Я ползу сквозь

Сегодня вторник, и я вижу стоящий на футбольном поле вертолет Густава. Я решаю не ходить на классный час и иду к нему. Вчера мы ходили в куст навещать Кеннета и Патрисию. Мы рассказали им, что чувствуем друг к другу. – Мы решили любить друг друга, – сказал Густав. – Мой врач не рекомендует таких шагов, – добавила я, – но иногда врачи ошибаются. Густав стоит на футбольном поле с учительницей, и она по-прежнему не видит вертолета. – Он совсем как новенький, – замечаю я. – Я натер его воском, – отвечает Густав. – Очень красиво. Мисс Физичка, кажется, заинтересована. Думаю, она допускает существование вертолета. И правда хочет его увидеть. – Покажи, где хвост, – просит она меня. Я показываю. – Покажи альтиметр, – просит она. Я поднимаюсь в кабину и смотрю на приборную панель. Я помню, что под альтиметром написано «ALT», но на всякий случай уточняю: – Он ведь подписан «ALT», да? – Да. Я показываю, где он. – А где рычаг тангажа? – спрашивает мисс Физичка. Я пожимаю плечами: – Я же не пилот. Густав залезает в пассажирское кресло и показывает: – Вот рычаг тангажа, вот датчик масла, а часть горизонтального стабилизатора пришлось снять во время последнего полета, чтобы не было перевеса. Перед учительницей физики парят в воздухе два выпускника, и она все равно никак не может поверить. Я иду по коридору с запиской об опоздании в руках и прохожу мимо открытых дверей классов. В одном классе изображают суд. В другом наполняют пробирки подозрительными жидкостями. В третьем во что-то режутся на доске. В четвертом пишут пьесу для средней школы. Пьеса о том, как быть хорошим парнем. Когда я наконец дохожу до класса биологии и пробираюсь мимо мертвых заспиртованных лягушек, передо мной оказывается моя коробка улик. Ее перемотали толстой упаковочной лентой. Моего планшета не видать. Я оглядываюсь в поисках мистера Биолога, но его нигде нет. У стола не стоит его портфель. Его халат висит на крюке у дверей. Я остаюсь наедине с лягушками. Я делаю вид, что одна из них – мама, а другая – папа. Мы разговариваем о Рути, моей мертвой сестре. Говорим о том, что она так и не узнала, кто такой вомбат. Я говорю, что была плохой старшей сестрой. Мама по большей части рыдает. Папа уверяет, что я была отличной сестрой: – Помнишь, как ты учила ее заплетать маме косы? Я открываю шкафчик и ищу салфетку для мамы-лягушки, а то ее слезы скоро перельются через край банки с формальдегидом. Но в шкафчике лежат тесты. Только бланки с ответами. Тысячи крошечных точек. Десятки тысяч букв. Я встаю перед шкафчиком на колени, выкладываю бесконечные стопки бланков и кладу на пол. Шкафчик глубиной метра три. Шириной тоже. Я выкладываю все его содержимое. Меня бросает то в жар, то в холод. В его задней стенке есть дыра. Я ползу сквозь нее. И падаю в какую-то шахту. – Вот вас и оценили! – говорит директор, когда я приземляюсь в ее кабинет, в ее кресло, ей на колени. Вокруг высятся горы документов. Она жует крекеры с арахисовым маслом и просит: – Не говори никому, ладно? Мне нельзя арахис. – Ладно, – я ерзаю у нее на коленях, чтобы нам обеим было не так неудобно. – Как ты сюда попала? – спрашивает она. – С парковки? Я показываю наверх: – Из кабинета биологии. Там есть шкафчик… – А, там. – Я должна была каталогизировать улики. – Расследование закончено, – отвечает директор. – Этот опасный мужчина понесет наказание. – Мужчина? Опасный? – Да, – она слюнявит палец и собирает им крошки от крекеров. – Он выставлен на газоне на всеобщее обозрение. На главном газоне школы стоят кружком сто учеников. Это очень напоминает тревоги, но они закончились. В центре круга стоит Кеннет, опасный мужчина из куста. Ученики бросают в него что попало: страны и столицы, исторические факты, даты, имена, треугольники, круги, прямоугольники, инфинитивы, придаточные, уравнения, куплеты, лимерики, гипотезы, тезисы… Кто-то кидает водород. Радий. Ксенон. Я замечаю в толпе Лансдейл Круз. – Зачем мы это делаем? – спрашиваю я. – Ему не повредит. – Но мы же все виноваты! – И все это знают. Подходит Чайна. У нее в руках клочок бумаги с надписью «Айриник Браун». Она кидает бумажку в мужчину. Толпа прекращает кидаться формами, знаками транскрипции, иксами и игреками. Кеннет, опасный мужчина из куста, говорит, что знает, что делать с Айриником Брауном. – Я знаю, что надо делать, – говорит он. – Только мне никто не позволит. У Чайны такой вид, как будто она понимает, о чем он. Я слушаю мысли толпы и вижу, что они тоже понимают. Я спрашиваю себя: «А я знаю, о чем он говорил?» Думаю, о том, что надо стать более чуткими. Это крайне маловероятно.