И пусть будет так

– Сурганова, ты… Сколько тебе лет, напомни? – Память отшибло? – У меня все отшибло. И все болит. Ты меня… растлила, вот. Надругалась. Истязала в особо жестокой форме. Я не чувствую ни рук, ни ног, ни губ, ни сисек, ни пи.. – Дурочка. – Страсть как люблю, когда ты играешь в правильную. Давай еще. – Иди нахер, вот что. – Ну правда. Такая святая женщина полчаса назад трахала меня в рот, таскала за волосы и недрогнувшей рукой раздавала пощечины. А я-то думаю, че я так мироточу? – Следующий раз будет под одеялом в миссионерской позе, все. – А, так следующий раз все-таки будет? Лежим на узком студийном диване эдаким бутербродиком – я на спине, ты сверху, уткнувшись носом в мою щеку. Наши тела соприкасаются в полный рост, и я каждой клеточкой тела пытаюсь запомнить тебя. Мозг вспышками выхватывает и фиксирует ощущения: твои прохладные пальчики ног, горячий дрожащий живот, бедра, покрывающиеся гусиной кожей, когда я невесомо провожу по ним рукой, губы, пахнущие цитрусами и орехами, теплое щекочущее шею дыхание – я словно один большой орган чувств, настроенный на единственную Вселенную – тебя. – Свет... – Ммм? – Возвращайся ко мне совсем. Замираешь в моих руках, потом сползаешь неловко, садишься на край дивана, зачем-то стыдливо натягиваешь на себя край пледа – и чего я там не видела, спрашивается? Рывком встаю, устраиваюсь рядом, собственнически притягиваю к себе – не хочу, не могу, не готова отпускать. Послушно приваливаешься голой спиной к моей груди, и от тебя моментально так тепло, что я готова зарыдать от счастья. — Послушай, заяц... Я постараюсь коротко. Понимаю, конечно, что прозвучит пафосно и киношно, но в последнее время я очень много думала о нас. Особенно когда меня во Франции прижало. Когда думаешь, что вот-вот отъедешь, начинаешь иначе смотреть на жизнь... Да ты знаешь. Не, я и раньше не переставала... никогда не переставала тебя любить. Но сейчас все совсем иначе. Блин, я так волнуюсь, будто в первый раз! Короче, — судорожно вдыхаю — воздуха катастрофически не хватает — и еще крепче прижимаю к себе. — Ты мне нужна. Всегда была нужна, а сейчас особенно. Кроме тебя, мне в этой жизни некого и нечего ждать. И я... готова на компромиссы. Не на любые условия, но на компромиссы. Хочешь, родим ребенка? Если у меня здоровья хватит, я могу попробовать. Как суррогатная мать, ТВОЕГО ребенка. С серыми глазищами и красивым профилем. А если мне не разрешат, можем найти другую маму... или усыновить. Вот прям какого захочешь. Мартемки к тебе быстро привыкнут, я уверена... Детей можно перевезти в Питер, а жить — на два города. Тут, в Москве, много всего... но это преодолимо. Можем играть совместные концерты, если хочешь... И вернуть скрипку в аранжировки «Снайперов», если будут идеи. А твоя музыка — она только твоя, сколько влезет, Светик, я не стану мешать... И обещаю, что больше никуда не уйду. Никогда. Даже если появятся новые увлечения, мы это проживем и всё. И тебе не придется, как раньше... задницу мне подтирать. Я теперь большая и даже умею готовить. Буду жарить тебе безглютеновые сырники и целовать пяточки. Соглашайся, заяц, а? Я клянусь, ты не пожалеешь. — Динь, — возишься в моих руках, разворачиваешься вполоборота, коротко целуешь в губы, а у меня так все дрожит внутри, что я почти ничего не чувствую, — это все круто, но... я не могу так сразу ответить, извини. Дай мне время, хорошо? — Ну что опять? Элла? — чувствую, как начинаю закипать. — Давай я ей денег дам. Квартиру куплю. Хочешь, вообще возьму на содержание? Ну ей же не пятнадцать лет, блин, переживет. Свет, ну ты же хочешь, я знаю. — Хочу, — не раздумывая соглашаешься, — но боюсь. Столько раз уже... — Это последний. Если не выйдет, если я проебусь — я отстану от тебя навсегда, обещаю. — Не отстанешь. — Не отстану. Молчим — каждая о своем. Я — уткнувшись носом в твое плечо, млея от запаха твоей кожи: молоко, мед, карамель, черный перец, сандал, мускатный орех, и это только первая нота. Ты — щурясь на настольную лампу, невесомо поглаживая меня по руке: вздрагиваю от каждого прикосновения, но с замиранием сердца жду нового. — Ладно, Дин, — произносишь вдруг, когда я уже и ждать перестала, — я подумаю, как это лучше сделать. Только не торопи, хорошо? — Хорошо, — пытаюсь говорить серьезно, а сама улыбаюсь, как дура, во весь рот. — Светик, подай пачку, мне срочно надо покурить. — А мне срочно надо выпить чаю. В горле пересохло. — А я бы еще вслух поорала на радостях, если честно. — Да валяй, господи. — Можно, да? ААААААААА! *** Света пытается уснуть, но выходит из рук вон плохо. Диана посадила ее на ночной — «выспишься хоть, не спорь». Провожала словно на фронт — до последнего не отпускала, а потом долго бежала за вагоном, ловко огибая толпу. И до сих пор перед глазами ее лицо — растерянная прощальная улыбка и взгляд, в котором одновременно плещется и нежность, и тоска. Кажется, ей до сих пор не верится, что все снова может случиться. Свете самой не верилось. Мало того — ей было страшно, как никогда в жизни. Пугало все: и сложный разговор с Эллой, которого не получится избежать, и туманное будущее, и то, что Динка может перегореть, а если все в очередной раз рухнет — Свете точно больше не выбраться из-под обломков. Слишком долго она себя вытаскивала в прошлый раз, слишком старательно склеивала, слишком много сил потратила, чтобы выстроить свое настоящее, и еще больше — чтобы поверить в него. Но когда рядом появлялась Диана, все осыпалось, как карточный домик. Один ее взгляд, слово, прикосновение, сообщение — и идеальная картинка из настоящего шла рябью, как на старом телевизоре, и казалось, что соединение с реальностью вот-вот пропадет. И вместо пластмассовой, но все-таки цветной жизни появится чернота, в которой придется остаться навсегда. И Света каждый раз малодушно делала вид, что ничего не происходит — и помехи исчезали, изображение вновь становилось четким, а в конце обязательно ждал хеппи-енд. Ну, если можно так назвать отсутствие смертей в финале. А сейчас... она сама не знала, зачем согласилась. Но сил противостоять нежности, которая впервые за много лет так отчаянно шарашила от Динки, не было. После Ледового, пообещала себе Света, когда поезд подъезжал к Питеру. Я сделаю все после Ледового. Если, конечно, Динка не сойдет с дистанции до.