И пусть будет так

— Вам нельзя разговаривать по телефону. Молодой французский врач, колдующий у подключенных к моему телу приборов, смотрит так категорично, что я моментально понимаю — не разрешит. Пару секунд беспомощно пялюсь на надрывающийся смартфон, а затем предпринимаю еще одну попытку: — Но это моя... моя жена. Она волнуется. — Разве в России разрешены однополые браки? — удивленно вскидывает брови доктор. — Не имеет значения. Мы вместе 25 лет, — уверенно произношу я и, не сдержавшись, ехидно добавляю себе под нос по-русски: — Ну, с переменным успехом, конечно... — Хорошо. Но не более пяти минут! Мне тут, — кивает на прибор, — нужно закончить. — Спасибо, док! — Наслаждайтесь. Молниеносно хватаю смартфон, отщелкиваю зеленую кнопку — и практически глохну от вопля в трубке: — Я тебя убью, убью, убью нафиг! — Светик, — хриплю в ответ, — не надо, я и так не очень живая. — Да я тоже скоро сдохну с тобой, идиоткой! — Да что я сделала-то? — Что? Чтооо?! Кому за последний год два раза скорую вызывали, Пушкину? Кто литрами жрет черный кофе и закусывает его сигаретами, не ты, блять? Кто добивает себя в спортзале, спит по четыре часа и закидывается милдронатом, чтобы были силы скакать по сцене? И не спрашивай, откуда я это все знаю, Глаз Саурона все видит, блять! Дай мне только добраться до тебя, отлуплю к чертовой матери! — Звучит заманчиво, — пытаюсь бодро шутить, но слабость в голосе и тяжелое дыхание выдают с потрохами. — Дура! — ее голос срывается на плач, и несколько секунд я слышу только сдавленные рыдания в трубке. — Эй, кузнечик, ты чего? Я не умру, обещаю, все хорошо будет. Не плачь, а? — Прости меня, родная, — шмыгает носом в ответ, — прости, пожалуйста. Я просто жутко испугалась. Мне приехать? — Я во Франции. — Я знаю. Я прилечу первым рейсом. — Тебя супружница закопает. — Это не так страшно, как потерять близкого человека. — Да не умру я, балда. Тут надо мной целая бригада колдует! Я позвонила уже французским друзьям, они меня заберут, как только разрешат. Все нормально будет, ни к чему тебе дергаться. — Я все-таки приеду, — решительно. — Нет, заяц, не нужно. Я справлюсь. И тебе нервотрепки меньше. — Ладно, как знаешь. Если что — сразу звони, поняла? У меня нескоро концерты, время есть. — Поняла. Спасибо, что позвонила. Я, — глупо хихикаю, — сказала врачу, что ты моя жена, иначе не разрешал. — Ты почти не соврала. Отдыхай, Динь, и не забывай мне писать, пожалуйста. …Конечно, я тебя обманула. Мне нужно, чтобы ты приехала. Никогда и ничего в этой жизни мне не было так нужно — чтобы сейчас, когда я мечусь между жизнью и смертью, и в груди все скручивается в узел от каждого вздоха, и безумно страшно закрыть глаза даже на секунду — а вдруг останешься там, в темноте? — чтобы сейчас ты держала меня за руку. — Вы закончили? — врач несмело заглядывает в палату. — О, я вижу, разговор с женой пошел вам на пользу. Даже румянец на щеках появился. Это хорошо. Как вы себя чувствуете? — Прекрасно, — слабо улыбаюсь я, — Эта женщина кого угодно вылечит. — Она тоже певица? Простите, этой мой личный интерес. — Да, и намного более талантливая, чем я. Я вам дам послушать. Своё не дам, а Свету — обязательно. У нее очень красивый голос, вам понравится. Показать фотографию? У меня есть. — Очень красивая. Вам повезло. А теперь откладывайте смартфон, дорогая, пора лечиться. Чтобы поскорее вернуться к красивой жене. — Мне действительно повезло, — киваю в ответ и послушно отдаю телефон. Лечи меня, чувак, да поскорее. *** — Как же мне все это надоело, кто бы знал. Света вздрагивает и разливает чай. Уснуть так и не удалось — поэтому они завтракают сейчас, в четыре утра. — Эля, не лучшее время для выяснения отношений, меня и так колбасит. — А оно у тебя бывает, лучшее время? Перед концертом нельзя — настроение испортишь, после концерта ты устала, сегодня нельзя, потому что интервью, завтра — потому что эфир, послезавтра тебе нужно побыть одной, а через неделю вообще пытаешься свалить куда-нибудь в одиночестве! Зато для Арбениной всегда есть и силы, и нервы, и повыяснять отношения всегда подходящее время. Думаешь, я не знаю, как вы ссоритесь? Не слышу, как ты полночи строчишь сообщения в вотсапе, а потом плачешь на кухне? Тихонечко так, чтобы меня не разбудить. Да мне убить ее охота, суку! — Прекрати, — говорит так твердо, что Элла на секунду теряется. — Она не виновата, что мы такие разные. — Оправдываешь опять? Света, все и так видят, кто из вас двоих дрянь. — Все, я ничего не хочу об этом слышать, — Сурганова с грохотом ставит чашку на стол, но Элла этот сигнал, последний, способный все спасти, почему-то игнорирует. — Ты привыкла с ней, маленькой, носиться, а она не ребенок уже давно, кобыла взрослая! А что идиотка такая — это ее проблемы, не твои! Нет, малыш, я все понимаю: детдомовское детство, психологические травмы, материнский инстинкт не реализовала нормально, вот и получилось, что единственный твой ребенок — Арбе... — Пошла вон. — Что?! — Уйди, — Света поднимает взгляд от чашки и пристально всматривается в глаза напротив. — Денься куда-нибудь, не хочу тебя видеть. — С-совсем?… — Хотя бы на время, Эля, блять! Уйди! — Ты... ты неправа сейчас, — Элла с трудом проглатывает комок в горле и старается говорить спокойно. — Я уйду, хорошо. Уеду на пару дней в город. А ты постарайся, пожалуйста, не укатить в Альпы, пока меня нет. — А иначе что? — вскидывает подбородок Света. — Просто это нечестно. Мы все еще женаты. — А запрещать мне ехать — честно? — К Арбениной — да. Она тебя добьет когда-нибудь. — Значит, судьба моя такая. А теперь уходи, пожалуйста. *** Просыпаюсь резко, будто от толчка, и пару секунд прихожу в себя — на каком я свете, черт возьми?… нет, нет, все нормально — вижу свои дрожащие ладони, капельницу на сгибе локтя, белые стены палаты, цветы на тумбочке... Цветы? Кремовые розы — твои любимые. В акустическую пору «Снайперов» я никогда не дарила тебе такие букеты — катастрофически не хватало денег. Да и вообще предпочитала тырить цветы с клумб — уходила якобы за сигаретами и возвращалась с охапкой каких-нибудь нарциссов, и эффектно доставала их из-за спины прямо на пороге, и моя девочка смущалась, как маленькая, и ругала меня за безрассудство, а сама каждый раз украдкой, проходя мимо водруженного на стол веника, нежно проводила пальцами по лепесткам и улыбалась. Ну и где здесь безрассудство, Светик? Самый оправданный из всех моих сумасшедших поступков, ей-богу! Первый белоснежный веник я купила на первые серьезные деньги в 2000 году — просто пошла и вынесла половину магазина. На цветы хватило, а вот на такси уже нет — волокла самостоятельно, потея, матерясь и периодически останавливаясь покурить. Но это того стоило — до сих пор помню твои широко распахнутые глаза, улыбку, одновременно смущенную и счастливую, то, как ты повисла у меня на шее, целуя коротко и жарко везде, куда могла дотянуться — в губы, щеки, шею, лоб, волосы… Мне эта бомбардировка быстро надоела — подхватила тебя под задницу, взвалила на плечо и унесла в спальню. А цветы так и остались лежать на полу — до тех пор, пока ты, голая, жаркая, порозовевшая от моих ласк и зашкаливающих температур, не прошлепала босыми ногами в прихожую и не подняла их, чтобы поставить наконец в воду. С тех пор я всегда дарила тебе кремовые розы. Это стало своеобразным символом — «я здесь, я люблю тебя, я хочу, чтобы ты об этом знала». — Как вы, мадам? — в палату заглядывает медсестра, и я, уже почти отделавшаяся дежурным «нормально», вдруг спохватываюсь: — Простите, а откуда цветы? — Курьер принес недавно, — охотно отвечает девушка. — Я принимала. Сказал, что букет от жены. Если я правильно его поняла. — Вам кто-нибудь говорил, что вы чудо?