Я ползу сквозь

Меня зовут Чайна, и я проглотила сама себя и вашего брата. На прошлой неделе я проглотила маленькую девочку, которая не знала, куда ушла мама. Завтра я проглочу учителя, который забыл, как учить. Я проглотила не только себя – я глотаю каждого, кто согласен. Зато мне не одиноко здесь, внутри. Одна девочка каждый день плачет в женском туалете около спортзала. Я не знаю, о чем она плачет и кто она такая, но я слышу ее плач каждый день. Я хожу в тот туалет, чтобы минутку посидеть и подумать, а она ходит туда поплакать. Я спросила ее, не хочет ли она, чтобы я ее проглотила, но она пока не ответила. Наверно, размышляет. Позволить себя проглотить – серьезное решение. Если тебя проглотят, потом тебя увидят только те, кто умеет видеть сквозь кишки. Если тебя проглотят, единственный способ выбраться – пролезть обратно через рот. Не буду рисовать физиологических подробностей, но вы меня поняли. Лансдейл сказала бы что-нибудь в духе: «Тебе надо просто как следует посрать и откопать потом голову». Станци бы заметила: «Ты же знаешь, что на самом деле проглотить себя невозможно». У Станци внутри есть что-то, о чем я могу только мечтать. Она всегда говорит правду. Она может препарировать любое животное и не упасть в обморок. Она бесстрашно ходит мимо мужчины из-за куста, а все остальные обходят по соседней улице. Она присылает мне открытки из странных мест, куда родители возят ее на каникулы, и всегда подписывается: «С любовью, Станци». Я не могу писать слово «любовь». Я не могу даже думать о нем. Потому что был Айриник Браун. Я готова поставить все деньги моего отца на то, что, когда Густав достроит вертолет, Станци улетит с ним. Она говорит, что он возьмет Лансдейл, но я-то знаю, что ее. Когда нас выгоняют по тревоге, он постоянно на нее смотрит. А когда она чувствует его взгляд и тоже поднимает глаза, он отворачивается. До того, как мы начали встречаться, Айриник Браун вел себя со мной точно так же. Тогда я думала, что это значит, что нам суждено быть вместе, как Станци и Густаву. А оказывается, это был такой фокус. Все это было фокусом. У некоторых парней есть фокусы Мы верим им, как прогнозу погоды: Когда обещают снег, а его нет, Мы только разводим руками: Доверчивость нас погубила. Опять. Тогда я бежала до самого дома. Две мили. Две мили – как много бежать, Как много обдумать. И все же тогда В моей голове лишь стучало: беги, Беги, и беги, и беги, и беги. Вернувшись домой, я отправилась в душ И думала там о другом: Болезни, беременность, ложь – И фокусы. И он сказал: Тебе никто не поверит, потому что Ты просто тупая девчонка И любишь кричать: «Волк! Волк! Волк!» И мы верим меньше и меньше И шепотом мы говорим: «Пусть снег, все равно ты лишь врушка. Спроси кого хошь: веры нет». Продвинутый английский – единственный урок за день, где я хотя бы пытаюсь слушать. Мне нравятся истины. Мне нравится выразительность. Мне нравится чувствовать, что Сильвия Платт и Уоль Уитмэн орут вместе со мной. Они орали громче, чем любой дурацкий голос, и делали это на бумаге. Они говорили больше истин, чем я смогу сказать. Правда перевернута вверх дном. Все вверх дном. Все, что получается, когда я начинаю объяснять, зачем я проглотила себя: .«теачемаз ен оготэ откин ,ежохоп ,он ,кеволеч Я» Похоже, мы с Лансдейл Круз становимся хорошими подругами. Раньше я думала, что она просто одна из моих старых-добрых подружек-шлюшек. Оксюморон: я же не могу одновременно считать их подругами и шлюхами? А Лансдейл Круз совсем не шлюха. Она врет, чтобы защититься. Она заучка, но заучки ее не любят. Она популярная девчонка, но популярные девчонки тоже ее не любят. У нее есть секрет, и она не разрешает мне рассказывать Станци. Мне трудно обманывать Станци. Мы лучшие подруги, а Лансдейл присоединилась к нам потом, но мне все равно нужно держать данное обещание, а хранить секреты, когда ты проглотила себя, очень легко. В домашнем хозяйстве нет ничего глупого Это независимость, в стирке и в еде. И распределение денег. Чтоб не оказаться вдруг в адовом дерьме, По уши в залогах и кредитах: Как по ним платить? Если мир взорвется, как все говорят, Я хочу с Лансдейл остаться. Чтоб она сводила дебет и кредит И поесть давала суп с жарким, с салатом. Ну а ее кексы, красные, как бархат, – ими б объедаться. Меня зовут Чайна – и сегодня я вижу вертолет Густава. У него такой насыщенный красный цвет, что потягаться с ним может разве что внутренняя стенка моего живота – единственное, что все видят на месте меня. Густав не смотрит в мою сторону; думаю, он знает. Это попало в интернет. Это передавали друг другу, как мои родители передают друг другу косяки на своих подвальных вечеринках. Это была не просто сплетня. Она разлетелась, как вирус. Я спрашиваю Густава, когда вертолет полетит. Он говорит, что через неделю-другую. Я напоминаю, что осталось еще целых пятьдесят шесть дней учебного года. – Учебного? – щерится Густав. – Что ты называешь учебой? Тревоги? Собак? Экзамены? Это не учеба. – Я пытаюсь извиниться, что разозлила его, и он добавляет: – В этом гараже я узнал больше, чем за последние девять месяцев учебы. А ты, Чайна? Ты же тоже вне школы узнала больше, чем на уроках? Так ведут себя – все и каждый – те, кто знает. А знают все. Кому нужно жалеть «такую девчонку»? Помню, как это случилось с Тамакой де ла Кортез. Я сама назвала ее шлюхой. Когда вокруг говорили, что она тупая латиноска и все заслужила, я кивала головой. Знаете, чего я хотела? Тишины. И вот что я получила. Тишину. Я выхожу из гаража и иду домой. На этот раз – мимо опасного куста. Когда из-за него выступает мужчина, я даю ему в челюсть и он валится обратно в свое зеленое укрытие. Я не бегу. Я иду и трясу саднящим кулаком. Он не гонится за мной. Вы знали, что им не нравятся девочки, которые дают сдачи? Что таких, как мы, обычно оставляют в покое? Проводили исследования. Это правда. А иногда нет.