ННД - Никому Не Доверяй

Они шли по полю, которое золотым ковром застелили колосья пшеницы. Они были им почти что по пояс, но сгибались все ниже из-за усиливающегося ветра. Он становился все более порывистым и быстрее гнал по небу черные тучи, которые закрывали краснеющее на закате солнце. Будет гроза. Леви шел первым, за ним — Эрвин. Точнее, они не шли, а ползли, еле переставляя ноги. Смит не упустил бы такой красоты из виду, обязательно восхитился ею, но не сейчас. Сейчас ноги его не слушались, шаркая по земле, сейчас он не мог толком открыть глаз, они слипались от усталости, а веки были будто налиты свинцом. Царила абсолютная тишина, лишь ветер выл время от времени и ему в такт шелестели колосья. Из оцепенения Эрвина вывел Леви, который, будучи больше не в состоянии удерживать собственный вес, вдруг упал. Смит, широко распахнув красные глаза, поспешил к нему и припал рядом на колени. Аккерман лежал на боку, закрыв глаза. Его дыхание было ровным.  — Леви, вставай, — заплетающимся языком, прошептал Эрвин, наклонившись над ним.  — Не могу, — прохрипел в ответ тот. В землю ударила молния. Яркая, ослепляющая, она отразилась в голубых глазах Эрвина.  — Леви, сейчас будет гроза.  — Насрать. Я ног не чувствую.  — Леви, пожалуйста, встань, нам нужно идти. Я не смогу тебя нести. Гром. Эрвин резко посмотрел на небо. В нем опять сверкнула молния, но теперь уже совсем рядом. Большая и прекрасная, ее отростки причудливым образом украсили небо на секунду, а потом исчезли. Они были совершенно одни в чистом поле. Рядом вообще не было деревьев, поэтому Смит все же сдался и поддался своей усталости. Эрвин, тяжело вздохнув, лег на спину рядом с Леви, прикрыл глаза. Аккерман положил голову ему на плечо и потом уже больше не шевелился. Мужчины уже давно ничего толком не ели. Истощение брало свое. Они уже давно так сильно экономили воду, что не делали полноценных глотков. В качестве источника воды, помимо чистой воды во фляге, до этого была еще и кора деревьев, но их в полях не было, а леса закончились несколько дней назад. Под массой их тел мялась пшеница, она делала для них чуть мягче, ветер проворно играл с их волосами. Стоял запах дождя. Их сердца бились ровно, грудь мерно вздымалась из-за дыхания — им было так хорошо и спокойно. Они задремали и не видели, как молния снова и снова сверкала в небе, не слышали, как грохотал гром где-то совсем рядом, не почувствовали даже начавшегося дождя. Он несколько минут стоял стеной, а затем быстро сошел на нет. Тучи все так же грузно ползли по небу, а они все так же сладко спали. Эрвин проснулся только через несколько часов и почувствовал некоторое облегчение. Усталость чуть отступила, было ощущение, что теперь он хотя бы может стоять на ногах. Смит посмотрел в черное ночное небо. Звезды то появлялись, то прятались за тучами. Месяц был мутным, расплывчатым, потерянным в этом облачном небе и постоянно исчезал из виду. Эрвин принял сидячее положение, потер глаза и, откашлявшись, обратился:  — Леви, вставай, пора идти. Но он не ответил. Аккерман не подавал никаких признаков жизни, в темноте не было видно, как он дышит, так что Смит не на шутку испугался и принялся его трясти за плечи. Леви чуть приоткрыл один глаз, посмотрел на перепуганного Эрвина и снова закрыл. И, кажется, опять заснул. Эрвин поднялся на ноги, взял Леви на руки. Смита чуть повело в сторону под тяжестью, но он удержал равновесие. Эрвин двинулся вперед, прижимая к себе обмякшее тело Аккермана и моля ноги не подвести и не подкоситься. Пошел дождь. Эрвин еле волочил ноги. Каждый шаг давался с большой тяжестью и болью. Ноги были сбиты в кровь. Мысли путались, но Эрвин упрямо шел вперед, все крепче и крепче прижимая Леви к себе, будто боялся потерять контроль над собственными руками и уронить его. Смит шел с опущенным туманным взглядом, не видел толком ничего, все плыло, так что когда он поднял глаза, обратил потухший взор вдаль и вдруг увидел в нескольких метрах свет в окнах, в первую секунду Эрвин подумал, что ему показалось. Смит зажмурился, пробурчал себе под нос несвязные слова о том, что он просит, чтобы ему все-таки не померещилось и там действительно был дом, резко распахнул глаза и выдохнул. Эрвин обмер — совсем близко, да просто рукой подать, стоял маленький деревянный домик, а в нем горел свет. Люди. Здесь есть люди. Они дошли.  — Леви, продержись еще чуть-чуть, — прошептал Эрвин и пошел на свет. Вдруг свет погас. Все просто — хозяева дома решили лечь спать, но Смит так испугался, что даже его сердце пропустило удар. Эрвин стиснул зубы и пошел в направлении того спасительного окна, но уже по памяти. Смита качало, но он старался всеми силами держать ситуацию под контролем и не сбиваться с выбранного пути. Эрвин слышал сердцебиение Леви и мысленно просил его не переставать дышать. Он хотел бы произнести это вслух, сказать, что они вот-вот доберутся, но слова застряли в горле, вырываясь из него рваными хрипами. Сквозь дождь и пелену перед глазами Смит смог рассмотреть силуэт дома. Еще несколько шагов. Последних, тяжелых, болезненных и… спасительных. Он еле поднялся по лестнице на крыльцо. Половицы скрипнули, Смит, вздохнув через рот, вложил все силы в удары ногой по входной двери. Вышло так громко, что даже ему самому слух резануло. Эрвина вырубало. Он сквозь туман в сознании слышал чьи-то торопливые шаги по деревянному полу и как щелкнул выключатель света, а за ним и дверной замок. Когда дверь открылась, Эрвина ослепил яркий свет. Он прищурился. На пороге стояла низкая девушка с рыжими короткими волосами, правильными чертами лица, чуть приоткрытыми губами и большими глазами, в которых читалась полная растерянность. Но Эрвин не мог рассмотреть ее, потому что в его глазах девушка была расплывчатым пятном.  — Помогите, прошу, — прохрипел Смит, боком облокачиваясь на дверной проем, более не в силах стоять на двух ногах. Девушка, потерянная в начале, собралась и, позвав во весь голос отца, придержала тело Леви, потому что руки Эрвина уже расслаблялись и не могли удерживать его. Дальше Смит не видел ничего, кроме бликов ламп и силуэтов. Мужчина, вышедший на зов дочери, быстро среагировал и подошел, взял обмякшее тело Леви на руки и перенес на диван. Дочь помогала ему в этом, потом она хлопотала по поводу пледа и холодного компресса. Эрвин смотрел, как укладывали Леви, но перед глазами начало темнеть. Смит прислонился к дверному косяку спиной и, закинув голову и закрыв глаза, скатился по нему. Сначала до него доносились какие-то невнятные звуки женского и мужского голосов, шума усиливающегося дождя, но они смешивались в кашу и терялись на задворках сознания. Кажется, девушка подбежала к нему, но Смит уже ничего не соображался, а уже через секунду Эрвин и вовсе провалился в забвение. Они спали двое суток напролет, просыпаясь лишь тогда, когда к ним подходила та самая девушка с тарелкой горячего супа и кормила их с ложки понемногу, но часто, ведь организм прибывал в стрессовом, а, точнее, шоковом состоянии, и не сразу мог восстановиться после перенесенного голодания. Но даже во время приема пищи они плохо понимали, где они и кто они. Болезненный сон снова окутывал их своими лозами и засасывал обратно в небытие. Они не видели снов. Будто провалившись во мрак, они блуждали в нем несколько дней, в попытках прийти в себя и, наконец, отоспаться. Время остановилось, давая такую желанную и долгожданную передышку. Эрвин закашлялся. Он приподнялся на руках, сел на диване и осмотрелся. Смит был укрыт толстым, мягким одеялом горчичного цвета с причудливыми черными узорами. При движении вверх оно скатилось на колени, оголив обнаженный торс. Грязную одежду с него сняли, оставив лишь белье. Прямо перед Эрвином располагалось окно с белыми шторами с ажурной тесьмой. Они были отдернуты и пропускали в комнату солнечный свет, а также позволяли увидеть двор: удаляющуюся от дома тропинку, маленькие голубые цветочки, произрастающие вдоль нее с двух сторон, зеленую траву. Окно было открыто, порыв ветра колыхнул штору. До Эрвина доносилось щебетание птиц. Такое утро (или, может, день, он не знал) запросто можно было назвать чудесным.  — Вот уже который раз я просыпаюсь под звуки твоего сраного кашля, сколько можно, — пробурчал Леви, поворачиваясь на другой бок и залезая под одеяло чуть ли не с головой. Эрвин повернулся в его сторону и легкая растерянность, которая была на его лице, сменилась мягкой улыбкой. Леви лежал на соседнем диване. И с ним было все в порядке. И тогда воспоминания начали возвращаться: вот они идут по полю, Леви падает без сил, он сам ложится рядом, потом все меркнет, вот он снова очнулся и несет его на руках, потом какой-то дом… Но вот как он дошел до этого дома, Эрвин, хоть убей, не помнил. В голове мелькали какие-то беспорядочные картинки, но они были нечеткие и путались.  — Наконец-то вы проснулись! — радостно провозгласил звонкий женский голос где-то за спиной. Эрвин повернулся. Рыжеволосая девушка в ситцевом желтом платье со смятым белым махровым полотенцем в руках стояла на пороге комнаты и искренне улыбалась. Она, чуть постояв, о чем-то вспомнила и вновь скрылась за углом, но уже через секунду девушка вернулась со стопкой поглаженных и аккуратно сложенных вещей в руках и протянула их Эрвину. Тот посмотрел сначала ей на руки, а потом — в глаза. Девушка снова по-детски улыбнулась.  — Это старые папины вещи. Надеюсь, вам и вашему спутнику они будут как раз. Смит принял вещи и улыбнулся в ответ.  — Спасибо, что приютили нас и выходили. Как вас зовут?  — Петра. Не за что благодарить, мне было приятно вам помочь. Вы проделали такой долгий путь.  — А как зовут вас?  — Мое имя — Эрвин.  — Леви. Мы благодарим вас, Петра, — поддержал он, сев на диване. Петра, не прекращая сиять от радости, кивнула. Она направилась к двери и, обернувшись, бросила напоследок:  — Пожалуйста, будьте гостями в нашем скромном доме. Переодевайтесь и приходите к столу. Завтрак готов. Эрвин с Леви переглянулись. Кажется, время их скитаний и нужды подошло к концу. Накинув легкие футболки не по размеру каждому и затянув потуже шнурки внутри пояса шорт, они вышли в ту же дверь и оказались в узком коридоре, на стенах которого вдоль висели все больше старые, но и несколько новых фотографий в деревянных рамочках. Соседняя дверь вела на кухню. Небольшой деревянный стол, окруженный четырьмя стульями, занимал почетное место в центре, по стенам растянулась кухонная стенка из того же материала. На фоне бледно-салатовых обоев с персиками в таких же рамках висели картины с цветами и фруктами. Они были нарисованы вручную акварелью. На подоконнике у приоткрытого окна стоял глиняный горшок с крошечным росточком. Он купался в лучах теплого солнца и наслаждался свежестью утра.  — Присаживайтесь, пожалуйста, — суетясь, пригласила за стол Петра. Мужчины отодвинули стулья и опустились на них, не прекращая рассматривать уютное убранство комнаты. Девушка убрала с центра стола стеклянную вазу с полевыми цветами и колосками и поставила на ее место тарелку с ровной горкой поджаренных и очень аппетитных на вид оладьями. Над ними еще клубился дым, сообщая об их свежести. Потом перед мужчинами появились еще по две тарелки каждому, две кружки из того же сервиза, что и тарелочки, две ложки и банка домашнего малинового варенья. На секунду Леви и Эрвину показалось, что это сон. Слишком это было все хорошо, чтобы быть правдой, ведь буквально недавно у каждого из них мерзкой крысой притаилась мысль, что они умрут по дороге. Они не делились этими беспокойными предположениями друг с другом, чтобы другой не пал духом, и вообще старались отгонять все пессимистичные настрои  — Приятного вам аппетита, — разливая по кружкам горячий чай, сказала Петра, после чего присела на соседний стул, подперев щеки руками. Девушка с удовольствием наблюдала, как гости уплетают приготовленные ею оладьи. Они ели, не проронив ни слова, наслаждаясь каждым кусочком, каждым глотком горячего листового чая. Кажется, завтрак еще никогда не был таким вкусным.  — Как мы можем вас отблагодарить за такое гостеприимство и доброту? У нас нет при себе никаких сбережений и средств… Вы спасли нам жизни, мы в неоплачиваемом долгу перед вами, — сказал Эрвин, допив чай.  — Это не нужно, — замотала головой Петра, отчего ее заколотые крабом волосы чуть растрепались, — и, прошу вас, обращайтесь ко мне на «ты».  — Нам очень неудобно обременять тебя и твою семью своим присутствием, — закончил мысль Эрвина Леви, — скажите, что мы можем сделать, чтобы хоть как-то вернуть долг?  — Знаете, в нашем маленьком поселке так скучно, ничего никогда не происходит интересного, — тоскливо начала Петра, но потом она оживилась, — так что появление вас в нашем доме — большое приключение, а в качестве благодарности я бы хотела послушать о вашем путешествии. Эрвин, улыбнувшись, ответил:  — Знаешь, Петра, наверное, это не самая приятная история, но мы не сможем тебе отказать. В этот момент входная дверь открылась.  — Петра, я дома.  — Это мой отец, — шепнула Петра и, оставив гостей, вышла к нему.  — Я был на почте, наконец-то прислали те журналы, что ты выписывала, — буднично говорил мужчина, отдавая целую стопку дочери. Если бы это произошло в любой другой день, но не в сегодняшний, Петра бы с любопытством начала рассматривать обложки долгожданных журналов, но сейчас они не вызывали у нее должного интереса. Они могут подождать ее на тумбочке. Отец заметил это и догадался, что его дочь увлечена чем-то другим. Пройдя по коридору, он заглянул на кухню и, увидев гостей, понял, в чем дело.  — Здравствуйте, — поздоровался он, переступив мелкий порожек. Легкость из его голоса исчезла, сменившись напряженностью. Мужчина чуть нахмурился, и это не ускользнуло от внимания Петры. Гости поздоровались в ответ.  — Папа? — обеспокоенно спросила Петра, выглянув у него из-за плеча и пытаясь заглянуть отцу в глаза.  — Выйди пока, дочка, — серьезно сказал он, не отвечая ей взаимным зрительным контактом, а пристально следя за сидящими за столом. Брови девушки дрогнули, она нахмурилась, но Петра с места не сдвинулась. Отец выдержал паузу.  — Петра… Выйди с кухни ненадолго, — тепло сказал мужчина, повернувшись. Она смотрела прямо ему в глаза. Губы отца дрогнули в теплой улыбке, он положил свою большую мозолистую ладонь ей на затылок и погладил по волосам. Петра отвела взгляд и, тяжело вздохнув, сдалась и ушла. Мужчина был довольно плотного телосложения, низкого рослого, с простыми чертами лица и добрыми глазами. Он действительно любил свою дочь. Она — единственное, что важного было у него в жизни. Она — частичка его покойной, горячо любимой супруги. И в обиду он ее никому не даст.  — Я знаю, кто вы и откуда пришли, — начал мужчина тихо, закрыв дверь, как только Петра вышла, — но дочь не знает. Она всю жизнь провела вдали от грязных, погрязших во лжи городах. Я оградил ее от жесткого мира, но появились вы — самые яркие его представители. Я сказал ей, что вы рабочие с фабрики, покинувшие ее по какой-то, неизвестной мне, причине. Она поверила, ведь она не понимает, что существуют люди, которые могут убивать других людей, грабить, насиловать… В нашем поселке таких мерзавцев нет. Она слишком добра и наивна: если я выгоню вас сейчас, она не поймет. Я не сдам вас ни властям, ни местным по той же причине. Поживите у нас некоторое время, восстановитесь после побега, а потом… уходите, — всю свою речь он произносил с опущенными в пол глазами, а в конце поднял их и по очереди посмотрел на бывших заключенных полным решимости взглядом.  — Мы поняли вас, — спокойно сказал Эрвин, — Поверьте, мы не представляем никакой угрозы ни вашей дочери, ни вам, ни жителям этого поселка.  — Надеюсь, что несмотря на вашу тюремную робу, вы все еще люди в состоянии отвечать за свои слова. Если у меня хоть на секунду закрадутся сомнения на ваш счет, я клянусь, что сдам вас.  — Уверяем вас, — ответил Леви. Мужчина, скривив губы, опустил голову и закивал.  — В том положении, в котором мы сейчас находимся, мы не можем хоть как-то возместить вам ущерб за наше пребывание и ваше беспокойство…  — Это и не нужно. Просто будьте людьми. Порядочными людьми. Эрвин и Леви провели в этом доме около двух недель. Они восстановили силы, залечили раны, привели себя в порядок и стали, наконец за долгое время, похожи на людей. Две пары сильных рук в доме не были лишними: мужчины рубили дрова, таскали воду из колодца, передвигали мебель во время уборки (чтобы Петра могла, наконец, протереть вековую пыль под шкафами и диванами, ведь у ее отца больная спина, и он не мог тягать тяжести), помогли хозяину дома закончить починку протекающей крыши. Жители поселка смотрели на двух непонятно откуда взявшихся соседей косо, шептались, но отец Петры свое слово сдержал и никому ни слова не сказал, откуда взялись эти незнакомцы. Петра же была в восторге от гостей. Новые люди в ее жизни — настоящий праздник, ведь в поселке все всех знали, и не с кем было поболтать, а Эрвин знал множество интересных историй. Девушка слушала их в запой. Она, облокотившись на стол локтями, влюбленными глазами тайком поглядывала в окно, как Леви с обнаженным торсом рубит дрова во дворе. В один из дней Эрвин, вернувшийся из местного магазинчика с тяжелой сумкой продуктов, случайно застал ее за этим занятием, и девушка, подскочив на месте, попыталась изобразить максимальную непричастность и занятость, поправляя на подоконнике вазу с цветами, которая и так стояла ровно. Леви тогда зашел в дом следом и, вытерев капельки блестящего на солнце пота со лба тыльной стороной руки, подошел к Эрвину, чтобы сообщить ему, что еще с утра он сходил на почту и отправил письмо по тому адресу, который оставил Кенни. Их будут ждать. Пора и честь знать. Они и так тут засиделись. Следующий день стал днем расставания. Петра наготовила всякой еды им в дорогу, сложила в пакет и безапелляционно вручила перекус в дорогу. Отец девушки дал им деньги на билеты. Смит и Аккерман пообещали ему вернуть долг, но мужчина лишь отмахнулся. Так поступили бы все на его месте: нельзя бросать добрых людей в беде. Еще раз поблагодарив хозяев дома за их гостеприимство, Эрвин и Леви отправились на местную станцию и сели на поезд.  — Знаешь, ты очень понравился Петре. Возможно, ты ее первая любовь, — загадочно начал Смит, когда поезд с гудком тронулся с места.  — Она хорошая девушка, но, если так, вкус у нее херовый, — бросил в ответ Аккерман усаживаясь удобнее.  — Значит, у меня тоже.