Я ползу сквозь

Марвин спрашивает меня, где я думаю искать орган вины. Я показываю ему точку у самого основания шеи, рядом с ключицей, но ближе к плечу. Он нажимает на нее и зажмуривается. Я жду, когда он выскажет свое мнение, но он так и стоит, зажимая место, где может находиться нужный орган. Голос Патрисии в моей голове произносит: «Пусть он думает в одиночку». Когда мы выходим на дорогу, я возмущаюсь: – Но я хотела сама до всего додуматься! Я хотела сделать открытие сама! – Его открытия навсегда останутся здесь, как и он. – Но это мое открытие! – И ты принесешь его людям, когда вернешься. – Вернусь? – переспрашиваю я. – Почему вы все время повторяете, что мы вернемся? Обратных рейсов же нет. – Мы некоторое время идем молча. – Значит, никто не верит, что мы пришли пешком? – Никто. – Должны же быть и другие способы сюда попасть, не только на вертолете. Патрисия улыбается: – Дело не только в вертолете. Ты и сама знаешь. – Густав сказал, что здесь должно быть месторождение гениев. – Скорее черная дыра для гениев. Я смотрю на нее, пытаясь понять, шутит ли она, но она абсолютно серьезно. – Густав сказал, что мы летим в невидимое место, – продолжаю я. – Здесь как-то не очень невидимо. – Я с каждым днем чувствую себя все более невидимой. Ты тоже скоро начнешь. Я вспоминаю о тревогах. Голос Патрисии в моей голове отвечает: «Да. Как на тревогах». – Так мужчина из куста поэтому вернулся? Она смеется: – Почему вы так его называете? – Сложно объяснить… Он хороший человек, но все его боятся. – Всех нас боятся… Я представляю себе опасного мужчину из-за куста: голое тело, плащ буквы. Интересно, она это видит? – Да, вижу. Я вспоминаю куст, столик с лимонадом и поцелуи. – Что вообще такое нормальность? – спрашивает Патрисия. – Это точно не тут. Минуту мы идет молча. Холм довольно крутой. Вот бы деревья правда помогали дышать, как обещала мама. – Сегодня вам с Густавом устроят допрос, – предупреждает Патрисия. – Ясно. – Вас будут спрашивать о реальном мире. – Ясно. – Они спросят, знаете ли вы Кеннета. Нельзя говорить им правду. – Ясно. – Я совру, что у меня месячные, и отсижусь дома. – Почему? – Не люблю допросы. Я спрашиваю себя, допрашивали ли когда-нибудь опасного мужчину из-за куста. – Да, допрашивали. Но он соврал насчет нашей любви. – Вы любите мужчину из куста? – удивляюсь я. – Безумно. – Я думала, вы замужем за Гэри. – Ха! Я спрашиваю себя, был ли влюбленный мужчина из-за куста похож на Густава. – Точь-в-точь. Никогда не знал, куда деть руки. – Он очень хорошо целуется. – Да. – И у него есть ответы… Густав забрался на дерево. Я машу ему, он машет в ответ. Патрисия пораньше ушла спать, потому что ее мучают боли в стиле Лансдейл Круз. Слезая, Густав рассказывает: – Мне сказали, что никто нам не поверил из-за твоего халата. Мол, кто вообще пойдет в поход в лабораторном халате. Он что-то бормочет себе под нос, спускаясь по двум нижним веткам, и спрыгивает на землю прямо у меня под носом. – Очень умный ход, – замечаю я. – Пытаются настроить тебя против меня. – Ты знаешь, где мы? – спрашивает Густав. – Ты знаешь, что это за место? Теперь он разговаривает как Гэри. По колено в самодовольстве. – У меня есть догадки, но я не верю в то, что они говорят тебе. – Мы в самом умном городе Америки. Здесь у всех ай-кью выше ста семидесяти. – Мы не в товариществе, Густав, и не факт, что в Америке. Сюда даже почта не придет. – Кому нужна почта? Я дома-то ей не пользовался, а здесь она зачем? – Ну, ты сказал, что мы в городе, а в городах есть почта. А еще они сразу поняли, что мы не туристы. Мой халат тут ни при чем. Густав какой-то подозрительно оживленный. Возможно, дело в том, что он много месяцев подряд только и делал, что строил вертолет, а теперь ему нечем заняться. – Они сказали, что поверили бы, если бы не ты, – настаивает он. – Они умеют врать лучше, чем Лансдейл Круз. Марвин рассказал мне. И Патрисия тоже. Сюда можно добраться только на вертолете. А выбраться нельзя никак, но мужчине из куста удалось. – Кеннету, – поправляет Густав. – Да, Кеннету. – Он выбрался. И рассказал мне, как выбраться. Только про горючее ничего не говорил. – Ты же им про это не рассказывал? – Нет. – И вообще, что такого крутого в кучке людей с высоким ай-кью? – спрашиваю я. – Посмотри на Гэри. Может, он и умный, но очень мерзкий. – У умных людей часто проблемы с социализацией. Это в нас заложено. – В нас? – У тебя проблемы с социализацией, у меня проблемы с социализацией, дальше что? – Дальше то, что мы с тобой не мерзкие. Густав берет минуту на размышление: – Сложно привыкнуть, столько новой информации. – Мы с самой первой минуты здесь начали врать, – напоминаю я. – Они нам не доверяют. – Врать начала Патрисия. – А потом и мы. – Я просто решил подыграть. – Может, мы не такие умные, как думали, может, нас легко свернуть с пути истинного, уж не знаю, но мне здесь не нравится. Я тут всего полдня, и мне уже не нравится. Гэри свистит нам, как собакам. Пора допрашивать гениев. – Расскажу им о тревогах, – решаю я. – Я расскажу им, кто присылает предупреждения, – решает Густав. Я глубоко вдыхаю: – Густав, ты же не можешь знать наверняка. У тебя недостаточно научных фактов. Мы идем к зданию столовой. На ходу Густав касается моей руки. Я отстраняюсь. Сегодня я какая-то дерганая. Я хотела прилететь сюда, но теперь не хочу здесь находиться. Густав хотел прилететь и вернуться, а теперь хочет остаться. Мы пара запутавшихся в себе новоприбывших. – Это Чайна, – заявляет Густав. – Я ей не доверяю. Хорошо, что мы не держимся за руки. – Откуда ты берешь сведения? – ору я. – Ползаешь с насекомыми? Густав ошеломлен. Кажется, я никогда еще на него не орала. – Чайна твоя подруга! Мог бы и получше ее знать! Густав останавливается у самого здания и опускает голову: – Прошу прощения. Ты права. – Она умнее, чем весь этот умный город! – продолжаю я. – Иногда я завидую ее умению находить слова, – признается Густав. – Неправда. С ее словами тебе передалось бы и ее невезение, и тебе бы никто не верил. Если бы ты научился находить слова своим собственным способом, тогда все могло быть иначе. А Чайна никогда не победит. Она может только глотать себя. – Ты же знаешь, что произошло? – Знаю. – Как думаешь, она когда-нибудь оправится? – Кто из нас когда-нибудь оправится? – Не знаю, – отвечает Густав. – Она рассказывала тебе про Фуэнтеовехуну? – Нет. – Когда вернемся, расскажет. – Что значит, «когда вернемся»? Внутри несколько комнат. Похоже на церковь без бога. В одной комнате с нами сидят еще шестнадцать человек. Среди них и Марвин, наконец отнявший руку от гипотетического местонахождения органа вины. Среди них Гэри в облаке самодовольства. Имен остальных я даже не слышу: они представляются названием своей науки и местом, где они ее учили. «Физика, MIT. Биология, UCLA. Музыка, Беркли. Нейробиология, Пенсильванский. Право, Гарвард. Поэзия, Нью-йоркский. Экономика, Йель. Абстрактная живопись, Королевский колледж искусств, Лондон. Архитектура, Корнелл. Шеф-повар, Culinary Institute Lenôtre. Математика, Стэнфорд. Психология, MIT. Философия, Гарвард. Ботаника, Тринити. Астрономия, Кембридж. Химия, Корнелл». Наверно, это все должно было нас впечатлить. Я не впечатлена. Густав, наверно, тоже. Потом они спрашивают нас, как мы живем. Мы рассказываем, что не смотрим телевизор, хотя большинство смотрит и это не так уж плохо, хотя по большей части ужасно. Мы говорим, что нам плевать на моду и культуру, и в доказательство я показываю на свой халат. Мы рассказываем о войнах, в которых сражаемся, потом я рассказываю о войне в Конго, и им, кажется, неинтересно. Также их не интересуют мексиканские наркокартели и войны на востоке. Кто-то из них фыркает, когда Густав упоминает Сирию, и им совершенно плевать на цунами, ураганы и землетрясения. Даже на катастрофу с ядерным реактором плевать. Они расспрашивают нас про интернет. Густав отвечает, что там много информации и это вообще чудо. Я добавляю, что от него бывает больно и там куча порнографии. Комната смеется. Все просто животики надрывают. – Разве у вас здесь нет интернета? – спрашивает Густав. – Мы сами себе интернет, – отвечает Гэри. Комната снова разражается хохотом. Смеются даже стены. Светильники позвякивают в такт. – Ну… – Густав старается тщательно подбирать слова. – Вы же не можете знать столько, сколько знает интернет. Нас с Густавом подбрасывает и начинает швырять в разные стороны, как шарики для пинг-понга в автомате. Мы в прыгающем доме гениев. Шестнадцать местных жителей остаются на стульях, но нас швыряет и подкидывает, впечатывая то в пол, то в стены, то в потолок, пока они не отсмеются. Летя от стены к стене, я ловлю себя на желании препарировать их всех. Найти у них печень. Высушить их. Жаль, что я не взяла с собой книгу «Как общаться с людьми, которых терпеть не можешь», которую мама с папой подарили мне на Рождество. Когда мы приземляемся, по лицу Густава течет кровь. Он обмакивает в нее палец, чтобы проверить, кровь это или пот. Оказывается, и то, и другое. Я достаю из кармана халата салфетку, осторожно вытираю ему лоб от толстого слоя пота и прижимаю салфетку к маленькому порезу над его правой бровью. Они расспрашивают нас про школу. Мы рассказываем о тревогах. – Каждый день? – спрашивает один из них. – Тревога звучит каждый день? – Да. – И вы выходите наружу? – Да, – отвечает Густав. Я вспоминаю, как он стоял под черным орехом. Вспоминаю, что мы с ним – живучие сорняки. Я рассматриваю шестнадцать ученых и не знаю, кто они. – Нам приходится выполнять тесты снаружи, – рассказываю я. – Даже когда идет дождь. – Это же просто вода, – удивляется Марвин. – Вы наверняка хорошо справляетесь, – говорит другой. – Вы оба достаточно умны. – Но тесты нужны не нам, – замечает Густав. – А им. – Для оценки, – добавляю я. В моей голове звучат мысли Густав: «И сейчас нас тоже оценивают». – Кто вас оценивает? – Компания, – отвечает Густав. Шестнадцать взрослых сверлят нас глазами. Мы отвечаем тем же. Потом один из них нажимает кнопку в кресле, и между нами и ими опускается стена. Голос Густава в моей голове произносит: «Наверняка они по-прежнему нас видят. Сидим смирно». – Хорошо, – отвечаю я. «Ты слышишь мои мысли?» – спрашивает Густав у меня в голове. «Да», – думаю я, но он не слышит, и я шепчу: – Да. Он, похоже, встревожен, так что я добавляю: – Не волнуйся. Особо рыться не буду. Мы спокойно сидим три минуты. Густав мысленно разговаривает со мной. Он думает: «В этих людях нет ничего исключительного, они просто трусы». Я хочу спросить Густава про горючее, но сквозь загадочную гениальную стену нас наверняка услышат, так что я просто смотрю перед собой. Я складываю руки на коленях, как будто зашла сфотографироваться на документ. Мы ждем. В моей голове Густав рассказывает: «Кеннет сказал, что у моего полета будет миссия. Я не знал, какая именно, но любая миссия лучше экзаменационной недели. Я думал, тут все будет иначе. Может, тут правда все иначе. Может, здесь наше место. Может, нет. Я пока не понял». Стена со щелчком поднимается. Гэри стоит, а остальные пятнадцать человек по-прежнему сидят. – Где вертолет? – спрашивает Гэри. Прежде чем я успеваю что-то сказать, Густав отвечает: – Мы разбились. – Где? – В трех днях пути отсюда. Не знаю, в какую сторону. Помните, мы сказали, что три дня шли? – У вас не осталось никаких ран от крушения. – Это деревья, – отвечаю я, вспоминая слома мамы. – Деревья спасли нас. Хотя я подвернула ногу, пока слезала, а Густав слегка ударился головой. Густав потирает висок. Гэри оценивающе наблюдает. – Первым делом надо найти вертолет, – говорит он. – Завтра же начнем поиски. Я слышу, как Густав пытается подобрать слова, чтобы спросить, уничтожат ли его, но прежде, чем он произносит хоть что-то, кто-то из ученых нажимает на кнопку и снова опускается стена. Мы с Густавом сидим и смотрим прямо перед собой. – Они его сломают, – шепчу я. – Точно сломают. Надо отсюда выбираться. Густав кивает, как будто размышляет, верить мне или нет. Когда стена снова отъезжает к потолку, шестнадцати гениев уже нет. Комната пуста. Густав смотрит на меня и протягивает руку. Взявшись за руки, мы выходим через главную дверь, открывшуюся перед нашим носом и закрывшуюся за спиной. Снаружи на двери тщательно выписано от руки послание. Красной краской выведено: «Обратных рейсов нет».