И пусть будет так

— Ну и зачем ты приехала? — По...поговорить. — Бессмысленно, мы все равно не договоримся. Впрочем, я тебя выслушаю, ладно. И разойдемся по-мирному. — Давай не здесь только. — Не здесь, доедем до квартиры. Машина на стоянке, пошли, довезу. Заодно прогоним программу разок, раз уж ты здесь. — Не уверена, что смогу... — А меня не волнует. Меня в 2002 году никто не спрашивал. — Мстишь? — В точку. Садимся в Паджеро, и я, несмотря на витающее в воздухе напряжение, невольно любуюсь тобой — вычерченный, высеченный, вылепленный профиль; сжатые в полоску губы, но даже сейчас — сладкие и мягкие на вид; руки без возраста — нежно-женские, уверенно-мужские, развязно-подростковые. Мне кажется, я даже чувствую, как пахнут твои запястья — молоком кожи, духами, шерстью любимого свитера. Как же меня так угораздило 15 лет спустя, Светик? И снова — бездарно, кто бы сомневался. Добираемся быстро: пробок нет уже и еще, а если бы были — ты наверняка разогнала бы их силой мысли, настолько тебе хочется поскорее от меня отделаться. Да, заметила, но стараюсь не думать об этом: еще ничего не решено, а заранее перекатывать эту мысль в голове — значит сдаться на старте. — Проходи. — Слушай, кайфово обустроила нашу квартиру. — Это моя квартира, была, есть и будет, — режешь безжалостно, и я в очередной раз чувствую, как где-то в горле начинают копиться злые слезы. Глотаю противный комок — не дождешься. — Светик, она всегда будет наша, даже если ты дом снесешь и новый построишь. Прошлое переписать нельзя. — Ты поумничать приехала? ...Расставляешь на столе какие-то чашки, мечешь из шкафа бесконечные вазочки с орехами и конфетами, и внешне — само спокойствие, но я-то вижу, как побелели пальцы, как еле заметно прикушена губа, как угрюмо опущены плечи. Знаешь, а к черту китайские церемонии — подхожу со спины, обхватываю обеими руками, сжимаю в объятьях, зарываюсь носом в затылок. — Отпусти, — еле слышно, но твердо. — Еще чего. — Быстро, Дина. — Хватит, наигралась уже в обиженную. — Я не играла, — пытаешься содрать с живота мои руки, мотаешь шеей, к которой я только что невесомо прикоснулась губами, скоро, видимо, начнешь кусаться и царапаться. Только я тебя знаю, Светка — ты сдашься, нужно просто перетерпеть. — Хорош буянить. — Отпусти. Меня. Сейчас же, — цедишь сквозь зубы так зло, что я от удивления размыкаю руки. — А теперь сядь, и поговорим нормально — безо всех этих твоих выкрутасов бесконечных. Садишься напротив, упираешь ладони в подбородок, смотришь внимательно — а во взгляде уже ничего такого, только усталость. И …разочарование? — Динка, я так устала от тебя, — произносишь то, что и так витает в воздухе, но почему-то вслух — в триста раз больнее. — Правда, устала. Я в очередной раз влюбляюсь в тебя — и тут же огребаю. Разрешаю себе поверить в то, что все будет иначе — и через секунду я снова в заднице. Я так больше не могу. Мы расстаемся. — Мы расстались 15 лет назад, — максимум ехидства, зато голос почти не дрожит. — Я в курсе. Просто ставлю тебя в известность, что больше ничего и никогда не будет. Ничего и никогда. Ни любви, ни дружбы, ни секса, ни спонтанных встреч, ни приездов с детишечками, ни сообщений не по работе, ни песен моих для тебя, ничего. И ты для меня не пиши, я не буду слушать. — Так просто возьмешь и вычеркнешь? — Да. С тобой иначе нельзя, ты борзеешь. — А если я, — кладу руку на твою ладонь — едва заметно дергаешься, но не убираешь, — очень-очень попрошу тебя дать мне еще один шанс? — Нет. — Светик? — Нет, прекращай клянчить, ты взрослая тетка. — Пожалуйста, заяц. Я без тебя сдохну, факт. — Вот шантажировать меня не надо, — выдергиваешь руку, но я точно вижу, что лед тронулся, — в любом случае ты сама во всем виновата. — Я разве отрицаю? Пожалуйста, только не уходи. Все, что попросишь. — Господи, да как же ты меня достала, — со злостью выплевываешь напоследок, и, видимо, после этого внутри не остается ничего, чтобы продолжать бороться. — Ладно. Ладно! Последняя попытка остаться друзьями. Хорошо, черт с тобой. Но спать мы больше не будем, даже не надейся. — Я подожду, без проблем. Через неделю еще раз обсудим. ...отворачиваешься с каменным лицом, и уже там, за пределами зоны моей видимости, улыбаешься краешком губ. А мне не надо видеть, Светик, — я чувствую. *** — Не дожала, не дожала, Сурганова, ну! Хохочешь, откинув голову назад, а затем намеренно коряво делаешь еще несколько движений смычком: — На, на, получай, нравится? — Райская музыка! Услада для ушей! — Еще держи! Еще! Рано или поздно ты запросишь пощады! На улице март — мой самый любимый и самый ненавидимый месяц. Месяц, который подарил мне маму, папу, тятю, нескольких друзей и самую известную песню; месяц, который, по иронии судьбы, несколько раз отнимал у меня любовь. Видимо, пытается восстановить баланс и справедливость — многовато у вас, Диана Сергеевна, плюшек за этот несчастный 31 день, делитесь. А я бы лучше «Весну» отдала, чем тебя. Мы снова друзья, и я не то что дергать — дышать боюсь на эту тонкую ниточку между нами. Да и мне ли наглеть: ты покорно слушаешь мое нытье в трубке по поводу предстоящего концерта, ищешь мне действительно хороших врачей, поднимая все мыслимые и немыслимые связи, наконец, великодушно выгуливаешь наше семейство в мартемковский день рождения, и дети в восторге от тебя, и я в восторге от тебя тоже. Мы несколько раз скомканно репетируем — то в моей недостроенной студии, то в достроенной твоей, и каждый раз — ни намека на продолжение. До сегодняшнего дня. Сегодня все изначально пошло не по сценарию: ты неожиданно сорвалась в Москву на какую-то встречу, а у меня, напротив, отменилось интервью, и мы как-то совершенно случайно осознали, что совпадаем, и ты приехала с бутылкой коньяка — прохладная и вкусная с улицы, окутанная свежим воздухом, дождем, ветром, легким запахом незнакомых сигарет, видимо, собеседника, духами и туманами. И скрипка за спиной — удивительно, ведь написала уже в дороге, значит, надеялась на встречу? Меньше всего это было похоже на репетицию профи: мы пили коньяк, закусывали его лимоном, семгой и фундуком — что под руку попадется, горланили песни, хохотали, как черти, над собственными заплетающимися языками, и, кажется, совсем потеряли счет времени. А потом я тебя поцеловала. Да-да, именно после этой жуткой скрипичной партии. Ты, кажется, пыталась отпихиваться и бормотала, что мы договаривались, но как-то не всерьез, не по-настоящему, и я тебя не послушала — впервые в жизни не зря. Отставить гитару — пару секунд. Вынуть из рук скрипку, отложить в сторону бережно, ведь ты даже в таком состоянии следишь — еще пять. Притянуть за плечи, еще раз поцеловать, глубоко и коротко, чтобы ты моментально захотела продолжения — несколько мгновений, тягучих и прекрасных. Вытащить тебя из ботинок, дурацких мешковатых брюк, просторного серого свитера, невесомой маечки под ним, уже влажного, черт возьми, влажного белья — вечность. И вот ты снова на моих коленях, и в серых глазах снова туман — такой осязаемый, густой и плотный, что его можно есть ложками, и твое тонкое, упругое, горячее тело выгибается под моими руками. Я придерживаю тебя за поясницу, и чувствую пальцами ямочки на ней и капли пота, скользящие по позвоночнику, и я размазываю их ладонью, и мне нравится, боже, как же мне нравится, что ты такая мокрая, и так тяжело дышишь, и так глубоко принимаешь. Я спешу, и ты спешишь тоже, и подталкиваю тебя сзади навстречу своей же руке, и вижу, как ты от этого кайфуешь — откинутая назад голова, закушенная губа, горло, которое движется синхронно с моим — я тоже безуспешно пытаюсь проглотить пустыню во рту, и у меня тоже не получается. А потом ты сжимаешь меня бедрами, и еще больше откидываешься назад, и еле слышно постанываешь на выдохе, и я проникаю еще глубже, и прижимаю еще сильнее, и наконец слышу твой голос — хриплый, срывающийся, неровный, он сейчас для меня лучше любой музыки. Ты падаешь в мои руки, и я прижимаюсь лицом к твоей груди, и вожу мокрыми ладонями по дрожащей спине, и твоя влага перемешивается с твоим же потом, и мне безумно хочется вылизать там каждую мышцу, каждую клеточку, каждый позвонок. И я уже почти готова этим заняться, но ты не оставляешь мне шансов: — Выпусти меня. — Что? — И расчехляйся. Репетиция только начинается.