И пусть будет так

Сурганова позвонила за несколько дней до Нового года. — Я завтра буду по делам в Москве, может, выпьем вместе кофе? Я согласилась бы даже на цианистый калий — так соскучилась по ее присутствию, запаху, смеху, взгляду, невыносимому занудству, вечной улыбке, даже когда губы крепко сомкнуты, — изнутри. Я соскучилась по ощущению дома и защищенности, которое появлялось у меня только рядом с ней. Кстати, именно поэтому я почти не бываю дома. Потому что проще НЕ БЫТЬ и чувствовать себя нормальной, чем БЫТЬ и пытаться понять, что с тобой не так. Ощущать себя гостьей в собственном доме — как думаете, каково это? Отвечаю: неприкольно. Сурганова пригласила, и я согласилась, и мучительно выбирала наряд — это тебе не Огонёк, тут чем проще, тем лучше. Остановилась на любимых джинсах и темном свитере оверсайз — в нем можно скрыть худобу, за которую она наверняка будет меня отчитывать. Не такая уж я и худая, Светка. Вспомни период после твоей реанимации: ты весила 43 килограмма, я — 45, ты, несмотря на весь пережитый ужас, втайне радовалась тощим ляхам, я — исчезнувшим бокам, и при этом каждая ругала другую за то, что та «мало ест» и «освенцим, совсем не за что подержаться». И обе понимали, что все это самая настоящая чушь. И любили друг друга еще больше и еще жарче — тощие, угловатые, почти прозрачные. Ты, правда, поначалу пряталась от меня, запрещала раздевать, наряжалась в дурацкие майки до колен, краснела, бледнела, уворачивалась и отпихивала. Но мне было откровенно плевать, что там у тебя на животе — главное, что ты была живая, теплая, и сердце твое билось под моими ладонями, и дыхание щекотало шею, и все это мне казалось настоящим чудом. И я готова была целовать, целовать, целовать тебя всю, от макушки до пяток, в каждую выступающую косточку, в каждую синеющую под бледной кожей венку, в каждую родинку, в каждый шрам. Тогда их еще мало было. …Ловлю себя на том, что бездумно вожу туда-сюда расческой по волосам, и смотрю неотрывно в зеркало, и не вижу в нем ничего, кроме собственных мыслей о тебе. До встречи пару часов, я уже заказала вип в любимом ресторане, пристроила детей, отрепетировала возможные варианты нашего разговора и практически все забраковала. Но отступать некуда, Светка, позади Москва. А в нашем случае — Магадан. *** Ты заходишь осторожно, приглядываясь и озираясь, и облегченно выдыхаешь, когда видишь меня за столиком у входа. Я поднимаюсь, неловко обнимаю, беру тебя за руку — «мы не здесь сидим, я просто тебя жду». Ты удовлетворенно киваешь моим словам и, пока мы идем к цели, твоя замерзшая было ладошка быстро согревается в моей руке. — А я тебе подарок купила, — сообщаешь ты, едва устроившись, — с наступающим, Динка. Принимаю из рук в руки шелестящее, сверкающее, завернутое в упаковочную бумагу и перевязанное лентой — и замираю, не зная, что делать дальше. — Рви, не бойся, там не хрупкое. Боюсь рвать, честно, Светка, с тех самых пор и боюсь что-то рвать. Но виду никогда не подам. — Рубашка? Прикольная, но не мой формат совсем. — А я знаю, — ухмыляешься. — Зато она удобная и теплая, будешь дома носить. Я себе такую же купила, так что у нас одинаковые. Представляешь, зашла в магазин, увидела, положила в корзину две, себе и Динке. Только потом опомнилась, но решила, что пусть так и будет. — Не издевайся, а. — Я серьезно. Может, выпьем? Или ты за рулем? — К черту руль, давай выпьем. Официант приносит виски, и сыр, и салаты, и еще какие-то закуски, и жестом фокусника достает тарелочку с кешью, которую я шепотом затребовала для тебя, и я вижу твои восторженно-смеющиеся глаза, и понимаю, что день уже прожит не зря. Чокаемся, выпиваем. Чокаемся, выпиваем. Чокаемся громко, выпиваем на брудершафт, коротко целуемся в губы, почти как настоящие друзья. — А я без подарка, — улыбаюсь широко и развязно, и ты, принимая правила игры, хитро прищуриваешься в ответ и слегка прикусываешь нижнюю губу. — Ну что же, пускай. — Но у меня есть беспроигрышный вариант, — достаю из рюкзака пухлый блокнот, листаю, одну за другой вырываю страницы, складываю перед тобой неровной стопкой. — Тебе. Тебе. Тебе. — С ума сошла, Динка! — Ничего, пришлешь мне потом сканы, я перепишу. Ты сгребаешь листочки обеими руками, смущаясь, достаешь очки из сумки, начинаешь читать одно за другим, улыбаешься, качаешь головой, поглядываешь на меня каким-то новым взглядом, и я пока не разгадала, что в нем, но точно что-то хорошее. — Сурганова, ты вообще не стареешь. — Еще как старею! — Да ладно. — А ты вообще не исписываешься. — Еще как исписываюсь. — Знаешь, Дин... я шла сюда, чтобы поговорить о другом. Совсем о другом. Неприятном, наверное, для нас обеих. Но уже не хочу, правда, так сидим хорошо, что страшно даже дышать на эту роскошь. — Хорошо, не будем о неприятном. Напишешь потом в вотсап всё, — я покидаю место напротив и сажусь рядом — хочется чувствовать тебя физически, пусть даже изредка, коротко и всего лишь плечом. Не протестуешь, но настораживаешься — смотришь, практически не моргая, прямо в глаза, и под твоим взглядом я совсем превращаюсь в кисель, и сердце с удвоенной силой начинает биться о грудную клетку, и во рту сразу пустыня Сахара, а в трусах — гребаный Ниагарский водопад. Я сдаюсь первая — запускаю пальцы в твой тщательно уложенный ежик, притягиваю за затылок к себе и неловко, как школьница, целую, и молюсь, чтобы ты не оттолкнула. Ты не отталкиваешь — собираешь в кулак свитер на моей груди, притягиваешь, жадно отвечаешь на поцелуй. Прямо перед собой я вижу твои полузакрытые глаза и густые, чуть подрагивающие ресницы, слышу, как с каждой секундой все сильнее сбивается твое дыхание, чувствую, как сама намокаю — чем дальше, тем непоправимее. Запускаю руку под твою толстовку, сжимаю грудь через тонкую маечку — и ты сама ловишь мою ладонь где-то на полпути и направляешь ее вниз. Я оттягиваю ремень брюк вместе с краем трусиков, и моя рука скользит ниже, а ты уже такая влажная, что у меня от желания тут же сводит скулы, и я чувствую костяшками пальцев, насколько промокло твое белье тоже. Вхожу неглубоко — неудобно, но тебе, кажется, этого хватает, ты подаешься навстречу моей руке и, выдыхая на каждом моем движении, спрашиваешь прямо в губы: — Дин… к нам… не зайдут? — Никто не зайдет, пока не позовем, расслабься, — отвечаю в твои, и ты целуешь меня в ответ. Кончаешь ты, как всегда, негромко — понимаю по рваному дыханию, по слегка прикушенной губе, по своему свитеру, сильнее обычного стиснутого в твоем кулаке, по легкой пульсации, щелчками отдающейся в моих пальцах. Притягиваю тебя, мгновенно расслабившуюся, глажу по волосам, целую в порозовевшие от удовольствия щеки. И, кажется, плачу. *** Мы стоим у такси, незаметно соприкасаясь кончиками пальцев, и прощаемся минимум на несколько недель — я еду на море с детьми, ты — в горы с ней. — Свет, я хочу тебе сказать... я не знаю, упростит ли это твою жизнь или, напротив, усложнит... но ты должна знать, мне кажется. Я… я по-прежнему люблю тебя. — Думаешь, ты мне сейчас Америку открыла? — смеешься легко и заразительно, как 20 лет назад, небрежно касаешься губами моей щеки и погружаешься в давно уже взбивающее копытами пыль такси. Я провожаю взглядом твое авто и краем глаза замечаю в двух шагах какую-то обалдевшую девчонку с глазами по пятаку. — Так это же эта… — лепечет она и смотрит то на меня, то вслед уехавшему такси. — Ты спишь и тебе это снится, — говорю доверительно, и она послушно кивает в ответ. Интересно, а мне?…