Воспоминания о будущем

      В начале апреля весна окончательно вступила в свои права. Белград утопал в цветах, напоённый их ароматами воздух кружил голову: чистый, лёгкий, тонкий и прозрачный. Цветы теснились на громоздких городских клумбах, пробивались в трещинах, в асфальте, пестрели на изумрудных газонах. Солнце, приветливое и улыбчивое, ещё не набрало обычной силы, ещё не успело сжечь-иссушить молодую траву. И, глядя на всё это буйное многоцветное великолепие, верилось, думалось, мечталось, что так будет всегда: синева небес и зелень клейкой листвы, дурманящий воздух и бесконечное, весёлое птичье чивиканье.       Кристиян снова ждал Тияну у входа в университет. Бессмысленно топтался у куста сирени, щурясь, смотрел на широкое крыльцо. Студенческие протесты закончились, Белград вернулся к обычной жизни. Кристиян тоже отбросил все пугающе-тревожные мысли. Точнее, пытался отбросить. Тияна верно говорит: проблемы нужно решать по мере их поступления. Чёрт с ней, с войной, пусть ею занимается правительство. Да и не додумаешься тут ни до чего, только изведёшь себя до нервной горячки и тика.       Кристиян положил на низенькую скамеечку букет роз, который купил для Тияны, вытащил из кармана сложенный вчетверо газетный листок. Они с Любомиром купили его утром в киоске. Развернул, снова пробежался глазами по строчкам, пристально вчитываясь в отдельные предложения. СССР подписали с Югославией пакт о дружбе и ненападении, тогда как делегация ехала в Москву отнюдь не за этим — король Пётр хотел добиться помощи, поддержки от русских. А привёз только ничего не значащую бумажку.       — С ней можно сходить в сортир. И всё! — гневно выкрикнул Любомир, прочитав статью. — Что этот пакт… что-о-о-о?! Что он будет стоить, когда Гитлер придёт сюда?!       Он вопил так громко, что несколько прохожих с недоумением оглянулись на них. Кристиян со вздохом отобрал у друга газету, которой тот яростно тряс у него перед лицом, словно в произошедшем были виноваты не дипломаты, а он лично. Сложил, деланно безразлично сунул в карман брюк.       — Мы всё равно ничего не решаем. — Его голос звучал приглушённо, сердито. — Давай закроем эту тему.       Любомир скрипнул зубами, возбуждённо взъерошил ладонью волосы, с досадой зыркнул на Кристияна.       — Ладно.       Он выскреб из кармана несколько мелких монет, купил в автомате два стакана свежей, восхитительно прохладной газировки. Залпом опрокинул свой. Тенистая аллея парка дышала звонкой прозрачной тишиной и безмятежностью, сквозь листву пробивались солнечные лучи, играли, вспыхивали легкомысленно шутливыми зайчиками. Один из них, сверкая, ворочался у Кристияна на лацкане пиджака, отбрасывал радужные лучики в грани стакана.       — Мне пора, — сказал Кристиян, возвращая стакан в аппарат. — Заходи вечером.       — Мила будет дома? — осведомился Любомир.       Кристиян пожал плечами.       — Понятия не имею.       Любомир преувеличенно аккуратно перевернул пустой стакан на моющий фонтанчик, надавил на дно. На толстые стеклянные стенки брызнула изнутри тонкая струйка воды, заискрилась в солнечном золоте.       — Зачем тебе Шешель? Носишься с ней как с писаной торбой.       — Что? — не понял Кристиян.       — Зачем тебе Шешель? — повторил Любомир. — Она не нашего круга. Она оттуда. — Он поднял вверх указательный палец. — Из интеллигенции. Думаешь, её папаша разрешит тебе…       — Сам решу свои проблемы.       До университета было недалеко — чуть больше двух кварталов, и Кристиян решил прогуляться пешком. Ясный погожий денёк способствовал хорошему настроению: хотелось насладиться весной, её красками, запахами, неповторимо-особым вкусом. Оживлённо тренькали проезжающие трамваи, в окнах многоэтажек сверкали яркие лучи, отражались белые, похожие на вату облака.       Кристиян остановился у маленького цветочного магазина, разглядывая через витрину букеты. Имелись всякие: маленькие и милые ромашки, перетянутые шёлковыми лентами, нежные розовые пионы в хрусткой упаковке, громоздкие белые гладиолусы, грациозно-грустные, клонящие головы набок нарциссы. Кристиян растерялся. Какие понравятся Тияне? Они никогда не говорили о цветах, и Кристиян не знал её предпочтения. В детстве она любила васильки, но навряд ли обрадуется им сейчас. Да и не подойдут они ей — слишком простенькие, невзрачные для её красоты.       Из двери высунулась молоденькая девица, вежливо заулыбалась, показывая мелкие зубы.       — Вам помочь?       — Не знаю… — покачал головой Кристиян. — Я сам не знаю, что мне нужно.       — Вы скажите, кому букет, — защебетала торговка, буквально силком затаскивая его в пахнущий мокрой пыльцой и прохладой магазинчик. — Я помогу подобрать! Маме? Бабушке? Учительнице? — Она лукаво подмигнула. — Любимой?       Кристиян кивнул. Девица юркнула за полированный прилавок, засуетилась, и через минуту у него в глазах зарябило от пахучего пёстрого разноцветья: белые лилии, тюльпаны, герберы, ландыши, незабудки, ирисы… Кроме знакомых названий торговка произносила и какие-то невероятно-немыслимые, о которых Кристиян и слыхом не слыхивал: эустома, ранункулюс, валотта, армерия. Ранункулюс был похож на розово-белые розы с множеством слоёв удлинённых лепестков.       — Эти цветы из Азии, — поясняла-тараторила неуёмная торговка, ворохом вываливая перед ним всевозможные букеты. — Похоже на розу, правда? Но ранункулюсы нежнее. У них нет шипов, потому что они из лютиковых. Я вам так скажу, господин, если хотите подчеркнуть, что относитесь к девушке нежно, то такой букет как раз подойдёт! Они символ мудрости, кстати. То есть, Османской империи. Или бога Перуна… Хм… — Она задумчиво почесала указательным пальцем кончик носа, но тут же снова заулыбалась. — А ещё это цветы невест.       Кристиян без слов отложил букет в сторону.       — Я поняла, — снова затрещала девица. — Тогда берите лилии. Отличный вариант. Это же ароматная мелодия! Королевский цветок! Это изысканность, и…       Кристиян уже не слушал её, он смотрел на бордовые розы. Кажется, это то, что нужно. Тугие, скрипучие, сверкающие алмазной утренней росой бутоны были под стать красоте Тияны: пронзительной, яркой, неповторимо-чистой и выразительной.       — Розы! — воскликнула торговка, проворно хватая шипастый букет. — Шикарно! Наверное, ваша возлюбленная такая же шикарная.       — Совершенно верно, — согласился Кристиян. — В точку.       Из магазинчика он вышел, держа в руках чудесный букет. Розы загадочно-безразлично глядели из красивой бумажной обёртки. Спокойные, невозмутимые, как сам мир, бесконечно-прекрасные. В прошлую их встречу она забыла сирень в беседке в парке, может быть, потому, что ей не нравится сирень?       Тияна на этот раз появилась одной из первых. На ходу снимая белый халат, она стала спускаться по плоским ступеням. В пушистых волосах цвета шоколада золотилось-сияло солнце, в ушах покачивались длинные серьги с синими аметистами. Кристиян любовался её лёгкой, почти бегущей походкой. Маленькие туфельки с тонкими ремешками и изящно-круглыми носами, летящее фиолетовое платье, украшенное искусным кружевом и накладными карманами с отворотами, расстёгнутый на верхние пуговки глухой воротник. В руке она держала коричневую кожаную сумку с привязанной шерстяной кофтой.       Сердце радостно застучало. Кристиян, зачарованно глядя на неё, думал: «Наверное, лесные нимфы в представлении греков выглядели так же». Или, может быть, русские русалки, которые утягивали юношей за собой в трясину — одурманенных, охмелённых опасной гибельной красотой. Нет, Тияна похожа на Афродиту, наивно-невинную, непосредственную, смеющуюся, сотканную из невесомой морской пены и солнечного золота. На Елену Троянскую, из-за красоты которой случилась разрушительная война… Тияна была сказкой, сказочным существом — венец творения, созданный с безупречной непогрешимостью.       Она увидела его издали, легко помахала рукой. Уголки губ дрогнули в улыбке.       — Давно ждёшь?       — Нет. Как дела? Как прошёл день?       Тияна устало вздохнула.       — Я бы сказала, что никак. Все вокруг взвинченные. Обсуждают новости. — Она опустилась на скамейку, подняла на него растерянно-огорчённый, как у ребёнка, взгляд. — Отец не может вернуться в Белград, потому что на время перекрыли железную дорогу. Уже третий день.       — Я слышал. Говорят, завтра уже возобновят. Не переживай.       Кристиян сел рядом, и только тут вспомнил про букет. Он схватил, сунул его Тияне, неуклюже задев бутонами ей по лицу. Она отпрянула, моргнула от неожиданности и недоуменно уставилась на цветы перед собой.       — Ты чего?       — Это тебе, — смутился Кристиян.       Она засмеялась.       — Сегодня какой-то праздник?       Он пожал плечами.       — Нет. Просто захотелось подарить тебе розы. Ты ведь любишь розы?       Тияна взяла букет, положила себе на колени, осторожно-бережно, точно неоперившегося птенца, погладила пальцами крепкие бутоны. Кристиян смотрел на её точёный профиль, на невесомую вьющуюся прядь волос у виска, на подрагивающие ресницы, и думал, что в мире нет никого прекраснее. Мучительно-безмерно хотелось коснуться этого её хрупкого острого плечика, тонкого запястья, поцеловать… просто коснуться губами. Взять её руку в свою.       Сердце кипело.       — Люблю, — наконец ответила Тияна, — я люблю все цветы.       Он проводил её до дома, ещё с минуту постоял под балконом, привычно глядя на широкое, занавешенное белым тюлем окно. Старинная улочка дремала безмятежно-сладким сном. У дверей подъезда сидел на низком стуле седой старик с газетой. Нежилась на нагретом булыжнике чёрная с палевой рыжиной кошка, лениво поглядывая по сторонам своими по-кошачьи пронзительными глазами. Тонко жужжала невидимая мошкара.       Тияна выглянула в окно, улыбнулась. Кристиян, щурясь и задрав голову, глядел на неё. Тюль невесомо колыхнулся, и она скрылась; сверкнула стеклом створка закрываемого окна. Кристиян потоптался на месте, нехотя пошёл к выходу со двора. Ей-богу, как только господин Шешель вернётся из Лесковаца, он пойдёт просить у него руки Тияны. Нужно только придумать что-нибудь с жильём, хотя, это не проблема: устроится на хорошую работу, снимет квартиру. Хоть грузчиком, не всё ли равно.       Думая об этом, он дошагал до дома, скользнул за невысокую калитку. Из гостиной неслась весёлая потрескивающая мелодия — Мила снова включила патефон. Звонкий голос какой-то популярной певички повествовал что-то о потерянной, но счастливой любви. Кристиян поморщился. Что и говорить, у матери просто отвратительный вкус — её любимые песни представляли собой бестолковый набор слов. Он решительно распахнул дверь и, не снимая ботинок, прошёл в комнату. Мила полулежала в своём любимом вольтеровском кресле и, закинув босые ноги на резной журнальный столик, с закрытыми глазами курила сигарету.       Кристиян резким движением выдернул пластинку с патефона. Громкая и надоедливая музыка смолкла, только иголка растерянно-недоуменно продолжила жужжать. Мила распахнула глаза, окинула сына раздражённым взором, сделала глубокую затяжку и уже собиралась что-то сказать, но тот перебил её.       — Я все их выброшу, — пообещал он, показывая пластинку. — Мне осточертела эта твоя белиберда.       Мила фыркнула и снова откинулась на высокую спинку. Обсидиановые глаза вспыхнули колюче-искристым огнём, сощурились. Она наигранно равнодушно стряхнула пепел прямо на ковёр.       — Ты ещё не вырос, чтобы распоряжаться тут.       — Мне восемнадцать! — вспыхнул Кристиян.       Мила презрительно скривила губы, затянулась сигаретой и щелчком запустила в него окурок.       — Сопля малолетняя!       Он ступил назад, глядя, как горящая сигарета прожигает дырку в и без того протёртом ковре, ожесточённо вдавил его каблуком в пол. Запахло жжёной шерстью и горелой бумагой. Кристиян отшвырнул пластинку в сторону, нарочито спокойно сел на диван, стянул с ног ботинки, сбросил пиджак. Мила надменно отвернулась в сторону, запахнула края легкомысленного халатика. Солнце едва пробивалось сквозь задёрнутые шторы, высвечивал слой недельной пыли на старом паркете. В полутёмной комнате воцарилась тишина.       — Почему ты такой? — удушливо, приглушённо-сдавленно прошептала Мила.       Кристиян не ответил. Он встал, прошёлся. Упруго поскрипывали под ногами доски. Он зачем-то переставил безделушки на полке, сдвинул в сторону золочёные часы с витиеватыми завитками вокруг овального циферблата.       — А ты почему такая? — Кристиян встал за её спиной, положил руки на спинку кресла. — Почему, Мила?       Она повернула голову, тряхнула роскошными длинными локонами, засмеялась нервным грудным смехом. Снова потянулась к сигаретной пачке. Сухо щёлкнула зажигалка.       — Какая есть.       В полутьме белели её стройные ноги и, полуприкрытая шёлком халата, тугая грудь. Правую лодыжку обхватывал тонкий серебряный браслет-цепочка. Сигарета печально дымилась в руке, зажатая двумя длинными пальцами с красным маникюром.       — Брось курить.       — Зачем?       — Потому что ты женщина, — ответил Кристиян. — Ты красивая и молодая.       Она развернулась к нему всем телом, ровные брови поползли наверх в то ли притворном, то ли искреннем изумлении.       — Ты впервые сделал мне комплимент.       Из глубины дома раздался беспокойный телефонный трезвон. Мила соскочила с кресла, кинула сигарету в жестяную пепельницу и направилась к дверям. Когда она распахнула створку, потолок вдруг тряхнуло: хрустальная люстра звякнула и закачалась, сигарета выпала из пепельницы и покатилась по столу. Кристиян ошеломлённо огляделся.       «Что это?» — хотел спросить он. Мила остановилась на пороге, обернулась, посмотрела удивлённо-тревожно. Глаза её расширились.       — Что это?       Где-то вдали опять громыхнул удар, и люстра закачалась с новой силой. Послышался непрерывный рокочущий вой, стрёкот, пугающий до внезапного холода между лопаток — оглушительно свистящий, ненасытный, злой. Желудок тяжело, до тошноты потянуло вниз. Не умом, интуицией Кристиян понимал: этот вой смертельно опасен.       И тут обожгла страшная в своей простоте мысль — это война! Он кинулся к двери, к застывшей столбом матери, вытолкнул её в переднюю и со всех ног побежал на улицу. Ба-бах! — уже совсем рядом, и снова глуховатый надсадный вой, будто само небо гудит утробным металлическим гулом. За спиной заверещала Мила.       Самолёты шли совсем низко над землёй. Шли грозным железным строем и один за другим, отделяясь по краям, с протяжным воем уходили в пике. За первой волной следовала вторая, третья. Вдали тяжело бухало, грохотало, бабахало, к закрытому пикировщиками небу уже рвались беспорядочные, бурлящие, рыже-чёрные огненные языки.       Кристиян недвижимо стоял посреди засаженного штокрозами, тюльпанами и ирисами двора, глядя на прямокрылые чёрные тени, заслонившие собой солнце. Война… Война! Метнулись мысли: но как же, почему, ведь в Белграде даже нет ПВО! Чем армии защищать город?.. Мышцы парализовал дикий первобытный ужас. Словно сквозь вату он слышал безумные вопли матери, дрожала под ногами, ходила ходуном земля, по лицу тёк противный липкий пот. Страх прошибал разрядами тока, но Кристиян не мог сдвинуться с места.       Прямо над головой пронёсся пикировщик, вышвырнул из-под крыльев две бомбы. Время будто замедлилось. Дом напротив содрогнулся. Кристиян слышал своё частое прерывистое дыхание, видел, как крыша дома обваливается внутрь, как брызгами вылетают из рам стёкла и вырывается вверх яростно клокочущий, бушующий столб дымного пламени. Он рухнул за землю, инстинктивно прикрывая голову руками. Подвал. Подвал. Им нужно спрятаться в подвал. Это бомбардировка города.       Мирно цветущий, дышащий весной Белград в одну минуту вдруг превратился в огненно-ураганный ад. Кристиян подобрался, готовый к прыжку, отыскал взглядом Милу, вскочил на ноги и рванул к ней. Она жалась к стене, стоя на крылечке и безостановочно вереща, халат распахнулся, бесстыдно обнажая тонкое гибкое тело. Огляделся: а куда бежать? На улице образовалась суматошная давка, люди выскакивали из домов, бежали куда-то, кричали. Кто в чём: в пижамах, в домашних костюмах, в белье, в тапочках, босиком. Прямо у калитки распласталась ничком в пыли худощавая женщина в бигуди. На спине чернело кроваво-бурое месиво.       Кое-как сообразив, Кристиян схватил мать в охапку и потащил к погребу. Он был не особенно глубоким — всего-то метра три, но всё же мог защитить. Мила отбивалась в панике, истерично орала что-то, к лицу липли пряди тёмных волос, но Кристиян толкал её вперёд, всей спиной ожидая осколков, задыхаясь чёрным, мазутно-горючим густым дымом.       Бабахнуло надсадно сзади, и по затылку упруго ударила взрывная волна. Кристиян свалил Милу на траву, закрывая собой, придавил-впечатал в землю всем телом.       — Нам нужен погреб! — сипло выкрикнул он. — Поняла?       Она судорожно закивала. Казалось, он слышит, как стучат её зубы, бьётся сердце. Самолёты гудели не рядом, и Кристиян подсознательно сообразил: есть время добежать, если начать бежать прямо сейчас. Схватил Милу за шиворот и резко поставил на ноги, надрывно заорал:       — Погреб!       Чёрный дым наползал клочкастыми лохмотьями, как в страшном сне, резал глаза. Кристиян потёр их кулаком, потряс головой. В затылке что-то тоненько, на одной ноте звенело, билось изнутри болезненным взбудораженным пульсом. Он видел, как Мила прыгнула в зияющую земельной чернотой дверь, и судорожно-остервенело пополз вперёд, подтягиваясь на локтях и изо всех сил отталкиваясь ногами. Он полз, полз, полз, полз, а расстояние до погреба, казалось, не сокращалось. Глаза застилали желчно-едкие, точно точно сок ядовитого растения, слёзы. Кристиян смаргивал их, тёр веки и снова полз, не чувствуя, как мелкие камешки рвут рубашку и обдирают кожу на животе.       Мила забилась в угол. Она всхлипывала, плакала без слёз, тряслась крупной дрожью. Кристиян сел рядом, обхватил её за плечи и притиснул к себе обеими руками.       — Сейчас всё кончится, — как можно более спокойно прохрипел он. — Сейчас, подожди. Скоро кончится.       В горле нещадно першило. На щеках и шее матери чернели разводы туши и дыма, ресницы слиплись, в волосах запутался мелкий мусор. От распахнутого халатика пахло горькими фруктовыми духами.       — Сейчас всё кончится, — бормотал Кристиян.       По телу одна за другой прокатывались волны почти нестерпимого жара, давили грудную клетку. Снаружи грохотало, громыхало, ахало, билось, рвалось. С погребного потолка толчками сыпалась земля, отваливалась влажными пластами с неровных стен, выбивая в воздух меловую труху прошлогодней побелки. Мила натужно всхлипывала, будто задыхаясь, и Кристиян со страхом тормошил её, заглядывал в бледное лицо.       Пришла далёкая-далёкая, отстранённая мысль — Тияна, скорее всего, погибла.