ________________________________________

Обработка трупа кайдзю заняла больше времени, чем Ёсано могла бы подумать. Фицджеральд действительно выглядел занятым. Он постоянно прижимал ко рту удивительно устарелого вида рацию, поддерживая связь с людьми, которые сейчас пробирались сквозь внутренности кайдзю, исследуя, что можно было спасти. Мужчина раздавал приказы направо и налево, ни на минутку не садился и не сменил свою красивую одежду, которую запачкала Акико. — Вам повезло, — сказал ей Фицджеральд пару часов назад. — Вторичный мозг хорошо выглядит и извивается. Ёсано удостоила его лишь кивком. Сейчас её рука была на перевязи — ещё без гипса, потому что она не возвращалась обратно в док. Вместо этого к ней пришла Наоми, как только проверила всех пилотов. Выговор девушки был чем-то, чем стоило гордиться, но и его было недостаточно, чтобы затащить Ёсано обратно: она могла продержаться, просто приняв кое-какие обезболивающие. Ей нужно было довести это до конца. Уже было за полдень. Вторая половина дня растянулась зимним небом, бледно-голубым и безоблачным. Ёсано ждала. В три часа они наконец-то вытащили мозг из раскрытого живота зверя. Каджи объявился, как по часам, а за ним шагали несколько людей из команды Танизаки, которые несли оборудование для «дрифта». Вид того, как он пытался бежать по песку, вырвал Ёсано из её апатии. — Что ты здесь делаешь? — спросила она, как только мужчина до неё добрался. Каджи тяжело дышал, согнув колени и наклонившись вперёд. Он ловил ртом холодный воздух, а после выпрямился. — Мне нужно вступить в «дрифт» с этим сейчас, — прозвучал его ответ. — Почему? Мозг в порядке, ты можешь хранить его в течение… — Ёсано, — негромко вмешался Каджи. — Они уже здесь. Женщина уставилась на него. Все слова вылетели у неё из головы. — Но, — сказала Акико. — Сигнал тревоги… прошло всего лишь… Он подобрался ближе, чтобы никто из собравшихся вокруг людей его не услышал. Ёсано наклонилась к нему, ощущая, как дико бьётся её сердце. — Мы не слышали сигнала, потому что они не атакуют, — объяснил мужчина шепотом. — Они охраняют разлом. Не выходят из воды. Её дыхание прервалось. — Значит, они действительно знают, что мы планируем, — сказала Акико. Каджи кивнул. — Дерьмо, — Ёсано потёрла лицо свободной рукой, чувствуя слабость в коленях. — Сколько? Его лицо исказилось гримасой, прежде чем он ответил. — Пять. По одному на каждого оставшегося у них егеря. — Два из них слишком большие для категории четыре, нам пришлось присвоить им пятую, — тихо продолжил он. Акико никогда не видела его таким серьёзным. — Впервые в истории. Они ждут нас, Ёсано. Мне нужно вступить в «дрифт» и получить подтверждение сейчас же. Босс уже прикрепляет взрывчатку на «Лозу Смерти». Они отправляют всех снова через пару минут. Дазай не уснул бы ночью после того, как увидел, как упал Накахара. Он уже должен был истощить себя, сражаясь этим утром… Акико горячо понадеялась, что Дазай нашел время поесть и поспать после боя, как и Куникида. Это не повлияло бы существенно, она знала это. От исхода, на который указывали все шансы, всё внутри неё сильно сжалось. Каджи прошел к гигантскому мозгу, который подчинённые Фицджеральда как раз заключили в наполненную жидкостью колбу. Ёсано последовала за ним тяжёлыми шагами, ощущая, какими холодными были её ступни от увлажненного морем песка. На нем все ещё виднелись пятна синей крови кайдзю, и из-за неё и белой пыли города оторванный край юбки Акико выглядел зелёным. К тому времени, как она тоже приблизилась к мозгу, Каджи уже устанавливал оборудование под скептическим взглядом Фицджеральда. — Подожди, — сказала Ёсано. Тот остановился, почти надев на голову шлем для «дрифта». — Постой, Каджи, — продолжила Акико. — Ты не можешь… у тебя были конвульсии в прошлый раз. Для тебя слишком опасно делать это так скоро. — Ты думаешь, меня заботит моя жизнь? — ответил он, и Ёсано замерла: и от тона его голоса, и от его слов. Пропало то беззаботное равнодушие, отсутствие настоящей самоотдачи. Каджи выглядел злым от острой необходимости, что походила лишь из заботы. — Я лишился всего из-за этих монстров, — тихо сказал он. — Если я могу помочь нам победить, то я это сделаю. Мне все равно, если я умру. — Не говори, блин, такого, — прорычала женщина. Его глаза расширились, когда она подошла; Ёсано шлёпнула по прибору, отодвигая его в сторону, и ухватила Каджи за руку, притягивая ближе. — У тебя есть и второй шлем там, не правда ли? — сказала она. — Эм, да? — Хорошо, — Акико его отпустила. — Иди и принеси его. Нейронная нагрузка на одного человека слишком велика; я сделаю это с тобой. Воцарилась пауза. — Что? — Не веди себя так удивлённо, — медленно произнесла она, хотя её сердце учащённо билось где-то у неё в горле от лихорадочного страха. — Я врач, и я не собираюсь просто смотреть, как ты поджариваешь свои мозги, когда я вполне способна помочь. — Сэнсэй, — произнес Каджи высоким голосом. — Ты даже не знаешь, можем ли мы быть в «дрифте» вместе. — Разве? Уже десять лет Ёсано занималась программой егерей. Она каким-либо образом лечила каждого из тех, кто сейчас находился на базе в Йокогаме. Акико знала их всех если не по именах, то по их ранах; она знала Каджи, знала его годами. Ёсано заканчивала и начинала свои дни в его лабораториях, просто из удовольствия наблюдать за тем, как он возится, пытаясь помочь без вступления в непосредственный бой. Просто из наслаждения от споров с ним. Кажется, Каджи и сам пришел к такому же выводу. Он пробормотал: — Пойду принесу второй шлем. Она думала о Коё, когда одевала его: о её силе и стойкости, об отношениях, которые они взрастили под угрозой рокового конца, о том, как солнце освещало её обнаженную спину, когда Ёсано проснулась в их общей кровати. «Когда это закончится, — подумала Акико, — я женюсь на ней». Независимо от того, одержат они победу или нет; вернутся десять пилотов или же никто из них. — Не могу поверить, что я вот-вот свяжу свой разум с разумом медицинского доктора, — пробормотал Каджи, вцепляясь в переключатель вспотевшими ладонями. Ёсано натянуто улыбнулась. — Что насчёт того, чтобы связать свой разум с другом? — Сэнсэй, — потрясённо выдохнул он. — Это была отсылка к «Властелину колец»? Я мог бы и влюбиться… Она закатила глаза, отобрала у него переключатель и активировала его сама.

________________________________________

Куникида обнаружил Дазая спящим в зале с телевизором на втором этаже: тот развалился на одном из диванов, вжав лицо в спинку. Мужчина дольше минуты стоял, не зная, как сдвинуться с места, пораженный тем, насколько уязвимым его напарник выглядел во сне. Даже увидев о нем больше, чем было доступно, собственно, человеку, Дазай все равно казался ему таким же, как и два дня назад. Переменчивым и непостоянным. Больше похожим на насмешливого духа, чем на человека. Связанным с ним лишь обещанием, данным другому. В конце концов, он потряс его за плечо, чувствуя себя лишь слегка виноватым при виде того, как Дазай изо всех сил пытался продолжать спать. Собственное тело Куникиды все ещё ныло после утреннего боя. Одного короткого сна было недостаточно, чтобы стереть напряжение от передвижения егеря или страх от падения с границ неба.  — Что… — неразборчиво произнес Дазай.  — Прости, — беззлобно сказал он. — Нас собираются задействовать. Куникида увидел замешательство в глазах Дазая, во все ещё расслабленных чертах его лица. Затем оно так же быстро сменилось настороженностью.  — Прошло всего лишь… — тот проверил время по не светившемуся экрану телевизора, — восемь часов. Прошло лишь восемь часов.  — Разлом охраняют пять кайдзю, — ответил Куникида. Это напоминание послало электрические разряды вдоль его позвоночника. Дазай молча посмотрел на него. В конечном итоге, он рывком поднял себя, и во время этого его правое плечо слегка дрожало. На нем виднелись оставленные ранее тёмные синяки в том месте, где кайдзю сжал их своим хвостом, после чего потянул вниз за собой. Дазай провел пальцами по лицу, задержав их на мгновение на своем рту.  — Пошли, — пробормотал он. Мужчина схватил наполненный едой пластиковый контейнер, что стоял на низком деревянном столике возле него. Он ел её всю дорогу в комнату связи, механически и молча — было слышно лишь звук его шагов. Куникида не знал, как завести разговор. Он и не хотел этого. Лицо Озаки, когда та его заметила и отправила привести своего второго пилота, говорило красноречивее слов и оставило его ошеломлённым до глубины души осознанием. Это была самоубийственная миссия. В этот раз они добрались до помещения одними из первых. Восемь других пилотов зашли внутрь в течение нескольких следующих минут, и на их лицах отображалась смесь недоверия со смирением. Акутагава Гин была все ещё в пижаме. В этот раз она держалась за руку её второго пилота.  — Что происходит? — спросил парень с белыми волосами, Накаджима. Озаки села впереди них у входа в помещение. Здесь присутствовало так же много людей, как и этим утром: все они не двигались и молчали. Чую нигде не было видно, потому что он шел вниз, чтобы переодеться, когда с ним пересёкся Куникида; лицо мужчины было напряжено от решимости.  — Мы нападаем сейчас, — сказала Озаки. Все они ощетинились отчего-то, словно делили один «дрифт» на всех.  — Почему? Стейнбек был тем, кто задал вопрос. Его второй пилот оставался безмолвным. Пальцы Озаки сжались у неё на коленях, когда она ответила:  — Разлом охраняют пять кайдзю. Двое из них — пятой категории, — Куникида ощутил, как по его рукам поползли мурашки. — Они знают, что мы делаем, и нападут первыми, если этого не сделаем мы. Сейчас — единственный наш шанс. Она поочередно посмотрела на каждого из них, и Куникида никогда ещё не выглядел её такой собранной. Это было сильно похоже на то, каким выглядел Чуя; только в её глазах светилась такая злость, что была уготовлена для отчаянья. Тот вид безнадёжности, что перерастал в дикость.  — Когда-то я была пилотом, — яростно прошептала она. — Мне известно, как и всем вам, чего я от вас прошу, когда посылаю егерей в поле. Я знаю, что могу потерять. Что можете потерять вы. Она раскрыла ладони: в них была вложена фотография, и бумага немного смялась в хватке её пальцев, но изображённое на ней все равно можно было узнать. Озаки и мужчина, который был неизвестен Куникиде, а возле них — Дазай и Чуя. Более юные, чем те, которых знал Доппо. С радостными лицами и улыбками. Стоящий возле него Дазай даже не пошевелился.  — Уже дважды мне приходится смотреть на то, как люди, которые мне не безразличны, не могут вернуться обратно, — продолжила Озаки. — Однажды — почувствовав, как мой напарник и друг умер, пока наши разумы были все ещё связаны. Я до сих пор просыпаюсь, оплакивая его. Пытаясь помочь ему. Меня всегда будет терзать мысль о том, что я могла бы сделать тогда, чтобы спасти жизнь мужчины, который однажды поприветствовал меня улыбкой и предложил свою компанию, не требуя ничего взамен. — Фукудзава Юкичи был моим другом и наставником. Он был одним из тех столбов, на которые я опиралась, чтобы продолжать жить и надеяться, — Коё отрешённо улыбнулась, смотря на фотографию. — Он был лучшим мужчиной, которого я когда-либо встречала. Он боролся самоотверженно, просто потому, что мог. И он увидел меня, преступницу, которую в жизни никогда не заботило человечество, как что-то, стоящее спасения тоже. Большой палец её руки нежно огладил лицо мужчины.  — Я наблюдала за тем, как пало бесчисленное множество пилотов. Я многих отправила на смерть, — она подняла голову. — Я помню и скорблю по каждому из них, — сказала Озаки, поочередно перехватывая их взгляды. — Это может казаться безнадежным — возможно, даже бесполезным — но я никогда не отправляла на поле битвы никого, в кого бы я не верила и о ком бы не заботилась. Я посылаю Вас туда сейчас, потому что знаю, что вы можете это сделать. Я говорю всё это, потому что знаю, что кто-то из вас может не вернуться обратно, как только это будет выполнено… может не пожить в свободном мире, который вы создадите, — она тяжело вдохнула. — И я хочу, чтобы вы знали, — добавила женщина, — что если всё случится именно так, я никогда вас не забуду. До тех пор, пока буду жить сама. Я никогда не позволю миру забыть о том, что вы жили. У Куникиды звенело в ушах от звука её голоса, от звучавшей в нем окончательности. Он ощущал, как её обещание осело где-то у него на плечах и ослабило там что-то, о существовании чего он и не подозревал. Озаки выпрямилась на своём месте, рывком поднимая себя на ноги, опершись на ручки кресла.  — Сейчас, — сказала женщина. Она спрятала фотографию в карман своих брюк. — Уделите десять минут для себя. Попрощайтесь или пожелайте удачи. Обнимите тех, кого любите, — её взгляд метнулся по левую сторону от Куникиды, где неподвижно стоял Дазай. — После этого одевайте снаряжение и помогите мне отменить чёртов апокалипсис. Она ушла. Почти все вышли вместе с ней, следуя друг за другом цепочкой через открытую дверь, начиная разговаривать или полностью умолкая. Куникида стоял посреди всего этого, спиной к двери; в его голове не было ни единой мысли. У него не осталось никого, с кем бы он мог попрощаться. Его семья умерла давным-давно, студенты разошлись и были забыты, а Ая стала лишь очередным призраком, что появлялся в каждом его сне. Ему также не было нужды прощаться с Дазаем. Тот будет с ним все время, сделают они это или нет. Тот факт, что Куникиде даже понравилась эта мысль, озарил вспышкой удивления неясные пределы его разума. Он повернул голову, чтобы взглянуть на напарника, увидеть, какое выражение застыло на его лице, — и обнаружил, что тот шагает вперёд к раздевалке, засунув руки в карманы.  — Что ты делаешь? — спросил Доппо, ухватив его за локоть. Дазай взглянул на него поверх плеча.  — Иду одевать снаряжение, — ответил он. У Куникиды ушло мгновение на то, чтобы понять, что мужчина не шутил.  — Нет, ты не делаешь этого, — прорычал он. Доппо отпустил Дазая, чтобы шагнуть к нему ближе, так же, как во время первой встречи с ним; в этот момент он даже поверить не мог, что это произошло всего два дня назад. Ему казалось, что они знакомы всю жизнь, что его жизнь — часть жизни Куникиды.  — Мы можем и не вернуться после этого, — выдавил он сквозь зубы.  — И что? — легко ответил Дазай. Его сутулящаяся осанка была обманчивой. Он никогда не поворачивался так, чтобы быть направленным лицом к Доппо полностью. — Это никак не отличается от любой другой битвы. Я всегда подготовлен к возможности того, что могу умереть, Куникида-кун.  — Сейчас шансы другие. Даже ты никогда не сражался с пятью кайдзю за раз.  — Неужели, — мрачно ответил Дазай. Куникида подышал носом, пока не ощутил, как ощущаемое ним напряжение ослабевает.  — Чуя сейчас в своей комнате, — сказал он. — Я увидел его, когда искал тебя. Спустя ещё секунду, Доппо добавил:  — У тебя есть достаточно времени, чтобы пойти и поговорить с ним. Уголок рта Дазая дёрнулся в выражении чего-то, такого непохожего на веселье, что весь воздух в помещении, казалось, сразу же охладел.  — Мне вот интересно, Куникида-кун, — холодно сказал он. — Почему ты так переживаешь об этом? Быть в «дрифте» с тобой — словно плавать в ненависти к себе. Ты провел последние два года, поглощённый чувством вины за что-то, что ты считаешь своей ошибкой, хотя любой идиот мог бы сказал тебе, что смерть Коды Аи — такое же дело твоих рук, как, скажем, крушение самолёта, на котором тебя даже не было. Он вдохнул. Сделал шаг вперёд. Куникида не отошёл назад; его уши горели от плавного течения голоса его напарника, а сердце замедлялось до смертельного ритма.  — Ты не мог бы спасти её, — сказал Дазай, на лице которого отобразилось сочувствие. — Ты любил её, она была твоей любимой студенткой, и ты сделал всё, что смог. Но ты не мог бы спасти её, учитывая то, как сильно она была ранена. Даже если бы бежал в егере, — теперь уже наступила его очередь ухватить Куникиду за руку, и тот почти отшатнулся. — Ты был вместе с ней до самого конца. Она умерла в руках кого-то, кто заботился о ней. Этого более, чем достаточно, Куникида-кун, тебе не в чем винить себя.  — Хватит, — выдохнул Доппо. Дазай опустил руку и отшагнул прочь. Он не уходил, пока Куникида изо всех сил пытался вернуть себе самообладание. Мужчина ничего не сказал о собравшихся в уголках его глаз слезах, о часто воспроизводимом им голосе Аи, воспоминание о котором сейчас наверняка крутилось у него в голове. Его присутствие было одновременно и ободряющим, и причиняющим боль.  — Ты думаешь, что сможешь помочь себе, помогая мне, — наконец, сказал Дазай. — Но ты ошибаешься. Это никому из нас не поможет.  — Это не так, — выплюнул в ответ Куникида. Во всяком случае, Дазай показался удивлённым этим. Куникида впился ногтями в тыльную сторону своей левой ладони. Он пожелал, чтобы у него ещё было время принять душ снова и смыть липкое пятно крови, что мужчина всегда ощущал в том месте.  — Я пытаюсь помочь тебе, — сказал он, — потому что быть в «дрифте» с тобой — это то же, что заставлять себя проходить пытки каждый раз, когда ты только думаешь о Чуе. Все время. Каждую секунду обеих «дрифтов», через которые они прошли. Чуя так же присутствовал в нейронной связи, как и сам Дазай, — живой и дышащий в «дрифте» сквозь весь объем чувств его напарника.  — И это не обязательно должно быть так, — продолжил Куникида под взглядом расширившихся глаз Осаму. — Ты боишься потерять его, но он прямо здесь. Если ты не поговоришь с ним сейчас, а миссия пройдет… Он не мог выдавить из себя слова. Сама эта перспектива вызывала потемнение рассудка. Она была противоестественной.  — Почему тебя так сильно это заботит? — снова спросил Дазай в недоумении. — Сегодня утром это было всем, о чем ты мог думать. Я едва даже видел Аю. Я не… я не понимаю. Он выглядел таким по-настоящему потерянным. Словно не мог представить себе, что кто-то мог бы так переживать, после того, как потерял доступ к доказательству, что некто делал это. И Чуя действительно делал: каждый раз, когда произносил имя Дазая, и каждый раз, когда встречался с ним глазами в каждом с тех разделенных на двоих взглядов, когда мир будто замирал, а Куникида ощущал, словно является свидетелем чего-то слишком личного, чтобы существовать вообще. Доппо почувствовал, как его грудь разбухла от сострадания, а горло напряглось от понимания.  — Дазай, — мягко сказал он. — Ты вообще осознаешь, насколько сильно его любишь? Их ушей достиг знакомый стук, что эхом отражался от стен пустого коридора. Чуя вошёл в помещение связи, сжимая в руке свою деревянную трость и одетый, как для битвы: в костюме, с соответствующей обувью и завязанными волосами. Ничего похожего на то, каким уязвимым на вид он казался этим утром. Накахара ошеломлённо остановился, увидев их. Это любовь была тем, что оторвало взгляд Дазая от Куникиды, переводя его на Чую под силой неизбежимого притяжения. Тем, что сразу же смягчило его черты, из-за чего тот стал выглядеть более похожим на подростка, которого Доппо мельком увидел на фотографии Озаки; охватывающим всю душу желанием, которое, как он знал, сейчас заставляло каждую клетку тела его напарника дрожать. Если это была не любовь, то ничто на Земле не могло быть ею. Дазай пялился на Чую, а тот так же пристально смотрел в ответ, и пространство между ними содрогалось от неозвученного страстного желания.  — Я не могу, — сказал Осаму. Куникида больше не в силах был ощущать злость на него. Даже когда он ушел. Доппо смотрел на пол, чтобы не подвергнуть себе какой бы то ни было разновидности боли, что отображалась на лице Чуи сейчас; какому бы то ни было новому сожалению, которое Дазай привнесет в «дрифт». Дверь раздевалки закрылась с прорезавшим тишину щелчком. Он знал лучше, чем большинство людей, как сильно может омрачать страх.