И пусть будет так

— Ты как? Каждый раз начинает разговор осторожно — хотя знает, конечно, что я никогда не признаюсь, что плохо. Но приличия соблюдены: одна делает вид, что отвечает искренне, другая — что верит. — Ну как сказать? Печально, нет неба, нет солнца без тебя, все такое. — Динь, я серьезно. — Да и я серьезно. Чему тут радоваться? Пить запретили, курить запретили, громко петь нельзя, спорт нельзя, оргии с женщинами — и те нельзя! — Ох беда какая, — притворно соглашается, — а хотелось? — Почему нет? Я еще молода, горяча... — Живуча, дерзновенна... — Все-то ты обо мне знаешь, Светик. И вроде бы в трубке тишина — а я кожей чувствую, что улыбается. — Мама за тебя волнуется очень, — продолжает после пятисекундного молчания, — Каждый день ко мне пристает, требует новостей, но только хороших. С плохими, говорит, даже не суйся. — Она мне тоже звонила. Сказала, что я такая же ненормальная, как и двадцать лет назад. — Она тебя любит. — Да. Загадка. — Да ладно, — голос в трубке становится еще на полградуса теплее, и я счастливо жмурюсь в ответ, — сама знаешь, что есть за что. — Не знаю. Расскажи. — Ладно, — неожиданно соглашается, — а ты загибай пальцы. Ты добрая. Ты умная. Ты настоящая, когда не боишься. Ты честная, несмотря ни на что. Ты глубокая, до дна не достать, Марианская впадина, ей-богу! И все десять тысяч километров вниз — Вселенные. Ты вечный ребенок, и это круто. Я вот так не умею, я уже давно старик. — Это с какой стороны глянуть, заяц. Кто-то скажет, что ты мудрая, а я долбоеб. — Глупости это все. Правда, я иногда тебе по-хорошему завидую. Ты абсолютно такая же, как двадцать лет назад. Нет, в смысле другая, конечно, но вот эта легкость, дурашливость, ребячество — они остались. А я... Я сама себя из этого вынула, конечно, насильно. Решила, что пора остепениться. Но иногда, честно, жалею, глядя на тебя. — Но это же не путь в один конец. Ты всегда можешь вернуться... вот хотя бы ко мне, — прочищаю горло, не организм, а предатель! — и мы будем вместе дурачиться. Пару уроков от гуру долбоебизма — и ты как новенькая. — Дин, давай не будем об этом. Поругаемся ведь, зачем? — Нет уж, давай разберемся, — ослиное упрямство во мне, как обычно, нокаутировало здравый смысл. — Ты мне только что рассказывала, какая я женщина-мечта. Почему ты не хочешь быть со мной? — О господи, — обреченно вздыхает, видимо, понимая, что разговаривать все-таки придется, и ничем хорошим это, конечно, не кончится. — Динечка, родная, послушай меня внимательно и беспристрастно. Я всю жизнь только и занимаюсь тем, что хочу быть с тобой. Ну серьезно. Ты — это моя пожизненка, я давно с этим смирилась. Сколько бы мы ни ругались, это все бесполезно — связь такая крепкая, что ничем земным ее, конечно, не разорвать. Помнишь, мы шутили про небо, которое нас связало... — Я не шутила. — Неважно, но оно действительно связало. Я каждый день это чувствую. Никого ближе и дороже у меня нет, не было и не будет. — Издеваешься. — Да боже мой, родная, нет. Я жить хочу, понимаешь? Жить, а не выживать. Быть гармоничной сегодня. Быть уверенной в завтра. Мне хватает того, что между нами, понимаешь, Дин? Ты есть, я тебя люблю, я всегда могу тебе позвонить, приехать, обнять, похвалить, поругать, помочь, если нужно. — Я есть, — усмехаюсь с горечью, — но при этом я не ебу тебе мозги. — Хочешь — называй это так. Хотя я вкладывала несколько другой смысл. — Ты удобно устроилась, — меня продолжает нести, — быт и секс — там, чувства и эмоции — здесь. А я? У меня ни быта, ни секса, одна гребаная любовь к тебе, сука, неубиваемая! Как будто проклял кто-то, блять! — Меня тоже, — намеренно говорит мягче, но это бесит еще больше, — но я смирилась, просто приняла это как часть себя. И вполне комфортно живу своей жизнью. А ты продолжаешь бороться с ветряными мельницами. Зачем? — Давай, расскажи мне в очередной раз, почему ты молодец, а я говно на палке! — Я не собиралась... — Ага, конечно, правильная вся, чистенькая, как обычно. Только знаешь, как это выглядит со стороны? Ты ебешь мозги мне, ебешь мозги Элле, даже фанатам нашим — и тем ебешь мозги. Сидишь жопой на двух стульях, но при этом с лицом великомученика. — Какая же ты дура, господи, — в ее голосе сквозит такое заметное разочарование, что я торможу на полном ходу. — Пять минут назад я была умная, — пытаюсь сбавить обороты, но получается дерьмово. — Хорошего дня, отдыхай и высыпайся, — лед в голосе такой, что можно смело на рыбалку выходить, и я понимаю, что в очередной раз себя же наебала. — Эй, Свет, подожди?! Какое там, дура. Конечно, положила трубку — ты не из тех, кто пытается манипулировать такими вещами, если решила — то делаешь. И вот куда мне теперь деться с этой подводной лодки, когда мы не просто в разных городах — разных странах?! А ты можешь молчать и два дня, и два месяца, и два года — я тебя знаю. Последнее двухлетнее молчание было вообще неприкольным. Когда мы жили вместе, все было намного, намноооого проще. Даже самые страшные, масштабные и разрушительные ссоры можно было вылечить сексом. Правда, после ссор он всегда был особенный — терпкий, горький, присыпанный пряными специями, перцем, имбирем. Ты отказывалась целовать меня в губы — обижалась, но принимала меня еще яростнее, страстнее и глубже, чем обычно. Во всех смыслах. Как сейчас помню: ноги, обвившие мою талию; жаркие, крепкие, влажные бедра, на которых остаются синяки от моих судорожных измазанных во всю длину пальцев; откинутая назад голова; твоя шея, которую я целую, как проклятая, и не могу напиться; твой дрожащий живот; грудь, которая покрывается мурашками от каждого невесомого прикосновения с моим жаждущим телом; и мы, ненавидящие друг друга в этот момент так, что, наверное, сильнее любить просто невозможно. Почему ты не рядом, Светик? Все было бы намного проще. Я набираю на телефоне незамысловатое «прости меня» — и уверенно откладываю его в сторону: все равно не ответишь. *** — Эля? — Да, привет, милая. Ты как? — Нормально. Возвращайся домой. Я... скучаю.