Воспоминания о будущем

      Мысли о войне не давали Тияне покоя. Они крутились и крутились в голове, то затихая, то возобновляясь с новой силой, и у неё никак не получалось отогнать их от себя, хотя она и понимала, что повлиять ни на что не может. Только бояться, беспокоиться, нервничать, но разве от этого зависит хоть что-то?       Утром позвонил отец. Тияна подскочила с постели и босиком побежала в гостиную. Экономка, госпожа Кошикович, уже не спала — из кухни слышалось бормотание радио. Тияна схватила трубку, одновременно поправляя волосы.       — Да? Слушаю.       — Дочка, — донёсся сквозь помехи голос отца. — Как ты?       — Хорошо… я хорошо. Ты возвращаешься?       — Нет. За этим и звоню. Я не смогу вернуться на этой неделе. Из-за протестов отменили поезда на Белград. Даже не вернули деньги за билет… Я попробую договориться с одним моим знакомым, он собирался ехать на своей машине.       — Почему отменили поезда? — ошарашенно переспросила Тияна. — Всё так серьёзно?       Отец помолчал.       — Я думаю, что да.       Повесив трубку, Тияна некоторое время невидящим взглядом смотрела в стену. Страх перед войной, неведомой, пугающей, жутко-мрачной, снова захватил её, подмял под себя с такой силой, что казался физическим. Если бы отец приехал домой, было бы спокойнее. Он мог защитить, спасти от всех напастей, ужасов мира.       Резные стрелки часов подползали к семи. Пора собираться в университет. Но идти туда не хотелось — впервые в жизни. Тияна не понимала саму себя. Что вчера так взбудоражило, разволновало её до такой степени? Что именно не даёт ей покоя, вот уже вторые сутки? Здесь был не только страх войны, но и что-то другое, пугающее, до дурноты и головокружения. Предчувствие?.. Она подошла к окну, сдвинула в сторону тяжёлую бархатную портьеру, впуская в гостиную поток золотисто-весеннего света. Яркие слепящие лучи отразились в мутной глуби старинного зеркала, скользнули по полированной поверхности длинного овального стола, заискрились радугой в гранях хрустальных, стоящих в шкафу за стеклом бокалов. Лёгкий ветерок погладил щёки своими бесплотными шёлковыми руками.       Всё в гостиной напоминало о матери: и пейзаж неизвестного художника в искусной, будто сделанной из тонкого кружева, раме, и льняная скатерть на маленьком столике у стены, и цветущее лимонное дерево в белом горшке. Госпожа Шешель любила их квартиру, была рачительной и бережливой хозяйкой, и каждый предмет мебели или декора отбирала с сердечной заботой. Особенно она обожала горку — изящную, элегантную, с резными украшениями из красного и розового дерева на квадратных дверцах. На одной из полок стояла гипсовая статуэтка, давным-давно привезённая отцом из Индии — белый слон с поднятым хоботом, на котором сидела, по-турецки скрестив ноги, крохотная длинноволосая девушка, настолько искусно выточенная рукой мастера, что можно было разглядеть даже её глаза.       Статуэтка стояла там столько, сколько Тияна себя помнила. Будучи маленькой девочкой, она частенько брала её тайком, чтобы поиграть, мечтая когда-нибудь стать такой же загадочной и красивой, как гипсовая индианка. Она казалась ей воплощением далёкой Индии, таинственной богиней, странного индуистского пантеона.       Узнав об интересе дочери, отец купил ей толстую иллюстрированную книгу об Индии и индуизме. Тияна читала её взахлёб, ни на минуту не выпуская из рук. Воображение рисовало ослепительно красивых богов с синей, как грозовая туча кожей — Вишну и Шива, Индра, Сурья, Лакшми. Они играли на флейтах, разгуливали по изумрудно-зелёным лесам и цветущим лугам, беспечно и безмятежно наслаждались земными радостями.       Сейчас книга лежала в ящике комода вместе с другими любимыми изданиями. Иногда Тияна доставала их, перелистывала пожелтевшие странички. Прочитанные в детстве книги многому научили её и подарили неподдельный интерес к музыке и живописи, к медицине, к философии. В том же ящике хранились тома Канта, Платона, Аристотеля, Вольтера, Руссо, Ларошфуко… Тияна жадно, забывая счёт времени, впитывала в себя вековые мудрости, даже завела специальную тетрадь, куда переписывала пришедшиеся по сердцу изречения, большинство из которых и без того помнила наизусть.       В памяти всплыли слова Вольтера: «Я не знаю ни одного народа, который обогатился бы вследствие победы». Они пришлись как никогда кстати, буквально повторяли тревожные мысли Тияны. В желудке образовался ком. Для чего ведутся войны? Для кого? Кому они нужны? Неужели обычным людям? Философы в своих трудах утверждали обратное — никакому народу не нужна война, её жаждут только политики. Тогда почему же, зачем протестуют сербы?       Всё показалось запутанным и непонятным. Тияна нехотя вернулась в свою спальню, сбросила белую, украшенную пеной кружев и тесьмы, ночную сорочку. Если бы можно было узнать будущее! Наверное, тогда она не беспокоилась бы так сильно, знала бы, что делать. Но разве не те же великие философы говорили, что ценность жизни именно в настоящем? Тияна улыбнулась своему отражению в зеркале, надела через голову предусмотрительно выглаженное вчера платье, оправила кружева на воротнике.       Госпожа Кошикович приготовила простенький завтрак — варёные яйца, поджаренный на сковороде без масла хлеб с клубничным тягуче-сахаристым вареньем. В фарфоровых чашечках остывал ароматный чёрный кофе.       — Садись, — сказала она, когда Тияна вошла на кухню, и недовольно проворчала: — Если не вернётся Милица, я не знаю, что мы будем делать. Кто будет готовить?       — Она должна прийти завтра.       Тияна опустилась на стул и, подвинув к себе сахарницу, взяла пальцами квадратный кусочек. Госпожа Кошикович сердито поджала губы и подсунула ей серебряные щипцы.       — Брать руками сахар неприлично. Сколько ещё тебя учить!       — Я же дома, — отмахнулась Тияна. — Какая разница?       — Привыкнешь, и потом случайно сделаешь так же на людях.       — Не думаю, что это как-то скажется на их отношении ко мне. — Она пригубила кофе, на мгновение прикрыв от удовольствия глаза. — Тот, кто любит меня, будет любить в любом случае. Даже, если я буду хватать руками салат и мясо.       — Хочешь прослыть невоспитанной, некультурной особой? — громогласно возмутилась госпожа Кошикович. — Это не трудно. А вот исправить потом свою репутацию почти невозможно!       Экономка уселась напротив и демонстративно взяла щипцами кусочек сахара. Тияна сделала вид, что не услышала сказанного. Кошикович не нравилась ей за свой несговорчивый, может быть, даже вредный и ехидный характер, за упрямство и привычку всех вокруг поучать. Она считала, что знает и умеет больше других, и потому, имеет на это полное право. Особенно доставалось Милице, болтливой заводной девушке двадцати двух лет, которая уже третий год работала у них на кухне. Кошикович не давала житья бедной поварихе, зачастую доводя до слёз, лезла во все дела, наставляла, указывала, без конца делала выговоры. Тияна не понимала, почему отец не только не хотел её увольнять, но и относился с большим уважением.       Кошикович своим поведением напоминала гарпию, фурию и медузу горгону вместе взятых. В её выпуклых серых глазах с редкими ресницами всегда теплился огонёк недовольства, возмущения, оно же сквозило в движениях и речи. А уж если экономка гневалась, то нужно было прятаться куда-нибудь подальше.       Тияна почти залпом выпила кофе и встала. Кошикович с досадой глянула на неё.       — Для кого я готовила?       — Поешьте сами. У меня нет аппетита.       — Нет аппетита! — передразнила экономка и тоже поднялась со стула. Весь её мощный, грузный стан выражал суровое негодование этим непослушанием. — Негоже быть такой тощей! Какому юноше может понравиться такая тощотина, как ты?       Она надменно, с высоты своего превосходства смерила Тияну взглядом, собрала со стола пустые тарелки и с намеренным грохотом сгрузила в мойку, повернула бронзовый вентиль. Из изогнутого крана хлынула горячая вода. Обычно спокойная и рассудительная, Тияна почувствовала, как в ней поднимается жаркая, неконтролируемая волна гнева. Она крепко сцепила зубы и зло прошипела:       — Не ваше дело, госпожа Кошикович, кому я нравлюсь и как я себя веду. Вы работаете экономкой? Так вот и занимайтесь своей работой! А в мою жизнь, — она вперила в Кошикович пристальный яростный взгляд, — не лезьте!       Та опешила на мгновение, выронила кофейную чашечку, которую споласкивала под струёй воды, но тут же взяла себя в руки. Впрочем, Тияна не дала ей и слова сказать, угрожающе надвинулась, сверкая глазами, ударила ладонью по столешнице так, что подпрыгнула и звякнула посуда.       — Вас не касается ничего из того, что я делаю. Вы поняли?! — И, резко развернувшись, двинулась к двери, но на пороге обернулась. — А кофе вы варите отвратительный!       С этими словами она пулей вылетела из квартиры. В груди теснилось бешенство. Оно раздирало её на части, клокотало где-то в горле — необъяснимое, сумбурно-бессмысленное, даже нелепое. Откуда вдруг взялся этот гнев, захлестнувший её с такой силой? Тияна никогда не чувствовала подобного, напротив, считала себя очень уравновешенной, сдержанно-невозмутимой. Ничто, казалось, не может выбить почву у неё из-под ног. И тут на тебе — сорвалась на Кошикович из-за уже вроде привычных и обыденных нравоучений! Экономка, конечно, высказывала свои мысли без особых церемоний, но ведь она всегда так делала, и никогда это не выводило Тияну из себя. По крайней мере, настолько.       Она не заметила, как прошла целый квартал. Свежий мартовский воздух кружил голову, жизнерадостно-беспечно пригревало изобильное солнце. Тияна остановилась, бездумно глядя себе под ноги. Видимо, она сильно переволновалась из-за новостей и этого проклятого митинга, так недалеко и до нервного срыва… И правда, нужно жить настоящим, а проблемы решать по мере их поступления. Зачем думать о войне, если она ещё не началась?

***

      Кристиян быстрым шагом пересёк узкий двор, прошёл под аркой и свернул на широкий, мощёный плиткой тротуар. Ныли тупой режущей болью виски. Он обернулся, посмотрел на широкие окна квартиры, сжал зубы. У него не было сил оставаться больше там, в этих больших неуютных комнатах, где каждый сантиметр, каждая пядь были наполнены безразличием, холодной безучастностью друг к другу. А самой большой его мечтой было вырваться оттуда, уйти, начать другую жизнь.       «У нас никогда не было семьи. Обычной, нормальной семьи», — со злостью думал он, шагая по тротуару. Было только название — семья, а самой семьи не было. Своего отца Кристиян не знал, а мать не особо интересовалась сыном. Нет, она никогда не относилась к нему плохо. Скорее, не относилась никак вообще. Он был для неё обязанностью, такой же, как мелкие дела по дому: о нём нужно было заботиться, кормить, поить, одевать и обувать. И ничего более. Её интересы не выходили за эти рамки, она никогда, ни разу за всю жизнь не проявляла никаких чувств, а забота её была отчуждённо-равнодушной и пустой. Точно так же она обращалась с их котёнком Бижем. И Кристиян просто не мог называть её мамой, это тёплое ласковое слово никак не вязалось с ней. Она не была его матерью — она была просто биологической единицей, что когда-то воспроизвела его на свет, холодной, безучастной женщиной. Кристиян звал её по имени — Милой.       Отец исчез из их жизни настолько давно, что Кристиян его не помнил. Мать, и без того немногословная, этой темы и вовсе старалась избегать, сказала лишь, что отец был солдатом. Однажды он ушёл и уже не вернулся, и больше о его судьбе она ничего не знает.       — Вы были женаты? — допытывался Кристиян.       Мать сощурила правый глаз, как всегда, когда была раздражена, вытянула из пачки длинную тонкую сигарету и зажала её губами. Щёлкнула серебряная зажигалка. На белой папиросной бумаге остался красный след от помады.       — Это имеет значение? Я думаю, что он погиб.       — Как его звали?       Она ответила не сразу. Сделала несколько задумчивых затяжек, перекинула ногу на ногу, запахнула полы шёлкового, слишком откровенного халата. Только-только наступил март, улица звенела и сверкала капелью, журчала по-весеннему грязными ручьями, серебрилась острыми сосульками на свесах крыш.       — Фридхольд. — Мила вдруг рассмеялась, показывая мелкие белые зубки, встала, распахнула створку окна и с наслаждением вдохнула чистый терпкий воздух, мечтательно продолжила: — Ах, если бы ты знал, каким он был красивым! С какой великолепной военной выправкой, с какими манерами! Ты… ничуть не похож на него.       Кристиян зло уставился на неё. В голове мотался список грубых словечек, готовых вот-вот сорваться с языка, но в этот момент в дверь постучали. Мать развернулась и лёгкой походкой вышла из кухни; она явно не заметила негодования сына, как никогда не замечала ничего, связанного с ним. В прихожей сухо клацнул дверной замок, скрипнули петли.       — Мила! — раздался радостно-звонкий голос. — Здравствуй, моя дорогая!       — О боже! Кого я вижу! Драгица!       Кристиян выглянул в прихожую. Мать стаскивала с плеч моложавой черноволосой женщины шикарное, отороченное серым мехом пальто. Пахнуло ароматом пряно-горьких духов. Они смеялись, целовали друг друга в щёки, обнимались и снова смеялись. Незнакомка небрежно скинула с ног кожаные сапожки, с улыбкой притянула к себе мать, прижала обеими руками за талию. Кристиян видел её впервые. И она казалась ему такой же куклой-пустышкой, как Мила — увешанная драгоценностями, вылощенная, франтоватая, с глянцевыми шалыми глазами и густо накрашенными карминно-красной помадой губами. Все в её окружении были такими — без глубины, без смысла, без прока.       Однажды, когда Кристияну было двенадцать, учительница повела их класс на экскурсию на фабрику игрушек. Кристиян увидел горы пластмассовых заготовок на будущих пупсов, справа — половинки со спинами, слева — с лицами. Сноровистая работница проворно хватала эти части, ловко скрепляла между собой и бросала на длинную резиновую ленту конвейера, по которому уже ехали сотни безликих пластмассовых тел. В следующем цеху им рисовали лица: пустые улыбки, неподвижно-стеклянные глаза, неестественно-ненастоящий болезненный румянец на дутых мёртвых щеках. Может быть, и Милу тоже когда-то вот так скрепили из двух половинок? Скрепили, раскрасили, одели в красивое платьице?.. Мила. Красивая, но бездушно-холодная, изящная, стройная, грациозная, с блестящими кольцами завитых волос — тоже кукольных… Её совершенная красота не могла заменить пустоту внутри. Пустоту фабричного пупса.       Он снова свернул с тротуара, стремительно прошагал через безлюдный гулкий двор и вышел на пустырь. Слева и справа горбились голые коричневые кусты дикого орешника, в стыках между бетонными плитами пробивалась первая трава. Под ботинками шуршали ломкие жёлтые стебли, шумно каркали над головой беспокойные вороны. Небо, обычно такое высокое и легкомысленно пустое по весне, было каменно-тяжёлым, точно удерживаемая атлантом библейская твердь. Вихрились, двигались, торопились куда-то кучные облака, а за горизонтом, Кристиян чувствовал, как пряталась, таилась далёкая гроза.       Фридхольд… странное имя. Наверное, отец был не сербом. Как они встретились с Милой? Почему он ушёл, оставил её одну с ребёнком? Или он не знал о ребёнке? Кристиян с горечью поморщился. Скорее всего, не знал, потому что относился к матери поверхностно, бездумно-ветрено, без серьёзности. К ней просто невозможно относиться по-другому. Мила всегда была бессодержательной, непутёвой вертихвосткой, живущей только ради своего удовольствия; удивительно, что она вообще не бросила его сразу после того, как родила.       За пустырём начинался жилой район. На секунду Кристиян приостановился, поёжился от ветра, уже несущего с собой неприятную дождевую влагу. Впереди тянулась широкая выщербленная дорога с пожухлой живой изгородью по бокам. А за ней стояли разномастные домики: старые, с облупленными, разрисованными потёками стенами, с ветхими крышами и выбитыми дорожками, и другие, новенькие, сияющие окнами, витыми чугунными заборами и заборчиками, со сверкающими свежей белизной пологими ступенями. Кристиян широким шагом пошёл между ними. Подлаивали иногда лениво собаки, рычал где-то автомобильный мотор. Пробежала мимо маленькая девочка с растрёпанной косичкой, неся в руках набитую хлебом авоську. Следом за ней на подсекающихся ногах тащил ведро с водой худой веснушчатый мальчишка.       Любомир уже ждал его, стоя у невысокой, выкрашенный в весёлый оранжевый цвет, калитки. Без интереса глазел по сторонам, потягивал, смолил дрянную на вид папироску.       — Чего так долго?       — Ничего, — буркнул Кристиян.       — Ладно. — Любомир швырнул окурок под ноги, втоптал каблуком в землю. — Идём.       Он привёл его в то ли недостроенное, то ли заброшенное здание, стоящее особняком от района. С бетонного потолка капала ржавая, пахнущая тленом и плесенью вода, с отсырелых стен кусками валилась штукатурка, обнажая неровную кирпичную кладку. Они прошли по диагонали первый этаж, поднялись наверх по шаткой лестнице с выбитыми высокими ступенями. То тут, то там попадались торчащие из пола металлические пруты. За один из них Кристиян зацепился штаниной, но сумел удержать равновесие. Медленно выдохнул. Да, опасное местечко, не ровён час — споткнёшься и голову проломишь.       — Обязательно нужно было тут собираться? — с досадой спросил он.       — Ну, здесь точно никто не ходит. Значит, никто и не увидит.       На втором этаже их ждали двое парней — Йован и Илия. Кристиян никогда прежде не видел их, знал только, что они учатся вместе с Любомиром. Так вот, значит, кто состоит в подполье, которое задумал собрать друг — рассказывал ему утром по телефону об этом. Идея сразу показалась до смешного абсурдной, а теперь представилась и вовсе нелепой и по-идиотски глупой. С кем будет воевать это «подполье»?       Любомир объяснил — с властью. Поведал, что вчера было свергнуто правительство, и теперь Югославией правит король Пётр. Об этом писали все газеты, и Кристиян удивился: как он мог пропустить такое важное событие?       — Из пакта мы всё равно не вышли, — нервно говорил Любомир, и его голос разносился по бетонными плоскими сводами пронзительно-жутковатым эхом. — И не выйдем, судя по всему. Значит, это правительство нам не нужно. На что надеется этот генерал, как там его… Симович?       Кристиян присел на поваленную колонну, поднял с пола маленький камешек, повертел в руках, и, размышляя, поднял взгляд.       — Очевидно, он надеется, что Гитлер отстанет от нас.       — Хм…       — Если Югославия покажет, что содружна с Россией, он может испугаться, — продолжил Кристиян. — В конце концов, кто ещё может его остановить?       — Звучит разумно, — с отсутствующим видом согласился Илия. Он строил башенку из плоских камней, и башенка эта явно занимала его гораздо больше, чем собрание.       На минуту повисла гулкая тишина. Глухо бились о бетон густые, ржавые капли, по полу тихо шуршал ветер. Кристиян смотрел себе под ноги. Зачем он вообще сюда пришёл? Эти подполья, заговоры, тайны — всё это похоже на детскую игру. Разве смогут они, горстка юнцов, противостоять таким мощным политическим силам, как Германия? Что от них зависит? Они всего лишь песчинки, ничего не значащие, крохотные, и первый же порыв ветра просто сдует их всех, закружит в смертельном водовороте. Совсем как эти мелкие камешки под ногами.       Кристиян бросил камень, отряхнул руки от пыли.       — Россия уже спасала нас, — задумчиво заметил Любомир. — Суворов, Екатерина… Русские не допустят, чтобы Гитлер ступил на сербскую землю.       — Как высокопарно, — съехидничал Кристиян. — Сербы тоже не лыком шиты. Но войны нет… а может, и не будет.       Любомир усмехнулся, прошёлся вдоль стены, вернулся обратно.       — Ты надеешься на это.       — Конечно! — воскликнул Кристиян, воззрился на друга с возмущённым раздражением. — А ты? Ты надеешься на что-то другое?       Разговор зашёл в тупик. Любомир молча присел на груду битых красных кирпичей, опустил голову. На коричневой штанине отчётливо выделялось пыльное пятно, к подошвам поношенных ботинок налипла грязь. Упруго зашелестел за стенами мелкий колючий дождик, капли-пружинки мягко забились о ещё влажную чёрную землю. Клейкая молодая листва радостно раскрылась навстречу влаге, зазеленела во всю свою сочную мощь. В квадрат окна был виден кусочек скорбно-безрадостного неба: зыбкого, точно болотная вода, с расплывчато-жидкими рваными остатками облаков. Солнце уже золотило их тонкие края, пробиваясь сквозь плотный непроницаемо-серый слой.       Кристиян вдруг ощутил давящую усталость, безразличие, душащее, тягостное равнодушие ко всему и вся — будто сама жизнь внезапно начала терять смысл. Он вытащил из внутреннего кармана мятую сигарету, прикурил, затянулся так, что запали щёки, ощущая полынно-горький, едкий вкус дыма.       — Война будет, — тихо, но уверенно заявил Йован. — Если мы и правда заключим с СССР договор, то она непременно будет.       Кристиян повернулся к нему, стряхнул пепел с сигареты, глянул вопросительно-требовательно. Йован, казалось, смутился.       — Откуда такая уверенность? Хорошо понимаешь политику?       — Да.       Снова тишина. Любомир поднялся, сделал шаг к Кристияну, остановился.       — Гитлер не стерпит подобного, — сказал растерянно, словно бы даже смущённо, оторопело-нерешительно. — Он им ещё Польшу не простил.       — Утрётся.       Илия помотал головой.       — У России с ними тоже пакт, но Гитлер не станет его соблюдать. Симович спровоцировал его, и теперь он готовит нападение. Если русские вступятся за нас, то…       Он умолк на полуслове. Кристиян невесело рассмеялся и продолжил за него:       — То всё равно будет война. Но они могут и не вступиться, и тогда получается, что Симович просто подставил всех сербов под удар. А даже если вступятся… то… всё равно подставил.       — Теперь ты понимаешь, для чего нужно подполье, — ухмыльнулся Любомир.       Кристиян разозлился. Настроение у него всегда менялось быстро. Неожиданно подумалось: наверное, этим он похож на отца, которого никогда не видел. Мила ведь всегда пребывала в одинаково ровном расположении духа, даже голос редко повышала, в отличие от сына. Именно его взрывной, импульсивный, порывистый характер частенько становился причиной размолвок в «семье». Мать терпеть не могла шума, открытых ссор избегала, и нередко с сожалением замечала, что не понимает, как у неё мог родиться такой ребёнок. Сокрушённо качала головой, вздыхала, поджимала накрашенные губы.       — Если бы мы могли что-то решать, Любомир! — оскалился он. — Если бы! Но кто мы? Всего лишь нули! Куда понесёт нас потоком, туда и поплывём! Или ты думаешь, что вот они, — он многозначительно обвёл рукой их маленькое собрание, — смогут противостоять Германии? И где же будет наш штаб? Тут, в этой разрушенной помойке? А воевать мы будем палками и обломками кирпичей, как кроманьонцы?       Он говорил с издевкой, с насмешкой. Поднял кусок кирпича, швырнул в стену рядом с Любомиром, отчего тот побагровел. Кирпич раскололся на две части, и один задел его по плечу.       — В одиночку, может, мы ничего и не стоим, — прошипел он. — Но если таких, как мы, будут тысячи… Один солдат не может победить армию. А армия армию может!       — Прекратите! — влез Илия. Резким движением снёс свою башенку, и камни с шумом покатились по бетонному полу.       Кристиян отвернулся. Ну вот, опять он закипел на пустом месте — сколько раз уже себе обещал, что будет держать себя в руках. Виновато покосился на Любомира. Тот снова опустился на кирпичи, не сводя с него разъярённого взгляда.       — Ты боишься, — язвительно, с подковыркой бросил он. — Тешишь надежду, что не придётся воевать. Только вот, знаешь… Вода всё моет, кроме запятнанной чести!       — Прекратите, — повысив голов, властно повторил Илия.       Кристиян достал ещё одну сигарету, потом засунул обратно в карман, решительно встал.       — Идёмте. Хватит.       Все вдруг послушались его. Дождик кончился, едва намочив землю, изумрудно-зелёные кроны деревьев тянули к яркому, слепящему небу мокрые листочки. Пахло весенней грязью, капелью, нагретым сырым асфальтом. Мысли суматошно толклись в голове, как тётки на базаре, перекрикивая одна другую, тревожно томили, крутились, путались. Напряжение последних дней давало о себе знать подавленно-тяжёлой усталостью. Кристиян понимал, чувствовал, знал, война неизбежно наступит, и тогда… Что тогда? Неизвестность пугала. Наверное, Любомир всё же прав, он хоть что-то делает — пусть глупое, пусть нелепое, но делает, не сидит в томительно-изматывающем ожидании, как Кристиян.       Жизнь шла, продолжалась. Но всё вокруг, каждый куст, каждая, даже самая мелкая травинка дрожали, тряслись, сжимались в предчувствии чего-то ужасного. Вроде бы спокойно и как всегда стояли дома, голубело небо над головой, спешили по улицам пешеходы и автомобили, но везде, в каждом уголке страны и сознания, в самом воздухе уже ощущалось хищное, смрадное дыхание войны — тяжёлый запах железа и мазута, гари, копоти и крови.       Позвоночник обхватывал липкий противный страх, тёк вниз волнами мелких мурашек. Война? Война уже рядом — полыхает в соседних странах, ворочается тяжёлой пылающей тучей где-то на севере, грохочет-гремит залпами орудий. Австрия, Чехословакия, Дания, Польша, Франция. Франция. Польша. Дания. Чехословакия… Пятимиллионная армия Третьего Рейха топчется у самой югославской границы; что помешает им её пересечь?       Вспомнились уроки истории. Пожилая, полностью седая учительница, госпожа Стахевич, рассказывала притихшему классу, как русская армия под предводительством генерала-фельдмаршала Суворова освободила Балканы от османского ига, тем самым создав государство — Сербию. Кристиян тогда долго рассматривал портрет Суворова в учебнике. Невзрачный худой человек в зелёном мундире, в белых перчатках, с множеством наград на груди. За спиной полощет военный стяг, а он смотрит в сторону мудрыми глазами, с улыбкой доброго властелина на худощавом лице. Если русские однажды отвоевали Сербию у турок, отдадут ли они её немцам? Кристиян не знал.       Дома он нашёл тот самый учебник истории, прочитал ещё раз про освобождение Суворовым Балкан. Задумался. Русские всегда побеждают, не имеет значения, насколько силён враг. Они выгнали турок и установили в южной Европе продолжительный мир. Но как много с тех пор утекло воды, как сильно поменялась обстановка, сместились интересы! Сейчас СССР — подписант пакта о ненападении, который Сталин вряд ли нарушит.       Кристиян захлопнул учебник, отбросил в сторону. Опять мысли идут по кругу… Он ни к чему не придёт. Остаётся только надежда — хлипкая, шаткая, хилая надежда, что Югославия не представляет для Гитлера никакого интереса.