И пусть будет так

— Ого, да там настоящая пурга! Не пойдем никуда? — Как скажешь, — пожала плечами Сурганова. — Можем в спа сходить. — Вчера ж были, малыш, ну ты чего, — Элла отошла от окна, присела рядом, положила голову на плечо, — давай в номере останемся? Посмотрим фильм, выпьем вина, всякое такое. — Хорошо, — улыбнулась Света. Короткий отпуск выдался относительно счастливым — Элла была ласковой, но без перегибов, вовремя растворялась, когда Сургановой хотелось побыть одной, не доставала вопросами и не мучила ревностью. Да и незачем было: Динка исчезла с горизонтов уже с неделю как, и на робкое Светино «куда пропала?» ответила так скупо и равнодушно, что Сурганова сразу поняла — она больше не нужна. В этом не было ничего удивительного: все, что не исполнялось здесь и сейчас, быстро переставало интересовать Арбенину. Что ж, будет очередным уроком, а бедное глупое любящее сердце как-нибудь удастся заткнуть. Да вот хотя бы Эллой. Поэтому, когда жена после пары бокалов вина пошла в наступление, Сурганова почти не сопротивлялась — они не слишком часто занимались сексом, но все-таки бывало. В конце концов, не бегать же вечность от собственного партнера. И Света согласилась, уверенная, что все пройдет по обычному сценарию: Элла получит свой оргазм, а она сама догонится потом в душе. Но проклятая Арбенина и тут сумела спутать им все карты: Элла, видимо, решила напомнить, кто в доме папочка, и доказать любимой женщине, что она лучше соперницы. Получалось откровенно хуево. Нет, она не делала ничего такого — чисто технически все было идеально. Но Света давным-давно вывела для себя простую формулу: не имеет значения, какой человек в постели сам по себе, важно то, как ты на него реагируешь. Если отбросить совсем безнадежных, все остальные примерно одинаковы. Можно подумать, Арбенина была сверхъестественной любовницей! Иногда действовала слишком грубо, иногда безбожно тупила, пару раз, пьяная, даже уснула прямо на ней, Свете. Но все это не имело никакого значения — стоило ей посмотреть на нее тяжелым затуманенным взглядом, или хрипло произнести на ухо «хочу тебя, заяц», или провести вечногорячими руками по голой коже, или притронуться влажными губами к шее — и у Светы моментально подгибались коленки, и она была готова падать прямо у ног мучительницы и сулить любые золотые горы, только бы взяла прямо здесь и сейчас. — Милая, тебе нравится? О нет, ей не нравилось. Бесила правильность, стерильность, основательность, с которой Элла подходила к процессу, предсказуемость, излишняя нежность — черт возьми, она не сахарная и давно уже не инвалид! Арбенина не жалела ее даже со стомой, и иногда приходилось даже осаживать ее — аккуратно, не задень, не нажимай, не дави, аккуратно, аккуратно... «Сурганова, бесишь», — неизменно раздавалось в ответ, и Динкина голова сползала вниз — так точно ничего не заденешь и не надавишь, правильно ведь? Света пытается абстрагироваться, сконцентрироваться на ощущениях, поймать себя в моменте — словом, дойти-таки до финала, чего бы ей это ни стоило. А в голову упрямо лезут картинки из прошлого — вот Диана, только что из ванной, распаренная, влажная, со спины прижимается к ней, готовящей у плиты неизменную гречу, и с ее мокрых волос капает вода, заливая Светину футболку, и все, на что хватает сил сейчас — одним движением выключить конфорку, повернуться к ней и нырнуть под полотенце, прямо к ждущему, горячему, любимому телу. Или другой момент — Арбенина злится, швыряет в нее, Свету, первой попавшейся под руку книжкой, промахивается, матерится, кусает губы, а затем, словно пытаясь доказать что-то, грубо подхватывает под бедра, одним движением усаживает на легендарный бильярдный стол и трахает так, что Света готова просить прощения за все свои настоящие, прошлые и будущие косяки разом. А секс на берегу реки, когда они... Додумать не успевает — оргазм накатывает неожиданно и так сильно, что Сурганова, обычно тихая в постели, негромко стонет сквозь стиснутые зубы. И с удивлением, открыв глаза, осознает себя не в голодных девяностых, а в сытом семейном 2019-м — с довольной женой рядом. — Малыш, я тебя очень люблю, — прямо на ухо звучит нежное и, разумеется, ожидаемое — после такого-то финала. — Я тоже, — негромко отвечает Света и, прямо в кольце Эллиных рук, отворачивается к стене. Нестерпимо хочется плакать. *** Радостная эйфория от короткого, но все-таки обладания тобой длилась недолго. В Мексике счастье как рукой сняло – то ли теплая погода благотворно подействовала на мою не слишком умную голову, то ли виновато расстояние между нами, за один короткий перелет увеличившееся в 13 чертовых раз, то ли у меня наконец появилось время как следует все обдумать – не знаю. Но я отчетливо поняла в один момент: я тебе не нужна. Что связывало нас, кроме любви и музыки? Все, что мы пережили вместе – бегство из Магадана под проклятия моей мамы и жизнь в Питере рядом с абсолютно охуевшей от такого расклада твоей; бесконечные съемные квартиры, иногда настолько поганые, что домой возвращаться не хотелось; голод, такой, когда неделями жрешь одну овсянку и не более пары раз в день, потому что она тоже не бесплатная; тотальное отсутствие денег (помнишь, как приходилось обвязывать кеды бечевкой, потому что у них отваливалась подошва?); наконец, твоя болезнь, которая вытянула из меня все жилы, навсегда изменила тебя и в итоге разрушила к черту наши отношения. Это страшно, но это именно то, что сделало нас родными навсегда – вне зависимости от того, с кем мы живем, спим или рожаем детей. Но и с ней вы пережили немало. Твои последние операции, твой любимый дом – от первого кирпичика до самой маленькой безделушки на прикроватном столике, твои юбилеи, твои нынешние победы – все это связано с ней, не со мной. И, наверное, с ней вы уже такие же родные, как были мы когда-то. Я не пишу тебе уже несколько дней – забиваю дни экскурсиями и развлечениями и, знаешь, у меня получается отвлекаться. А когда от тебя приходит тревожное «куда пропала?» (я чувствую твое настроение даже за 10 тысяч километров, не надейся), отвечаю как можно равнодушнее – так будет спокойнее и тебе, и твоей женщине. Чтоб ей, блять, лопнуть. Кстати, на будущее у меня грандиозные планы: я вернусь из Мексики, сдам Мартемок маме и уеду кататься на лыжах в гордом одиночестве. Буду пить, плакать, писать песни и искренне ненавидеть тебя, себя и всю эту гребаную жизнь, которая так по-дурацки сложилась. Всего на день-другой разминемся, Светка, к сожалению. Или к счастью, я еще не определилась. *** – Света, ты меня слышишь? Сурганова бестолково подскакивает на кровати, пытается проморгаться, зачем-то ищет ногами тапочки, хотя бежать никуда не надо – просто телефонный звонок, просто чем-то встревоженная Жукова. Впрочем, в два часа ночи телефоны просто так не звонят. – Да, говори. – Арбенина в больнице с сердечным приступом. – Что?! Как?! – почти в голос кричит Света, и Элла, конечно, сразу же просыпается. – Я приеду сейчас! Куда, говори? – Куда ты приедешь, твою мать? Она в Альпах, где-то на стыке Франции и Швейцарии, чуть ли не с горнолыжной трассы забрали это чучело! И до сих пор нихрена не понятно, что с ней и что делать, приступ, говорят, еще продолжается. Я тебя умоляю, не переживай только, она живучая зараза, вылезет обязательно. Света, ты меня слышишь? – Все равно приеду, блять! Закажи мне билет, сейчас, быстро! – Да щас, – хмыкает Жукова. – Я тебе вообще звонить не хотела, просто если тебе донесут, что я знала и не сказала, ты меня убьешь. – Убью, – мрачно соглашается Света. – Кто там сейчас с ней? – Насколько я знаю, никого. Да туда никого и не пустят сейчас, так что успокойся, захочешь – потом полетишь. Я буду держать руку на пульсе, с Ларисой связалась уже, если что – наберу тебя. Хорошо? Когда Жукова отключается, Свету будто прорывает – она падает носом в собственные коленки и горько плачет, и отпихивает протянутые к ней руки, и мотает головой, когда Элла пытается ее поднять и обнять. – Эля, мне надо ехать, – наконец глухо произносит Света, поднимает на жену зареванное лицо и внимательно смотрит в глаза в поисках одобрения. – Нет. – Эля, я тебя прошу, пожалуйста… – Ничего с твоей Арбениной не случится. А я этого не переживу точно. На, – протягивает Свете ее же смартфон и решительно поднимается с кровати, – звони. Я не буду подслушивать, обещаю. А потом поговорим.