И пусть будет так

— Как насолить противной бабе? — Ты щас серьезно? Натик сидит напротив меня с кружкой темного пива в руке, за окном — вечер и любимый Нью-Йорк, мы обе — настоящие, бледные, взъерошенные, непарадные, давно уже не влюбленные, но до сих пор понимающие друг друга с полувзгляда. Наверное, поэтому и любви не получилось — слишком уж мы одинаковые. — Абсолютно. Мне не нравится Светкина женушка, я хочу ей подложить какую-нибудь восхитительную свинью. — То есть это ты, — преувеличенно ласково, — приволокла меня на другой конец земли, чтобы вместе строить козни против какой-то занюханной бабы? — Ну да, — стараюсь прикидываться шлангом, но в глаза все-таки не смотрю — испепелит, однозначно! — И я, — с садисткой улыбочкой продолжает Ната, — бросила свою любимую женщину, детей, работу, гребаную тучу дел, чтобы помогать тебе в какой-то херне? — За что люблю тебя — за проницательность! — поднимаю бокал, чокаюсь с воздухом, подмигиваю — ничего она мне не сделает, пугает только! — Арбенина, тебе точно 44 года? — Я бы предпочла, чтобы мне было двенадцать. — Ты ебанутая, — констатирует Ната и надолго присасывается к своему бокалу — видимо, снимает стресс. — Нет, точно. Будь проклят тот день, когда я села за баранку этого пылесоса. — Хорош причитать, помоги мне решить как-то с этой Эллой. Мне в голову лезет только откровенная дичь типа взлома страницы на фейсбуке и ночных звонков с сопением в трубку. — Слушай, если тебе нужна Света — просто предложи ей отношения, нафига тебе ее жена? — Понимаешь, фигня в том, — отвожу глаза, все-таки признание не из легких, — что я не уверена, нужна ли мне Света. — Не, ну так-то я не удивлена, — усмехается Ната, — в поле ветер, в жопе дым, известная история. Но я думала, что хотя бы Сурганова — из вечного, не? — Правильно думала, я ее… люблю, да. Как бы я, блять, ни хорохорилась, сколько бы ни делала рожу кирпичом — это со мной навсегда, однозначно. Но зачем мне ее возвращать, Натик? Мы же все равно поссоримся. Мы не можем вместе жить, это проверено неоднократно, даже в юности почти не могли, когда друг на друга молились. Трахались прекрасно, пели тоже, но как только начинался быт — все, тушите свет. А сейчас что? Ни песен совместных, ни темперамента, как у двадцатилетних. Ну на эйфории от воссоединения можно продержаться месяц, потом начнется пиздец. Я это раз пять за последние 10 лет проходила, хватит. — Я думаю, проблема в твоей головушке, — доверительно, — потому что Сурганова в принципе по жизни молоток. Если бы ты слегка подлечилась, может, на шестой раз повезло бы, как думаешь? — Думаю, что змею пригрела на груди, — в пару глотков расправляюсь с остатками пива и щелкаю пальцами в воздухе — заказать еще. — Давай серьезно уже. — Хорошо, серьезно, — Ната наклоняется ближе. — Можно тупо испортить ей карьеру. Пару звонков, я даже примерно знаю, кому, энное количество денег, и вуаля. — Нет, карьеру нельзя. А вдруг у Светки обострение? Я не могу так рисковать, — официант приносит пиво, и я делаю несколько жадных глотков. Все-таки месть — энергозатратная вещь! — Слушай, я не собираюсь делать что-то ужасное. Мне нужно что-то достаточно безобидное, чтобы это никак не отразилось на Светке. Но при этом эта отксерокопированная моль должна понять, что если тебя просят по-человечески, не стоит выебываться. — Какая забота, — фыркает. — Насру любимой, но несильно, в меру. Но все-таки насру. Но чуть-чуть. — Светка тут при чем? Ее не коснется. — Ну это же типа ее семья, не? Короче, мое мнение такое: хочешь быть на коне — открыто набей ей морду, и все. Это хотя бы не подло, — резюмирует Ната, и я понимаю, что больше ничего от нее сегодня не добьюсь. Ну хотя бы напьюсь в хорошей компании. *** — Тебе Арбенина там из Нью-Йорка приветы передает, — Элла кидает смартфон на кровать рядом со Светой и инстинктивно делает шаг назад — на всякий случай. — Я видела, — ровно отвечает Сурганова. — Что дальше? — Свет, может, ты хочешь... — Нет, я не хочу. Сердце у меня одно, и оно не казенное. Все нормально, Эль. — Тогда вам нужно поговорить, — Труфанова, расслабившись, садится рядом со Светой и слегка приобнимает ее за плечи. — Она же тебя доведет этим детским садом. Даже если следить не будем, все равно донесут, ты же знаешь. А тебе каждый раз мучайся. Попроси ее так не делать, и все. Хочешь, я попрошу? — Еще не хватало тебе вмешиваться, — Света дергает плечом и аккуратно высвобождается из объятий — раздражает даже не Элла, а просто прикосновение. — Это наше с ней дело. — Тогда поговори сама. — Не хочу. — Тогда я поговорю. — Видела я, как вы в Олимпийском разговаривали. Набьете друг другу рожи, и все. И накроются Динкины огоньки медным тазом. — А за меня, значит, не волнуешься? — обиженно. — У тебя есть личный врач, он тебя вылечит, — нежно улыбается Света, и Элла окончательно успокаивается. И, конечно, не замечает ни легкой усталости в серых глазах, ни глупейшей, фатальной, невыразимой тоски, которая пока еще едва заметно шевелится на дне Светиной души.