4.
30 января 2019 г., 22:26
Югославия не смогла сдержать врага. Война, если можно было её так назвать, продлилась всего десять дней: кровопролитная, разрушительная, безнадёжная с самого начала. Белград оказался зажатым в тесном кольце врага, на сторону которого встали теперь уже бывшие соотечественники хорваты.
Первая бомбардировка продолжалась сутки, а потом в разрушенный, полыхающий город почти беспрепятственно вошли немцы и итальянцы. Они чувствовали себя победителями, завоевателями.
Королевское правительство бежало, и отныне Югославии не существовало — вместо неё появилось независимое государство Хорватия.
Кристиян был наслышан о хорватском нацизме, об усташах и их жгуче-непримиримой ненависти к сербам, но никогда и подумать не мог, что когда-нибудь это напрямую его коснётся. Однажды, правда, он подрался с каким-то оголтелым хорватским выскочкой — тот свирепо, не помня себя от ярости и брызжа слюной, верещал, что сербы не достойны существования и должны быть уничтожены. Но разве можно было воспринимать это всерьёз? Да и отделался он тогда лишь парой синяков, рассечённой бровью и неприятным осадком в памяти.
А сейчас нацисты вдруг нагрянули на порог его дома. Настоящие нацисты, с оружием в руках и полными пустого холода глазами. Они стали хозяевами в Сербии, прибрали её к рукам, и Кристиян знал: отныне его судьба полностью зависит от них. И судьбы миллионов других людей тоже.
Дом удивительным образом почти не пострадал от бомбёжки, только вылетели все стёкла, да часть кровли обвалилась внутрь. Кристиян выполз из погреба, остановился, пытаясь привыкнуть к яркому дневному свету. В глазах рябило, нещадно мазало и расплывалось после долгого пребывания в вязкой подвальной темноте. Закопчённое дымом снарядов солнце безразлично взирало на изрытую воронками землю, на остатки фундаментов, поваленные обгорелые деревья с почерневшей листвой. Нестерпимо пахло гарью и сажей, до надсадного кашля и болезненной рези в носу.
Кристиян двинулся к дому. Нужно было собрать самое необходимое и уходить куда-нибудь подальше. Он почти физически ощущал, как на шее Белграда затягивается удушающая огненная петля. Входную дверь снесло взрывной волной, пустой проём зиял тёмным прямоугольником. Мила, лихорадочно вцепившись белыми пальцами в подол халатика, кралась позади, оглядывалась, вздрагивала. Кристиян ступил в дом, обернулся, и она поняла всё по его взгляду, начала судорожно-торопливо сгребать вещи в саквояж.
Они собирались молча и быстро. Кристиян смёл из кухонных шкафчиков всю еду, второпях завернул в первую попавшуюся тряпку, крепко стянул узлом края. Сердце глухо, как барабан, билось в висках и горле, и Кристияну казалось, что с каждым его ударом к дому приближаются немцы.
Война продолжалась: Белград сотрясался от ударов авиации и артиллерии, тонул в чёрных дымных разводах, стонал и сгибался от пулевых ранений и автоматных очередей. Нет, это была не война — захват.
Бились нервозные мысли: куда идти, как спасаться? Как найти Тияну? Жива ли она вообще?
Мила беспорядочно, суетливо швыряла в саквояж свои вещи — льняные чулки, короткую дублёную курточку с отороченным мехом воротником, кожаные туфли-лодочки, косметичку. Кристиян без слов отдёрнул её от шкафа, вытряхнул собранное на пол.
— Бери тёплые вещи. Зачем тебе пудра?..
Она беспомощно поглядела на него, хотела что-то сказать, но не стала. С улицы донеслись звуки шагов. Чьи-то гортанные голоса отдавали резкие команды. За окном мелькнула военная форма, и Мила невольно попятилась к стенке. В глазах отразился немой животный страх. Кристиян слышал, как солдаты вошли в дом, как заскрипел под тяжёлой поступью старый пол. Мила бесшумно подскочила к Кристияну и с неожиданной силой затолкала в шкаф, беззвучно затворила двери. Кристиян оказался зажатым среди платьев и кофт в тёмном тесном пространстве. И в следующую секунду послышался незнакомый мужской голос:
— Ты одна?
Невидимый незнакомец говорил с непонятным акцентом, приглушённо-хрипловато, как говорят заядлые курильщики.
— Одна.
Снова заскрипел пол, забухали тяжело неторопливые шаги. Кристиян замер. Может быть, уйдут? Не станут же они воевать против женщины…
— И как вы только выживаете. Живучие, как клопы. — Низкий злой смех. — Ничем вас не придушить.
— Кого?
— Вас. Выродков. Сербов.
Клацнуло оружие, и Кристиян непроизвольно вжался в стенку шкафа. По лицу градом катился горячий пот, застилая глаза солёной пеленой, но он не смел шевельнуться. Сухо треснула автоматная очередь, что-то со звоном разбилось, покатилось по полу.
— Ещё раз спрашиваю, ты одна? — свирепо выкрикнул солдат.
Мила ответила не сразу.
— Что вам нужно? Забирайте что хотите… Тут никого нет… только я…
Её голос дрожал и срывался. Послышалась непонятная возня, резкие вздохи, всхлипы, снова заклацал автомат.
— А если я хочу тебя?
Тишина. Давящая, сводящая с ума, она продлилась считанные секунды, потом Мила что-то едва слышно прошептала. Кристияна охватила звериная ярость. Этот нацист собрался!.. Чтоб его! Он дёрнулся, готовый распахнуть шкаф, наброситься, убить, изрубить на части голыми руками, перегрызть горло этому наглому подонку, который возомнил себя победителем. Перед глазами полыхнули безумные искры. Но в этот момент опять треснула очередь, а следом раздался грохот падающего тела. Кристиян оцепенел. В лицо бросилась кипящая кровь.
Солдат ещё походил по комнате: выдвигал какие-то ящички, завёл патефон. Полилась негромкая музыка. Задребезжала посуда. Каждую секунду Кристиян ждал, что вот сейчас этот ублюдок отворит дверцу, наведёт на него дуло автомата, и… Но солдат, несколько раз пройдя мимо шкафа, так и не догадался его открыть.
Ещё полчаса после его ухода Кристиян сидел в пыльной замкнутой темноте. Внутренности слиплись в тугой тяжёлый комок, горло пересохло настолько, что не получалось сглотнуть. Руки тряслись, как у немощного старика, и сил, чтобы выйти наружу, не было — Кристиян боялся. Боялся до тянущей холодной боли под рёбрами, до липкого ужаса, который оковал всё тело. За дверцами шкафа стояла пронзительная, могильная тишина.
Мила лежала на полу, подогнув под себя одну ногу, с приоткрытых губ на пол стекала кровь и расползалась у уха, похожей на томатный сок, лужицей. Сердце, казалось, остановилось, дрогнуло, как в конвульсии, готовое вот-вот лопнуть от давящего вакуумного надрыва. Кристиян отвёл глаза, зажмурился до звона в ушах. И вдруг услышал булькающий полувздох-полувсхрап, бросился к матери.
Она была ещё жива. Медленно, с хриплым шумом втягивала воздух в пробитые пулями лёгкие, смотрела перед собой стекленеющими глазами. Она будто хотела что-то сказать, но не могла, только бессильно открывала рот, обнажая красные от крови зубы. Кристиян затрясся.
— Мила, — невнятно лепетал он. — Мила. Мила… Сейчас…
Подхватил её на руки, перенёс в вольтеровское кресло и кинулся искать что-то, хотя, сам не знал, что. Антисептик, бинты, порошки, что-то же должно быть… должно быть… Он метался по дому, бестолково суетился, заглядывал во все углы, потом снова кинулся к креслу.
Мила не дышала. На щеке тёмной матовой бороздкой застыла потускневшая кровь, взгляд остановился, упёрся бессмысленно в одну точку, затянулся страшной плёнкой. Кристиян тормошил мать за плечи, выкрикивал что-то прямо в лицо. Тормошил, кричал, снова тормошил, пока она не завалилась набок — мёртво, как пупс, нелепо уронив-свесив голову. Длинные волосы закрыли лицо с навеки застывшим равнодушным выражением. Кристиян в ужасе отпрянул.
Наверное, на самом деле это он умер, потому что происходящее не укладывалось в голове. Он опять потянулся к матери, с силой запахнул края халатика, затянул пояском на крепкий узел. На шёлковой ткани засохшими пятнами темнела кровь. Или это не кровь? Томатный сок… Дырки от пуль — тоже ненастоящие? Пространство вокруг обратилось в душащую, горячую, влажную пустоту, заколыхалось невыносимо жгучим маревом, ошпаривая кожу.
Он попятился назад, снова и снова утирая ладонью мокрое лицо. Тело стало непослушным, деревянным, горло сдавливало. Ударил где-то рядом тяжёлый взрыв, и стены упруго тряхнуло, с полки упали часы с овальным циферблатом, глухо брякнули об ковёр. И Кристиян внезапно будто вынырнул на поверхность: шумно втянул в себя воздух, распахнул глаза. Угрожающе раскачивалась на длинной цепи бронзовая люстра, тревожно звякая хрустальными шариками-подвесками, зыбко дрожал под ногами пол.
Мысли заработали чётко и ясно, как налаженный механизм. Миле не помочь. Надо уходить. Куда? Будет видно по ситуации, а пока просто из города.
Узелок, в который он собрал еду, пропал — видимо, паскудный ублюдок-убийца присвоил его себе. Кристияна бросало то в жар, то в холод, по напряжённому позвоночнику текли дурные колючие мурашки. Артиллерия не смолкала, ненасытная, жадная до крови и смерти, и дом раз за разом сотрясало взрывной волной.
Потом он пробирался по разрушенному городу, прячась за остатками зданий, то и дело ныряя в гущу тошнотного дыма и пыли. Тряслось, грозило обрушиться обломками небо. Бурлил злой огонь, алчно лизал полуобрушенные стены с пустыми глазницами окон, тянулся рваными прожорливыми щупальцами к деревьям. Улочка, где жила Тияна, уже была опалена им. Пятиэтажный старинный дом дымился воронками, но стоял: несокрушимый, величественный, как пленённый, истекающий кровью богатырь.
Заходящее солнце сыпало огненной оскольчатой пылью, путалось в драных лоскутных обрывках артиллерийских залпов. Кристиян рыскал по остову дома, между чёрных стен, пропитанных горьким чёрным дымом, пока не наткнулся на неразорвавшийся снаряд. Сглотнул лихорадочно, глядя на выпуклый белёсо-мутный бок, на стальной пятиугольный хвост, вздыбленный к потолку, где разинутым ртом зияла огромная, пробитая им дыра. Носом снаряд воткнулся в пол, и теперь торчал тяжёлой металлической тумбой посреди комнаты с остатками мебели.
Кристиян обошёл его, вжимаясь в стену, не сводя судорожного взгляда с тусклого бока. Так обходят уснувшего или попавшего в капкан опасного хищника. Чуть было не рухнул, когда под ноги попался обломок стула, схватился за дверной косяк, опасливо покосился на снаряд. Тот недобро наблюдал за ним волчьим взглядом, скалил клыки, готовый в любую минуту разлететься тысячами смертоносных осколков.
И вдруг ударила до тошноты мысль: что он здесь делает? Тут нет никого: ни Тияны, ни её экономки, которую он видел иногда издали, ни кого-то другого. Он пробирался по разрушенному дому, обходил этажи, квартиры, раз за разом пригибаясь, когда по небу с гулом проносились пикировщики. Если бы Тияна выжила, разве осталась бы здесь? Но всё равно шёл вперёд, между грудами битого кирпича и осколков, всматривался в каждый угол в тупой надежде: может быть, есть кто-то живой? Несколько раз натыкался на трупы, на торчащие из-под упавшей перевёрнутой мебели человеческие конечности — женскую руку с оторванными пальцами в луже запёкшейся крови, две ноги в ботинках. Видел тело ребёнка без головы — тощего мальчишки в залитых кровью шортах, с торчащей, вывернутой неестественно коленкой. Желудок крутило дурным калейдоскопом, и в конце концов Кристиян не выдержал, рухнул на пол, цепляясь липкими холодными пальцами за мраморную каминную полку. Там ещё стояли привычные глазу безделушки: статуэтки животных, фотография в рамке, присыпанная серой пылью деревянная шкатулка.
Его мутило до жаркой ломоты в пояснице, до душной испарины, и он долго крючился у потухшей каминной пасти. Внутренности выворачивало наружу пустой слюной, в висках набатно гудело. А если Тияна вот так же лежит где-то среди этого разрушенного дома? Лежит, запачканная затверделой кровью, гарью и кирпичной трухой? Обжигающе полыхнула глухая злоба вперемешку с упрямой решимостью — он отыщет её! Отыщет! Если надо, залезет в каждый угол, обойдёт весь Белград, но отыщет!
Злоба клокотала с ревущей тупой силой. Да, у него нет оружия, у него вообще ничего нет, но просто так отобрать у себя жизнь он не позволит. Кто они такие, эти проклятущие немцы, чтобы распоряжаться тут, чтобы решать, кто достоин существования, а кто нет? За что, за какое преступление погибла Мила? Какое имел право тот ублюдок вот так просто её убивать? Ярость врастала в позвоночник с каждым ударом сердца, втискивалась лезвием между рёбер, обхватывала затылок.
И не верилось, не хотелось верить, что это правда он, Кристиян, рыщет в разрушенном, полном мёртвых тел, доме.
***
Казалось, что она умерла. Сознание плавало в каком-то душном плотном тумане, склизко-тёмном, клёклом, как жидкое тесто, будто она лежала на дне озера, куда не проникал солнечный свет, и смотрела вверх сквозь многометровую водную толщу. Иногда в мозг сверлом ввинчивалась дурная боль, и тогда тело содрогалось как в лихорадке, она ощущала каждую его клетку, каждый миллиметр. А потом снова всё пропадало, затягивалось безумным небытием. Её выдернули оттуда чьи-то крепкие руки, и тотчас отдали во власть бурного течения. Тияна чувствовала, как её несёт куда-то невидимым кружащим потоком, бьёт спиной об острые камни. Она вскрикивала, силясь открыть глаза, но не могла — ресницы отяжелели от налипшего болотистого ила. Туман заполнял глаза, пробирался внутрь тонкими ручейками и лепился к внутренней поверхности век. Почему-то пахло железом, терпким мышиным потом, сгорелой бумагой и тканью, слышался чей-то шёпот — надрывный, смазанно-неразборчивый. Он походил на скулёж, рыдание, странный взбудораженный плач. Тияна попробовала двинуть пальцами, но не смогла, мышцы сдавливала бессилием тёмная склизкая вода. Реальность становилась всё более расплывчатой. Тияна уже не ощущала своего тела, не ощущала боли — ей чудилось, что она оказалась в лесу, среди множества плотно стоящих, заросших густым зелёным мхом высоких деревьев. Воздух переливался призрачно-приглушённым сиянием. Синий шёлк чистых небес лелеял в себе солнечный шар, а вдали сверкал водами узкий бурный ручей. Она шла к нему, пробираясь через подлесок, петляя меж мощных стволов, шла и шла, шла с необычайной лёгкостью и радостью. Но ручей пропал, а вслед за ним сигаретным дымом растаял и лес. Тияна открыла глаза и обнаружила, что лежит на земле. Плечи и спину нещадно ломило, по лицу хаотично ползали суетливые муравьи. Она повернула голову, медленно выдохнула, понемногу осознавая: она жива. Вот только сил совсем нет, даже чтобы просто шевельнуться. Рядом, свернувшись калачиком, спал Кристиян. Измождённый, осунувшийся, перемазанный то ли сажей, то ли грязью, он был не похож на себя: глаза запали и под ними пролегла нездоровая синева, резко очертились скулы и линия подбородка. Под голову он подложил руку, и острый локоть несуразно выпирал вперёд как корабельный бушприт. Она позвала его, потом ещё и ещё. До хрустящей боли под рёбрами хотелось пить, окаменелое тело не желало слушаться. Как они оказались здесь? Последнее, что помнила Тияна — это как вдруг что-то с чудовищно-немыслимой силой ударило по дому, в гостиной одним махом обрушилась стена, и мамина горка из розового дерева вместе со всеми книгами и статуэтками ухнула куда-то в разверзшуюся пропасть. Госпожа Кошикович истошно завопила, в выпуклых глазах метнулся ужас. Дом раскачивало и трясло, с грохотом рухнул на пол настольный светильник, заходил мелкой гулкой тряской высокий потолок. А потом наступила темнота. Та самая, блаженная, беспамятная, из которой её так грубо выдрало пробуждение. Кристиян шевельнулся, открыл один глаз и, увидев Тияну, подскочил. — Слава богу! Слава богу! — его сдавленный осиплый шёпот казался лающим криком. — Я хочу пить, — попросила Тияна и попыталась сесть. Руки не держали, голова сама собой запрокидывалась назад. Кристиян помог ей, придерживая за плечи, и она увидела свои ноги: в глубоких царапинах и резаных ранах с фиолетовыми краями. Под коленом темнел спёкшийся бордовый кровоподтёк. Она с ужасом смотрела на них несколько секунд, потом перевела взгляд на Кристияна. В уголках его глаз прятались горечь и боль. — Война, — одними губами произнёс он. Вытащил из пиджака грязную, обтянутую мешковиной флягу, отвинтил крышку. Костяшки пальцев были сбиты в кровь, два ногтя темнели синюшным цветом. Позади лежал чёрный автомат. Он переливался в свете солнца тяжёлой вороной сталью, чёрным металлическим дулом; от него веяло кровью и страхом, военной звериной злобой. Кристиян напоил её из горлышка. Зубы непроизвольно стучали, горло сжимало спазмом, и сделать глоток получилось не с первого раза. Вода пахла пылью и табаком, отдавала бензином и чем-то затхлым, но Тияна ненасытно пила её, ощущая прохладное облегчение, пока Кристиян не отнял фляжку. — Надо экономить, — он виновато опустил глаза, — это вся наша вода. — Где мы? — выдохнула Тияна, утёрла трясущейся рукой влажные губы. Они находились в каком-то поле у лесополосы. За спиной, на невысоком, жёлтом от прошлогодней травы косогоре дыбились деревья: кусты орешника, берёзы, несколько клёнов с присыпанными прелой, истлевшей листвой корнями. Щетинился колючками подлесок, уныло гнулся безжизненный сухостой. На поле лежали огромные, перевёрнутые плугом земляные пласты. — Я не знаю. — Кристиян снова спрятал фляжку. И рассказал: он нашёл её под обломками дома. Случайно. Увидел женскую ногу в изящной туфельке с круглым носом и тоненьким ремешком. Вспомнил: именно такие туфельки он видел на ней, когда встречал из университета. На разбор завала ушло больше получаса. Тияна обхватила себя плечи. Её вдруг пробил крупный озноб, воздуха не хватало, а рассказанное Кристияном не укладывалось в голове, как громоздкий кирпич. Война?.. Она испуганно озиралась кругом. Вот так просто — война? — Я не знал… я… — продолжал Кристиян. — Живая ли ты. Если честно, думал… что… — Он замолчал, не решаясь произнести страшное слово. — Потом мы выбрались из города. Ты дышала, но в себя не приходила, я… какая-то женщина согласилась довезти нас на своей телеге. — А откуда автомат? — Тияна со страхом покосилась на оружие. — Женщина дала? Кристиян отвернулся. — Нет. Но пока мы ехали, я нашёл нож. — Он вынул из-за пазухи кривой длинный нож с засаленной деревянной рукоятью. — У неё в телеге, под тряпками. Взял. И пригодился. Встретился какой-то урод… Тияна зажмурилась. Её медленно обступал клейкий горячий ужас, вздымался крутым валом. Не верилось. Ни во что не верилось. Как могло случиться так, что начавшийся как обычно день вдруг обратился в нескончаемый кошмар? Как могло всё так перевернуться? Небо загрохотало. Над лесополосой с рёвом пронеслись друг за другом несколько самолётов — так низко, что можно было разглядеть чёрные кресты на крыльях. Кристиян вскочил, резким движением схватил её в охапку и бросился к деревьям. Ноги вязли в сырой земле, подлесок царапал лодыжки и икры. У-у-у-у-у-у-у-у! — протяжно загудел пикировщик, пронёсся смертоносной тенью и, снова набрав высоту, развернулся. Его стонущий гул ввергал в холодный ужас. Затрещали, затараторили пули, выбивая щепки из древесной коры, взметая вверх влажную грязную листву. Кристиян толкнул Тияну под ближайший куст и шлёпнулся на живот. Она задыхалась. В груди будто установили каменную заслонку. Пикировщик сделал ещё один круг в небе, насквозь пробивая посадку пулями. Выстрелы сверкали длинными искрами. Кристиян одной рукой прижимал Тияну к земле, другой прикрывал свою голову, вжимался лицом в ковёр из влажно-гнилых, закисших листьев. — Ничего, — просипел он, когда пикировщик наконец скрылся. — Говорят, на войне только первую неделю страшно. А потом привыкаешь. Тияна нервно засмеялась. Села, подобралась, съёжилась в комок, обхватив колени обеими руками. Сердце барабанило, прыгало. Она начала раскачиваться, как маятник, смеялась, захлёбываясь воздухом. Кристиян мягко коснулся плеч, обнял и прижал к себе, как маленькую девочку. К вечеру они, измученные, разбитые, обессиленные, вышли к какой-то деревеньке. Иссушенная солнцем серая дорога лентой лежала между неуклюже-уродливыми домишками с косыми окнами и низенькими дверями. Огней не было видно, только покатые свесы соломенных крыш мерцали бордовым закатным золотом. Тияна хромала, и Кристиян крепко держал её за талию. Роились дурной мошкарой мысли: если бы не война, кто знает, когда бы он решился её обнять… Они стучались во все дома, но открыли им только в пятом или шестом по счёту — хмурый старик с белой колючей щетиной на дряблых щеках и пунцовым нездоровым румянцем. Мясистые губы топорщились, два маленьких сверкающих глаза ощупали фигуру Кристияна острым и цепким взглядом. В руке он держал подсвечник с длинной моргающей свечой. Пламя то тянулось вверх, то робко оседало, меняя цвет на прозрачно-синий, чадило в воздух тоненькой вихрастой струйкой. — Чего надо? — негостеприимно осведомился старик. Кристиян выступил вперёд. — Нам нужна помощь. На одну ночь. Только переночевать, хоть где. Хоть в сарае. Девушка ранена… Старик перевёл на Тияну неприветливый колкий взор, оглядел побитые ноги и нахмурился ещё больше. Та умоляюще смотрела на него сквозь слёзы. Старик в раздумье облизал губу, тряхнул круглой головой с остатками седых волос. На узком, костляво-жилистом лице зыбко дрожали тени от огня — такие же глубокие и резкие, как обвислые рыхлые морщины. Потом он мотнул головой и отступил вглубь сеней, пропуская их внутрь. Кристиян вздохнул с облегчением, помог Тияне забраться на перекошенное деревянное крылечко. В доме царил упадок, нищета бросалась в глаза: колченогий стол у глухого квадратного оконца, низкий, будто давящий на голову потолок, пара замусоленных табуреток. На стенах висели сухие связки лука и чеснока, нанизанные на нити грибы и нарезанные кругляшами яблоки. Пространство домика делила на две части дрянная занавеска, больше похожая на линялую застиранную тряпку, а за ней стояла облупленная койка с провисшей сеткой и залапанными полуржавыми спинками. — Вы один живёте? — спросил Кристиян, усаживая Тияну на табуретку. Старик молча кивнул, полез в стоящий в углу массивный громоздкий сундук без крышки. Выудил скатку жёлтых бинтов и крохотный коричневый пузырёк с йодом и так же без слов выложил всё на стол. Кристиян с благодарностью глянул на него, а тот тяжело опустился на единственный стул, опёрся руками о столешницу и сложил перед собой жилистые, похожие на восковые клешни с синими прожилками ладони. — Значит, ребятки… — невесело проговорил он. — Война, значит… Свечка беспокойно затрещала, пыхнула вверх. Кристиян откупорил йод, оторвал зубами кусочек бинта и, промочив его, приложил к одной из ссадин. Тияна скривилась, вцепилась пальцами в край табуретки, но не издала ни звука. — Война. — Он принялся за вторую ссадину. — Кто бы мог подумать. — Да подумать-то могли… Вас как зовут-то? — Кристиян Дивац. И Тияна Шешель. Всё-таки им неимоверно повезло, что никого не ранило при обстреле, что пикировщик убрался восвояси так быстро. Видимо, лётчик подумал, что убил обоих. Сволочь. Нападение на гражданских — это уже не война, это шакальство, неравная битва, так поступают только трусы. С женщинами, детьми и безоружными не воюют. Впрочем, лётчик, должно быть, считал по-другому, раз обстрелял их. — Уходить вам надо подальше, — сказал старик. — Из страны уходить. Я-то старый уже, своё отжил, а вам ещё жить. Хорваты, будь они не ладны, эти дрянные стервецы… ох… — Он вздохнул, поджал губы. — Знаю я их. Клейма негде ставить, сукины дети. Спят и видят, как Сербию уничтожить, обезлюдить. Вот и пришёл их час. Поганыши. Кристиян вскинул глаза. Тияна застыла немым изваянием, не отрывая взгляда от чадящей свечи. Огонёк отражался в её глазах, казавшихся чернильными кляксами. — Что вы имеете в виду?.. Старик усмехнулся. — Что! Ненавидят они всех нас, вот что! Это сколько лет уже они свою ненависть в узде держали, а теперь разойдутся дай-то боже. Спать он их уложил на кровать, а сам пристроился на широкой, застеленной соломенным матрацем, лавке. Кристиян не уснул, он провалился в глубокую пучину, едва только голова коснулась подушки. Автомат парень положил на пол у кровати. Тияна прижималась к нему всем телом, уткнувшись носом в грудь, и он обхватил её обеими руками. Завтра они решат, придумают, что делать. Завтра…
