И пусть будет так

– А я страда-страда-страдаю! – Балда вообще. Садишься напротив, такая маленькая, тоненькая, уставшая, привычно улыбчивая, родная до мельчайшей черточки – и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не отшвырнуть в сторону гитару и не сгрести тебя в объятья прямо здесь и сейчас. – Как добралась? О, привет, Ленка, – киваю материализовавшийся рядом Жуковой, – ты чего там делаешь, съемки для истории? – Привет. Не, все уже, записала только Светин выход. Нормально добрались, с двумя пересадками, и все ради вашего величества. – Да, ты мне тоже нравишься. Играем, Светик? Киваешь, растягивая губы в улыбке, одним движением прикладываешь к подбородку скрипку, делаешь пару движений смычком – настраиваешься. Но я нутром чувствую: что-то не так. – Случилось что? – одними губами, чтобы слышала только ты. Еле заметное движение головой – нет, мол, все нормально, продолжаем. Пожимаю плечами и поудобнее перехватываю гитару – на 26-м году совместной жизни я все-таки научилась вовремя заваливать ебало. Ну почти. Играем песню, вторую, третью, обсуждаем рабочие моменты, и с каждой секундой я все больше паникую. Болтаю, смеюсь, пытаюсь расшевелить – бесполезно. Мило улыбаешься в ответ – исключительно губами, потому что в глазах – только усталость. – Так, перерыв. Свалили все с языка, быстро, мне со Светой поговорить надо. Жукова, ты тоже. – Что, блядь, за тайны мадридского двора? – сопротивляется Лена, скорее по инерции – привыкла, видимо, ждать от меня исключительно дерьма. – Давай-давай, топай, не обижу я твою драгоценную Сурганову. Нехотя удаляется вслед за Лизой, и я краем уха слышу, как они на ходу переговариваются между собой – “что происходит вообще?” “сама нихрена не понимаю”. Наконец остаемся одни. Ты по-прежнему сидишь истуканом – придется самой. Подхожу, присаживаюсь на корточки, беру за руки, заглядываю в глаза. – Давай рассказывай, что случилось. Быстро. – Эля сегодня приедет. Чуть позже, потому что из дома. Я не смогла отказать, мы с ней давно договорились, что вместе пойдем... Она точно все поймет, а я… я не готова пока. Боюсь, Динь. Чувствую себя предателем. – Ну и хорошо, что поймет. Мы же не сможем вечно прятаться. Заяц, я клянусь, я соберу все свое здравомыслие, чтобы закончить эту историю достойно. – Ты? Здравомыслие? – улыбаешься, впервые за весь вечер искренне. – Слушай, полгода назад я серьезно выбирала между набить ей рожу и засунуть ее телефон на сайт эскорт-услуг. Как видишь, рожа у нее целая, а клиенты под дверью не стоят. Так что ты можешь мною гордиться, самоконтроль – мое второе имя. – Давай играть, Динка. Времени мало. – Не могу на тебя такую смотреть, – поднимаюсь, легонько касаюсь губами щеки, – сердце не на месте. – На сцене соберу себя в кучу, обещаю. – Да не в сцене дело, просто меня начинает колбасить за компанию. Не знаю, в какой конкретно момент времени мы превратились в сиамских близнецов, но мне хреново всегда, когда плохо тебе. – Все нормально, не хватало еще из-за меня концерт запороть. Начинаем, – произносишь в микрофон, и мне остается только подчиниться. Люблю, когда ты командуешь. *** – Блядь, Арбенина, что это было? Лена ловит меня за кулисами сразу же после завершения финального сета – чертов электровеник, и как только успела? – Что? – пытаюсь прикинуться шлангом, но выходит откровенно плохо: в ноздрях по-прежнему твой запах, а перед глазами – пепельный ежик волос, нежный изгиб шеи, любимые руки, по которым я смертельно скучаю каждую секунду своей жизни. – Не строй из себя дурочку, слепой не заметит. Ты хоть понимаешь, что творишь? Элла тебя сожрет, даже костей не останется. – Что, бомбила уже? – А тебе не икалось? – прищуривается Жукова. – Не икалось, но лапы уже ломит и хвост отваливается. Как думаешь, порча? – Дура ты, – вздыхает Лена и, кажется, впервые в жизни соглашается – не вслух, но сердцем. – У вас серьезно хоть? – А ты сама как думаешь? – Думаю, что убью тебя, если нет. – Придется встать в очередь, дорогая. Света где? – А хрен знает. Наверное, оправдывается перед благоверной. – Надеюсь, что нет. Увидишь – скажи, что я ее в гримерке жду, хорошо? – Господи, опять подписываюсь на какое-то дерьмо, вот прилетит же потом, к гадалке не ходи! – Ссыкло. – От ссыкла слышу. – Нытик, блядь. – Тупица. Черт, как бы Эллу отвлечь? *** Вздрагиваю от скрипа входной двери – кого там нелегкая принесла, пожрать спокойно не дадут! – Динь, это я. Твой талант держать лицо сегодня тебя подвел – сейчас по нему можно прочитать абсолютно все. Морщинки стали еще четче, у губ залегла горькая складка, под глазами – сине-желтые круги, а во взгляде – такая растерянность, что мне моментально становится не по себе. – Налей мне водички, – тяжело присаживаешься на соседний стул. – Пожалуйста. – Поговорили? – Поговорили. – Значит, все? Свобода? – Свобода, – усмехаешься, но в голосе – ни радости, ни торжества. – А кольца? – Пусть повисят пока, не будем народ баламутить. И Элла пока рядом побудет, не хочу слухов сразу после концерта. – Ладно. Не выдерживаю – преодолеваю разделяющие нас два метра вместе со стулом, сгребаю в объятья и целую, целую, целую везде, куда могу дотянуться – в губы, щеки, нос, лоб, каждую морщинку и складочку… каждую обиду и сомнение, каждую секунду, проведенную не со мной, каждое упущенное мгновение – все это отпечаталось на твоем лице, и от этого оно мне еще милее. Потому что это – мы, наша история, наше прошлое и будущее. Ты замираешь на секунду, а потом несмело обнимаешь, и легонько поглаживаешь по волосам, и жмуришься от моих поцелуев.