Я ползу сквозь

Я не помню, как ее зовут. Просто не помню. Вчера еще помнила. И помнила каждый день с тех пор, как она родилась и стала теплой. Но сейчас я вишу голышом в небе и не помню. Густав говорит, что через пять минут мы приземлимся; кажется, ни его, ни Патрисию особо не волнует, что я не помню, как звали мою сестру. В отличие от всех остальных пятиминуток в моей жизни, эта пролетает мгновенно. И вот я уже могу разглядеть овал нашего товарищества. Верхушки пятнадцатилетних деревьев. Детскую площадку. Параллельную улицу. «Лас Херманас». Дворик Густава. Вдалеке виднеется наш дом, с коричневой плиткой и двумя этажами. Мы спускаемся. Спускаемся. Спускаемся. И к нам бросается мужчина из куста. И отец Густава открывает дверь гаража. И его мама несет поднос с домашним печеньем. И вдруг я вспоминаю, что мы все голые. И что я не помню, как ее звали. И шрам не помнит, как ее звали. Никто не помнит, как ее звали. Она была девочкой, которая не знала, что такое вомбат. Она была гением географии. Она любила стишки. Она слишком громко разговаривала и устраивала истерики каждый раз, когда пора было спать. Она никогда не поцелует мужчину из куста. Никогда не пойдет на дискотеку. Никогда не посмотрит со мной «M*A*S*H» за разогретым ужином. Я никогда не скажу ей, что наша мать – Ястребиный Глаз Пирс. Она никогда не будет плакать и шептать мое имя посреди ночи и спать на полу моей комнаты в спальном мешке. Мы садимся, и трава не знает, как ее звали. Не знают грязь и цветущие одуванчики. Никто не знает, как ее звали. Я не знаю, что будет потом. Не знаю, что будет потом. Стереть. Стереть. Стереть.