Поздно

      Вокруг шум и гам. Все смеются, всем весело. И тебе весело. Ты знаешь это, чёрт подери. Тебе весело. Смейся.       И рука не дрожит. Господи Иисусе, нет, она не дрожит. Тебе весело. И, да, ты контролируешь своё тело. И этот стук зубов о стакан, когда ты делаешь глоток, вовсе не от того, что ты дрожишь. Тебя толкнули. А ещё ты смеёшься. Чёрт, тебе весело. Весело же?       В уборной на втором этаже никого. Ты запираешься, выворачиваешь краны полностью. Тебя никто не должен трогать. Никто не должен видеть.       Ты долго – нет, ни капли, не смей врать себе, - отнекивался. Ты не хотел ехать, ведь у тебя рейс. Когда? Через два дня после вечеринки. Да, да, успеет выветриться, но…       Ты здесь. Ты слишком слаб, чтобы отказаться. Ты всё ещё любишь. Всё ещё не забыл прикосновения сильных, чуть шершавых рук к твоей коже. Ты не забыл всегда сухих и горячих губ, что сминали твои губы в страстном поцелуе. И ничего ещё не улеглось. И всё ещё болит и кровоточит.       Хочется разбить зеркало, лишь бы не видеть себя. Лишь бы твоё собственное отражение не усмехалось, не подтрунивало над тобой. Лишь бы себя не видеть.       Но, если почти от всего на свете можно спрятаться или убежать, то от себя ты никогда не убежишь. И ты это знаешь. И отражение тоже знает. И тебе не разбить все отражающие поверхности на планете, не иссушить все реки, океаны и озера. Тебе не избавиться от…       – От себя, – шепчешь ты, смотря в глаза своему отражению.       Ты думал. Много раз думал. И много раз выбрасывал таблетки, не раз становился на колени перед унитазом, чтобы вызвать рвоту, чтобы не успело ничего всосаться из желудка в кровь. Ты не раз откидывал лезвие и ножи, боясь того, что тебя отстранят от любимой работы за суицидальное поведение. Не раз, чёрт подери, не раз ты отпрыгивал от проезжающей мимо машины в последнюю секунду.       Но не для себя ты это делаешь. Или врёшь себе, что не для себя? Ты так и не разобрался в этом дерьме. Но одно ты решил для себя точно – ты не настолько слаб, чтобы лишать себя жизни ради какого-то мудака.       – Мудак, – усмехаешься.       Ты знаешь, что даже сейчас, позови он тебя наверх, ты пойдёшь. Раздвинешь ноги, лишь бы снова почувствовать его прикосновения; отдаваясь полностью, лишь бы на пару минут забыться, лишь бы представить, что вы снова вместе.       – Ни за что, – качаешь головой.       А отражение смотрит. И смеётся. Оно знает тебя лучше, чем ты сам. Побежишь, ещё как побежишь. Поджав хвост, как течная сучка побежишь. И он тоже это знает.       Сжав челюсти, плещешь ледяной водой себе в лицо. Ещё и ещё. Умываешься – душно. Или дурно?       Расстегиваешь пару верхних пуговиц – душно? Или стараешься для него? Глупости. Душно.       Отбрасываешь чуть отросшие волосы со лба – он любил вплетать в них пальцы, а потом сжимать в кулак, оттягивать, причинять боль.       Действительно, давно пора постричься.       Тебя окликают, когда берёшься за ручку двери:       – Всё в порядке, Рико, – улыбаешься самой искренней из фальшивых улыбок.       Смотрит внимательно, молчит. Ни слова не произносит – не верит, думает, что врёшь. Слишком хорошо разбирается в людях.       – Всё в порядке, Рико, – повторяешь с нажимом. Почти скрипишь зубами.       – Зря мы его позвали, – искренне. Она на твоей стороне.       Хотя ты знаешь – здесь нет сторон. Это жизнь, не более.       – Он трус, – почти с отвращением сплёвывает она.       – Тебе не стоит волноваться. Точно не сейчас. И, тем более, не обо мне, – на этот раз ты улыбаешься искренне. Переводишь взгляд на едва-едва округлившийся живот.       – Рё…, - глаза большие-большие. Неужели, она думала, что это незаметно?       – Я никому не скажу, – смеёшься. Она сводит брови на переносице, кажется, убить тебя готова. А ты хочешь, чтобы тебя убили. – Только, пока ещё есть время, научись готовить, иначе не повезёт малышу.       И срываешься с места. Но, всё же, туалетной бумагой по спине тебе прилетело. Смеёшься. Искренне. Ты рад за Рико. Очень рад. И тебе невероятно жаль Хьюгу.       Ты выходишь в гостиную. И ты чувствуешь его взгляд на себе. И тебе сложно, сложно, сложно.       Вздыхаешь. Улыбаешься. И встречаешься с ним взглядом. Рядом крутится Тецу и Сацуки. Странно, его жены нет?       – О, Рёта! – всё же, здесь.       – Мико? – натягиваешь улыбку. Она не виновата. Она ни в чём не виновата. И нет, тебе не хочется задушить её. Тебе хочется убить его. – Ты прекрасна, как всегда.       – Не говори ерунды, - смеётся. Она милая. И у неё большая грудь. Всё, как он любит. – Ты тоже в хорошей форме. Жаль, что из бизнеса ушёл.       – Это больше не моё. Я невероятно сильно полюбил небо, там чувствуешь себя свободнее. Тебе никто не говорит, как встать и как улыбнуться. А ещё тебе не нужно вечно считать калории и следить за фигурой.       – Но ты так резко ушёл, – она смотрит в глаза. Догадывается? Плевать. – Нам тебя не хватает, – улыбается, чуть обнимая тебя. Вы были друзьями. Хорошими друзьями, пока ты не застал её, скачущую на члене твоего парня. – А по поводу фигуры можешь не волноваться – ты в идеальной форме.       – Не смейся, – берёшь бокал из рук подошедшего Тайги. – Я не влажу ни в одни свои старые вещи.       – Ты не влезаешь, – усмехается в бокал Тайга, смотря тебе в глаза. Он хочет… Чего он хочет?       – Потому что подрос, Рёта. А не потому что потолстел.       И в его глазах вопрос – всё ли в порядке? Может, убрать её? Ещё выпьешь?       Вы никогда не были близки. Да и не общались особо. Просто так вышло, что ситуации похожие. До жути разные, но оттого и похожие. Это странно, но так бывает.       Переводишь взгляд на Куроко. На его безымянном пальце кольцо. И ты вместе с Тайгой танцевал на их с Сацуки свадьбе. Вместе с Кагами говорил тосты за здоровье молодых. Вместе с Тайгой радовался за молодых, ведь они достойны счастья.       А потом вы проснулись в одной кровати. Но нет, ничего не было. Вы просто заснули рядом за полуночными разговорами. И до этой ночи, до этой пары часов, проведённых за полупьяным разговором, вы даже не догадывались о том, что одной крови – голубой. Усмехаешься.       – Я того же мнения, - улыбается Мико. – Дайки, подойди уже сюда и поздоровайся с друзьями.       Выдох. Пальцы на локте, чуть приподнятые брови. Качаешь головой – всё в порядке.       В порядке же? Ты выдержишь.       – Тайга, – Дайки хлопает его по плечу. – Рёта, – обнимает.       Чуть сильнее, чем обнимают простых друзей. Чуть дольше, чем обнимают старых знакомых. И руки… Чёртовы руки. Чуть ниже, чем…       – Как дела? – ты и сам понимаешь, насколько глупо это прозвучало. – Точнее, что нового на работе? Преуспел?       - Да, он такой молодец! Недавно ему дали повышение…       Ты переводишь взгляд на эту идиотку. И так хочется, чёрт, так хочется задушить её. Ты спросил не у неё. Ты не хочешь слушать её голос. И он может сам ответить, чёрт возьми.       Но ты молчишь. И улыбаешься. И смотришь, смотришь, смотришь. На выглаженную и сверкающую чистотой рубашку – Мико. На идеально подобранные в тон брюки и ботинки – Мико. На дорогущие часы, которые лишь подчеркивают мужественность и уверенность в себе – снова чёртова Мико.       Смотришь в глаза. Синие, чуть прищуренные глаза. Улыбаешься. У тебя хватит сил, чтобы улыбнуться.       Взгляд скользит на кольцо на пальце. Вроде бы, уже давно женаты, а так же больно, словно не три года прошло, а три часа.       – А что нового у тебя? – до мурашек. Голос глубокий, с небольшой хрипотцой. Когда-то он доводил тебя до оргазма, а теперь… Лучше не думать о том, что теперь.       – У нас, у пилотов, нет ничего нового, – отмахиваешься.       – Ты врешь, – Тайга щурит глаза. Смотрит на тебя. Стоит так, чтобы прикрыть от Аомине. И ты скажешь ему спасибо, обязательно скажешь.       – А ты многое знаешь о его жизни, я смотрю? – синие глаза опасно прищурились, а брови взлетели вверх.       – Нет, - смеясь, Кагами отпивает из бокала. – Просто слышал где-то. Или читал, не помню. Тебя ведь недавно допустили до перелётов между странами, не так ли? Раньше ты летал только по Японии, сейчас, если информация не врёт, уже посетил Америку и Англию?       – Не врёт, – улыбаешься. Ты обязательно скажешь спасибо.       Аомине хотел сказать что-то ещё, но именинник заговорил. А затем как-то не сложилось у вас быть где-то рядом, чтобы поговорить. Да и не горишь ты желанием…       Не горишь же?       К концу вечеринки, когда пьяный Такао полез на стол, чтобы устроить грязные танцы, ты снова сбегаешь наверх.       Но на этот раз не успеваешь запереть двери. И тебя буквально вталкивают в уборную, чтобы затем запереть двери.       Ты чувствуешь, насколько уверен и силён человек, вжимающий тебя в себя. Ты знаешь, кто это. И нужно оттолкнуть, нужно, нужно, нужно…       Язык глубоко во рту. Играет с твоим языком, подчиняет. Исследует. Руки, сильные и крепкие, не дают отстраниться. Подчиняют, прижимают к кровати. И язык, чёрт, проворный язык уже играет с соском.       Ниже. Мокрая дорожка. Укус. Медленное движение языка, чтобы зализать отметину. Чёрт, снова будут орать фотографы и гримёры, но так плевать. Плевать…       Оттолкнуть. Это было. Было и осталось в прошлом. Вас нет. И ты не позволишь больше подчинить себя. Вы оба выросли, и теперь ты готов постоять за себя.       – Отвали, - всё же отталкиваешь. – У тебя жена внизу.       – Раньше тебя это не смущало, – и снова тебя вжимают в себя, насильно целуя.       Жарко. Где-то, буквально за стеной, Мико то ли доготавливает что-то, то ли стол накрывает.       Но это так далеко, чёрт, как это далеко.       Особенно, когда руки на шее сильные. Сжимают, вдохнуть не дают. Движения бедер быстрые, не плавные ничуть – завтра будет больно ходить и сидеть. Дыхание – горячее и быстрое, сорванное.       Ещё немного, ещё чуть-чуть. И стон проглоченный. Нельзя, нельзя, нельзя. Мико рядом.       И ноги дрожат, и тело. И ты хочешь к нему, как же хочешь. Но он лишь целует напоследок, быстро заправляется и уходит к ней. А тебе нужно привести в порядок себя, собрать по осколкам. И улыбаться, смотря на то, как счастливы они в квартире вашей. Тебя попросили съехать.       Вчера.       Прощальный ужин. В благодарность.       – Теперь смущает, – снова отталкиваешь. В глаза смотришь. Синие-синие. Утонуть бы в них.       – Ты всё так же любишь меня, – самоуверенность так и прёт. И стереть бы с лица её, выкрикнуть, что неправда. Не любит.       Но не любит ли?       – А ты всё так же самоуверен? Неужели ты думаешь, что я страдаю по тебе до сих пор? Оглянись, ты – не единственный мужчина в стране.       – Но единственный, кто доводил тебя до криков в постели, – и улыбается, словно Дьявол.       И да, этот Дьявол прав. Чертовски прав.       Тело дугой. Лишь бы прижаться теснее. Лишь бы почувствовать глубже. Закусить руку, чтобы не кричать, чтобы не пугать соседей.       Прижимать к себе ближе, руками проводя по мышцам спины. Оставить бы на ней свои метки, расчертить бы её к чертям собачьим, но нельзя. Нельзя. Нель…       – Ах, – насадиться бы сильнее, глубже, больше. Но дальше некуда. И так полностью в тебе.       А тебе всё мало. Чертовски мало. Ещё.       – Не на одном сексе жизнь строится, Аомине, – качаешь головой, скрещивая руки на груди. – Мне нужно в туалет, выйди.       – Мне не хватает тебя.       И всё, что строил, к чертям летит. От одного голоса, одного взгляда и этих слов. И хочется, чёрт, хочется снова обнять, прижаться, поцеловать.       Запустить руки под дурацкую рубашку, расстегнуть ремень, встать на колени и довести до крика. Хочется почувствовать, как руки сильные сжимают волосы в кулак. И поцелуй до искр из глаз тоже хочется.       Хочется.       - Иди к Мико. Она замечательная девушка. Ты не должен ей изменять, – ты ценишь себя. Ты не будешь соглашаться, чтобы потом снова три года собирать себя в единое целое.       – Ты меня слышишь вообще? – Дайки злится.       – А ты меня? Между нами всё кончено. И я не раз тебе об этом говорил, но ты находил меня. И, да, мы с тобой трахались, – сжимаешь кулаки. – Но этого больше не повторится. Ты не должен обманывать её.       Смотрите в глаза друг другу. Ты довёл его, да. Ты, кажется, довёл его. Как в тот раз, снова.       Ты всё ещё не веришь. Не веришь в то, что Дайки мог тебя ударить. Но кровь, что бежит из лопнувшей губы тому доказательство.       И ты смотришь на него. А он – на тебя. Он злится. А ты? А ты смеёшься.       – Ты болен. Господи, иди, лечись!       – Закрой свой чёртов рот, - и тебя за горло прижимают к стенке. И душат. Пугаешься, но не сильно. Он не настолько смел, чтобы убить тебя. А его бесит. Бесит, что ты не боишься.       – Мико… Иди к ней, – хрипишь и смотришь с ненавистью, с отвращением.       – Не тебе решать, кого мне трахать, – усмехается, отпускает. – То, что я ебу тебя, не даёт тебе никаких прав считать меня своим парнем. Секс с тобой неплох, но я буду встречаться с девушками, как бы ты того не хотел. Я люблю девушек, люблю их хрупкие и нежные тела, красивую грудь. А ты… Мне просто удобно иметь тебя. Да и ты не против.       – Просто признайся, что ты – кобель, думающий хуем!       Смеёшься даже тогда, когда Дайки бьёт тебя в живот. И после, когда пинает ногами, тоже смеёшься.       Смеёшься, чтобы слёзы скрыть.       – Но ты всё так же…, – ты не даёшь ему договорить. – Нет, не так же. Я больше не твоя подстилка. Хочешь – ищи мальчика на стороне. Я больше не принадлежу тебе, – качаешь головой.       – Если я брошу… Брошу Мико. Ты вернёшься ко мне?       Тишина. Ты смотришь на него во все глаза. Он стоит перед тобой, смотрит в пол. Губы дрожат, руки сжал в кулаки. Родной.       Поднимает голову, ведь ты всё ещё молчишь. И хочешь, хочешь сказать «да». Но молчишь. Нельзя.       В одно мгновенье он снова оказывается рядом с тобой. Руки за талию прижимают, аккуратно, словно сломать боятся. Губы целуют лицо – нежно и невесомо. И разве Дайки умел так?       И сломать словно боясь, прижимает осторожно. И целует, проникая в рот языком, ведь ты… Ты сдаёшься, отвечаешь, прижимаешь к себе, обхватывая за шею руками.       И вдыхаешь запах. Родной и чужой одновременно. Запах тела, едва уловимый терпкий запах пота – нереально жарко, - это такое родное. Что нельзя изменить.       А парфюм – совершенно отвратительный, древесный, ничуть не подходит ему. Запах домашней еды, приготовленной Мико. И запах Мико. На нём её духи.       Отвратительно. Тебе противно. Тебя тошнит.       – Смени духи. Это не твоё, от тебя воняет, – отталкиваешь и смотришь в глаза. В голове бардак – хочется остаться и сбежать одновременно.       – Это Мико выб…, – осекается, смотрит на тебя.       Усмехаешься, кривишься. Нельзя. Ты больше не можешь довериться ему. Нельзя. Он снова сломает тебя. Сломает всю ту оболочку, в которую ты смог себя запихнуть. И бросит.       Ты смотришь в глаза – он не уйдёт от Мико. Блефует. Он зависит от общественного мнения. Для продвижения по карьерной лестнице ему нужна репутация идеального семьянина. Ты даже не удивишься, если Мико скоро забеременеет и родит. Если уже не забеременела.       – Нет, Дайки. Всё кончено, – отворачиваешься и выворачиваешь кран с ледяной водой.       Смотришь в свое отражение – оно удивлено. Выкуси. Аомине больше не одержит надо мной верх. Я не так слаб.       – Я её брошу, Рёта! И мы сможем как раньше…       – Трахаться? – злишься и поворачиваешься, чтобы смотреть ему в глаза. – Ведь именно для этого я был тебе нужен. И не смей врать мне, что ты просто наговорил глупостей. Я больше не дам тебе одержать верх надо мной, Дайки. Ты меня не любишь и не любил никогда.       Ты прикрываешь глаза – было больно. Как же больно было терпеть его измены, обзывательства, оскорбления. И больно было, когда он кости ломал. И губы разбивал. И прикрывать его тоже было больно. И прощать.       Ты видишь, что он хочет сказать что-то ещё, но в двери стучат.       – Рёта, всё в порядке? – Тайга.       Ты облегчённо вздыхаешь, что не укрывается от глаз Дайки.       Ты его боишься. Чёрт. Ты его всё ещё боишься.       – Теперь он трахает тебя? Нашли друг друга? Два неудачника, – усмехается. – Два голубых неудачника.       - И это говорит мне человек, сходящий с ума по телу, которое теперь не принадлежит ему? По мужскому телу, - ты не отрицаешь и не подтверждаешь суждения об интимной связи с Кагами.       Пусть думает, что ему захочется.       Ты выходишь. И смотришь в глаза Тайге. И он понимает, всё понимает. Уводит тебя вниз.       Вечеринка продолжается. Вы ещё несколько раз пересекаетесь взглядом с Аомине. Ещё несколько раз остаётесь наедине.       Но он больше не лезет. Понял? Отступил? Шут его знает.       И прощаетесь. Тепло. Он снова обнимает. Чуть дольше, чем следовало бы. И смотрит так… И ты понимаешь – любит. Не обладать хочет, не трахать, не использовать и не ломать. Любит.       И он понял это. Возможно, сегодня. Возможно – недавно. Быть может, ещё до Мико. Но понял.       И хочется руку протянуть, коснуться. И смотреть, всю жизнь смотреть в глаза эти синие-синие. И ты готов. Ещё пара секунд, прикосновение, улыбка… И ты снова отдашься ему.       – Не стоит, - шёпот на ухо.       Поднимаешь взгляд – Тайга. Улыбается улыбкой своей дурашливой. Старается дурачком показаться, смеётся. А смотрит так, что до мурашек. Пронзительно, предупреждающе, остерегающе.       Переводишь взгляд на Дайки – рядом Мико. Он улыбается ей и обнимает её.       И смотрит на тебя в последний раз на этот вечер. И ты смотришь на него.       И оба, чёрт, оба понимаете – любите друг друга. Всё ещё.       Но нельзя, нельзя, нельзя. У него – статус, карьера, будущее. Жена, в конце-то концов.       И эту ночь вы снова проводите с Кагами. Вы даже не целуетесь, просто разговариваете. Ты всё ещё не знаешь, как жить дальше – просто не умеешь. Ты не умеешь собираться с силами и не расклеиваться после встречи с Дайки, как может это сделать Тайга.       И рассвет вы встречаете вместе. Ты улыбаешься:       – Когда ты в небе, когда летишь, это невероятно красиво. Гораздо красивее, чем здесь. На земле.       – Огонь тоже красив по-своему. Он может не только уничтожать и сжигать, он может согревать и спасать, – кивает Кагами.       И ты смотришь на него. Долго. Два неудачника? Действительно.       И в голове мелькает мысль – а почему бы и нет? Раз вы остались одиноки, раз вам обоим не повезло, раз вы понимаете друг друга, так почему бы и не попробовать? Уж вы точно не будете ранить друг друга так, как это делают ваши «любви».       – Я знаю, о чём ты думаешь, – улыбается Тайга.       Он красивый. И сильный. Чем-то похож на Дайки… Дайки.       – О чём? – приподнимаешь брови.       – О том, почему бы нам не попробовать сойтись, не так ли? – смотрит в глаза. Внимательно. Пронзительно.       – Да, - чуть краснеешь от собственных мыслей, озвученных Тайгой.       – Позже. Когда ты перестанешь думать о Дайки и сравнивать меня с ним. Когда тебя немного отпустит, когда твоими мыслями будут управлять не эмоции. Когда ты здраво оценишь возможность наших отношений, трезво. Только тогда я буду готов подумать над этим. А сейчас, – Тайга чуть улыбается, – тебе пора спать.       – Останешься? – тебе просто нужен кто-то рядом.       – Конечно.       И вы не трахаетесь, не целуетесь. Вы просто спите. Не в одиночестве, а с кем-то, чувствуя тепло тела рядом. Поддержку.       И Кагами прав. Во всём прав. Ты всё ещё любишь Дайки. И начинать отношения с Кагами – высшей степени абсурд. Желание показать, что не один, что не неудачник. Что тебя тоже любят.       Но тебя любят. И ты знаешь об этом. Любят. И ты любишь. Но слишком поздно. И вам не быть вместе. Никогда. Почему? Потому что так нужно. Так правильно. Так суждено.