Я ползу сквозь

Вчера вечером меня запихнули в огромный пончик под названием КТ-сканер и еще что-то там исследовали. Я слышала, как они говорили между собой. Мастер ЭКГ был единственным, кто проявил вежливость и разговаривал непосредственно со мной. Парни на рентгене груди обсуждали концерт, на который хотели бы сходить, как будто я была просто кошкой на столе для препарации. Или лягушкой. По крайней мере, медсестра, ставившая мне катетер, вела себя мило. Потом меня официально госпитализировали. Меня одели в бумажную одежду и назвали это «добровольной госпитализацией. Как будто я могу проявить добрую волю хоть в чем-то. Я бумажная кукла, которая писает в пластиковый пакет. Я история психических заболеваний под капельницей, которая питает меня соляным раствором. Морской водой. Слезами. Они не знают, что заполняют меня топливом для вертолета. Густав, Чайна, Лансдейл и Шейн прячутся под моей кроватью. Пришла медсестра проверить капельницу и первый врач за день – психиатр, похожий на Сидни из «M*A*S*H». Он говорит, что скоро приедут мои родители, а потом меня переведут в отдельную палату. – Можешь попросить друзей уйти? Я внутри телевизора. Я ни о чем не могу попросить друзей. Я могу только пускать слюни. – Классный халат. Вливаешься в обстановку? – спрашивает он. Я пытаюсь пошевелить рукой, чтобы пощупать рукав моего медицинского халата, но ничего не шевелится. Я внутри телевизора и ясно все вижу. Густав во всем ошибался. Жуков нет. Мои сны ложь. Я умею вальсировать. Мы младенцы, и мы рождаемся. Я не чувствую своего халата, но помню, как Чайна и Лансдейл меня одели: перевернули меня, чтобы накинуть его на спину, подняли руки и продели в рукава, разгладили ткань под моей пятой точкой. Они знали, что его не надо застегивать. И что надо положить в нагрудный карман ручку; ручки здесь под запретом, но они притворились, что кладут туда ручку. – Мы еще зайдем, – говорит моему экрану Чайна. – Я принесу тебе торт, – вторит Лансдейл. – Поправляйся, – желает Густав. Шейн молчит. Он милашка. У него по всему телу, до кончиков пальцев, написано, как он сломан. Чайна никогда полностью не спасет его. Так утверждает мозг моего телевизора: «Чайна никогда не спасет этого парня». Пришли родители. Они говорят врачу, что со мной всегда все было в порядке. Рассказывают, какие у меня были хорошие оценки и кучка друзей. Они рассказывают, что мы много времени проводим вместе. – Мы несколько раз в год вместе ездим куда-нибудь, – говорит папа. – Однажды в Шотландию ездили. – Звучит неплохо, – говорит врач, глядя на меня. – В прошлом году мы два раза ездили в Колорадо, – добавляет мама. Врач смотрит на нее: – Это хорошо. Но, мне кажется, здесь проблема не в недостатке семейного общения. А в чем-то глубже. – Спросите ее, скучает ли она по кошке, – просит мама. – Она вырастила ее из маленького котенка. Внутри телевизора звенит мой смех. Я хохочу так истерично, что, кажется, начинаю плеваться, а на носу вздувается пузырь соплей. Мама, папа и врач смотрят на меня, ожидая прорыва в выздоровлении. Как будто прорыв должна совершить я, а не они. Врач говорит родителям, что нужно «нажать на кнопку» у меня в мозгу. Мне хочется спросить: «Какую именно кнопку? Тут их больше, чем на приборной панели вертолета Густава». – Я бы порекомендовал семейную терапию, – произносит врач. Уже в третий раз за сутки. Папа опускает голову. Мама тоже. Если бы я могла говорить, я сказала бы: «Ушли спать. Разогрей ужин из морозилки. Не забудь выключить свет». Меня переводят в палату с пластиковым окном. Родители говорят мне, что это психиатрическое крыло. Вот я и в психушке. Мама, похоже, оскорбилась тем, что из всех нас именно ее дочь попала сюда первой. Она говорит прямо при мне, как будто я действительно внутри телевизора: – А что ее друг с невидимым вертолетом? Он-то почему не здесь? – Не его черед, – отвечает папа. – Сейчас черед _____. – Это не игра, – отвечает мама. – А я и не говорил, что игра. Мама подходит к моему экрану и орет в него: – Это не игра! Они оба поглядывают на часы. Должно быть, им надо куда-то идти. Куда угодно, лишь бы уйти из психушки. Когда они наконец уходят, я остаюсь одна в комнате. – Ее звали Рут, – произношу я. – Я звала ее Рути. И иногда Рутиной, если она совсем заедала. Я учила ее плести фенечки. Я учила ее доставать из пальцев занозы. Я рассказала ей, что собачья слюна – природный антибиотик. Она научила меня всему. Она научила меня жить и по-настоящему веселиться.