Rude Boy's

***

Евстигнеев сумку и куртку кидает на парту, падает на скамью и заваливается на плоскую поверхность грудью, обнимает свои вещи руками, утыкаясь в них лбом. Спать хочется сильнее чем жить, а ещё раздражает гомон, поднятый младшими классами, в чьём крыле сегодня вдруг решили устроить первый урок. Наверное, дело в том, что в их половине корпуса окна стеклят, но это никак не способствует уменьшению раздражения. Ваню выводит из себя все: низкие парты, неудобные, слишком маленькие стулья, не особо приятные голоса девчонок, которые опять обсуждают последние сплетни и особенно неприятно хихикают. Одноклассники постепенно начинают заполнять кабинет, заходят небольшими компаниями, парами и по одному, переговариваются, здороваются. Ваню несколько раз тычут в плечо, тормошат, что-то спрашивают, некоторые особо бессмертные тянут руку, чтобы поприветствовать, но он игнорирует, а самым активным лениво показывает оттопыренные средние пальцы, неохотно отпуская импровизированную подушку. Оторвать лицо приходится тогда, когда голос девичий окликает, а тонкие пальцы проходятся по и без того растрепанным волосам. Женечка. — Ты не спал что ли? Хуже трупа выглядишь. И что за тупая отмазка в воскресение была? — девушка сразу засыпает вопросами, а ещё пытается выглядеть строгой и участливой единовременно, что ей даже вполне удаётся. Если школа — второй дом, то Муродшоева — лучшая мама на свете, — Расскажи мне всё и будь честен, как говорил бы, принеси я в класс Библию! — восклицает наигранно заунывным голосом, а парень отмахивается, показывая, что оценить юмор в столь ранний час совершенно не в состоянии. — Я, помнишь, пиздюлей вставил Славе? — Евстигнеев замолкает на мгновение, взгляд поднимает, наблюдая как лицо подруги приобретает крайне осуждающий вид, — Прекращай! Ты же знаешь, что он заслужил. Но дело не в этом. Мне директор дал в наказание кураторство над слепым парнем. Ходить к нему, помогать, развлекать его скучные слепые будни… — О! Молодой что ли? — Женя явно оживляется, обходит его парту, плюхается рядом, потеснив бёдрами от края, вынуждает принять менее расслаблено-растёкшееся положение. — Нет. Скучный и старый. Наказание, говорю же, — резковато отвечает Ваня и сам не может понять, зачем солгал сейчас. От чего-то совсем не хочется, чтобы кто-то ещё знал о Мироне Яновиче, обсуждал этого человека, задавал вопросы. Это кажется ненужным и лишним, слишком личным и Евстигнеев ощущает, как потеют ладони, торопливо обтирает их о джинсы, стараясь сделать это незаметно для подруги и отводит взгляд. — Но ты же сказал «парень», — упрямится Женя, но быстро теряет интерес, позволяя выдохнуть, — И долго тебе страдать, страдалец? Ваня не успевает ответить. Его спасает звонок, оповещающий о начале занятия, а ещё — влетевший в класс учитель: взмыленный, будто собиравшийся второпях и явно недовольный. Дети встают как по команде, но Евстигнееву уж очень не хочется отрываться от нагретого места. Да и сил на это просто нет, поэтому он лишь удобнее устраивается за партой, закрывает глаза и погружается в транс. Если бы в конце урока было принято решение провести тест для учеников, на проверку тех знаний, которые они усвоили за эти сорок минут, пожалуй, Ваня бы его провалил. В этом не было ничего особо удивительного, но обычно он хотя бы пытался создать видимость заинтересованности, как и все в классе, исключая пару уникумов, которые или реально любят учиться, или просто тянут на красный диплом. Сейчас же Евстигнеев и вовсе не настроен на занятия, не готов усваивать новую информацию, слишком глубоко погрузившись в собственные мысли. Он ведь так и не спросил о том, когда надо приходить в следующий раз. А ещё, парень уверен в этом, наверное, жутко обидел Мирона, потому что, когда тот рассказал о причинах своей слепоты, Ваня просто сбежал, отговорившись поздним временем, хоть на часах и было всего-то пять вечера. Стыдно. И как минимум некрасиво. Он тогда не нашёл подходящих слов, а «сожалею» и «мне очень жаль» показались настолько откровенно циничными, что тошнотной накрыло даже его самого. Ваня бы не удивился, если бы Мирон его выставил сам, сочтя недалёким или совсем незаинтересованным в происходящем. Идти к мужчине без предупреждения даже в голову не приходит, но других вариантов у Евстигнеева нет и он занимается самокопанием, обвиняя себя в том, что не умеет думать головой совершенно, а от того вечно приходится расхлёбывать последствия. Очень хочется немного отмотать время назад, чтобы поменять все, чтобы не показаться Мирону совсем уж идиотом, чтобы все же постараться чуть сильнее и найти правильные и нужные слова, но машины времени у Вани, увы, нет, да и чуда никакого произойти не может. Урок проходит довольно быстро, под монотонное чтение лекции по истории парень благополучно засыпает, а просыпается в конце из-за очень громкой трели звонка, выползает из кабинета самым последним и потирает сонные, красные глаза. На перемене, придя в себя и более или менее проснувшись, ненавязчиво спрашивает у Жени о том, как можно найти номер телефона человека, о котором знаешь только фамилию, имя, отчество и адрес. Нет, это, конечно, просто, но лишь тогда, когда имеешь в друзьях ментов, а таких в кругах общения Вани не водилось. Прозорливая подруга легко сопоставляет вопрос и то, о чем они говорили ранее, к счастью не насмехается, а вполне серьёзно советует спросить у директора, дескать, у того точно должна быть контактная база тех, кого он выделяет под опеку своим ученикам. Ваня готов расцеловать Женечку. Готов смеяться от радости того, что выход всё же найден, но лишь довольно сдержанно обнимает свою спасительницу, просит предупредить учителя, если он — Ваня — опоздает, спрыгивает с подоконника, на котором сидел всю эту перемену и сбегает в сторону кабинета директора, от чего-то уверенный в том, что, с получением номера чужого мобильного, проблема решится сама собой. Ваня спускается на второй этаж, старается уворачиваться от носящихся сломя голову младшеклассников и не сталкиваться с кем-то из них, собьют же и не заметят. По дороге натыкается на пару знакомых, но в диалоги не вступает, отделывается лишь дежурными рукопожатиями, парочкой брошенных через плечо «пересечемся» и спешит дальше, говорить не хочется, а в голове крутится лишь одна мысль — позвонить Мирону. В большом коридоре, где всегда полно народа, на одном из подоконников замечает Славу и самодовольно усмехается. Нос у Карелина залеплен пластырем, а под незначительной тонкой полоской телесного цвета, виднеется иссиня-красное пятно. Словно кто-то решил приклеить кусочек карты звездного неба из учебника астрономии прямо ему на лицо. Синяк здоровенный, еще наверное и болит жутко. Эта мысль заставляет Евстигнеева отвлечься от первоначальной цели и даже затормозить на пару секунд, но лишь для того чтобы встретиться с обидчиком взглядом, а после, наконец, повернуть за угол в сторону нужного кабинета. И вот Ваня опять у триста четвертого, но в этот раз по своей воле, стучит осторожно, будто боится, а сам понимает, что внутрь заходить у него нет никакого желания. Сразу же чувство вины накатывает, обдает неприятным жаром, но стоит Евстигнееву вспомнить зачем он здесь, как практически в ту же секунду за пластиковую ручку берется, дверь открывает и внутрь заходит. — Здравствуйте, можно? — произносит Ваня довольно тихо, просачиваясь внутрь и закрывая за собой дверь. Кабинет с момента его последнего визита сюда никак не изменился, лишь стал более душным, возможно это связано с тем, что только сегодня в школе включили отопление, а может быть Ване все это кажется. Чувство вины не проходит, и парень даже хочет глаза потупить, но вместо этого одергивает рукава на этот раз однотонной толстовки, опять скрывая татуировку, лишь бы глаза не мозолила, встречается с недоумевающим взглядом мужчины и ближе подходит, начиная говорить. — Дмитрий Владимирович, Вы мне дали адрес Мирона Яновича, помните? Я… Евстигнеев договорить не успевает, ведь его почти сразу же перебивает холодный мужской голос. — Ты что-то опять натворил? — спрашивает мужчина и хмурится, по одному его виду можно понять, насколько он серьезен. Ваня встречается с директором взглядом, сглатывает как-то нервно и головой мотает отрицательно. Оправдания застревают где-то в глотке и произнести их кажется невозможным, слова не складываются в нормальные предложения и Евстигнеев губы поджимает. А что если Мирон уже позвонил? Пожаловался на него — Ваню — за опоздание? Или за некачественную работу? А может и вовсе счел подростка грубым и бестактным и видеть его больше в принципе не хочет? — Нет, — пищит Ваня тихо и будто в подтверждение своих слов снова мотает головой. — Нет-нет, что Вы! Все хорошо, я вот вчера окна мыть помогал и вообще убираться, все правда замечательно. Дмитрий Владимирович смотрит на него еще несколько мгновений, а после снова утыкается в бумаги, раскладывая какие-то документы по прозрачным шуршащим файлам. — Тогда я тебя слушаю. Евстигнеев почти сразу же выдыхает, успокаивается, хотя сердце в груди бьется просто с невероятной скоростью и кажется, что вообще собирается свалить подальше от столь мнительного и много думающего хозяина. Парень подходит еще ближе, оказываясь в опасной близости от директорского стола, отсюда можно даже разглядеть, что написано в этих многочисленных документах. В основном это приказы. — Понимаете, я вчера был у Мирона Яновича и как-то за уборкой забыл спросить у него, когда же все-таки приходить, — начинает Ваня и чувствует, как уши немного краснеют. Отчасти же вранье это, но он продолжает, — А приходить без приглашения как-то некультурно, наверное. Мне бы номер телефона. Домашний там или может сотовый. Директор еще несколько секунд молчит, вчитываясь в очередной документ, а после снова на Ваню смотрит, на этот раз скорее оценивающе, нежели серьезно. — Номер, говоришь, — будто переспрашивает он, а после открывает один из первых ящиков в столе, какое-то время роется там, видимо ища папку с контактными данными подопечных школы, найдя, несколько секунд страницы листает, бегло просматривая списки. — Вот, — наконец произносит директор, берет ручку и небольшой листочек, идентичный тому, на котором пару дней назад он писал имя и адрес нового Ваниного знакомого, но в этот раз быстро выводит аккуратные цифры и отдает листок Евстигнееву. — Держи. Не потеряй. И по пустякам не звони. Ваня от радости чуть не светится, бумажку забирает, бросает что-то похожее на «большое спасибо» и пулей вылетает из кабинета. Ровно с хлопком закрывающейся двери слышится громкая трель звонка и пронзительные крики младшеклассников, которые разбегаются по своим кабинетам. Евстигнеев же ждет несколько секунд, пока в коридорах не останется никого, а после решает прогуляться до школьной библиотеки, которая обычно пустует, и позвонить в тишине и спокойствии около нее. Подняться на третий этаж не стоит больших усилий, Ваня даже не замечает, как оказывается в нужном месте, потому что все его мысли заняты тем, что же стоит сказать. Извиниться? Сделать вид, будто ничего не было? Или же просто спросить то, о чем хотел? Евстигнеев решает действовать по ситуации, забивает одиннадцатизначный номер в свою телефонную книжку, подписывая его лаконичным «Мирон», а после звонит, пересиливая собственное внутреннее волнение. Ваня в гудки выслушивается, растеряв весь запал и всю уверенность, с которой минутами ранее втирал директору о том, что всё совершенно точно в норме. Сейчас, ожидая, пока Мирон поднимет трубку, Евстигнеев уже не может сказать на все сто, что не нуждается в помощи или хотя бы совете. Не от директора, конечно, Боже упаси, но хотя бы от кого-то, кому доверяет в достаточной мере. Но Женя на уроке, а в трубке вдруг раздаётся характерный треск и сухой голос, владелец которого не может остаться неузнанным. — Слушаю. — Это Ваня, — пищит в трубку внезапно сорвавшимся голосом, видимо сказывается тревога. Парню приходится прокашляться, чтобы чётче повторить, надеясь, что не придётся пояснять мужчине свою личность, но тот, кажется, узнаёт, потому что на том конце провода раздаётся какой-то обречённый вздох, и Фёдоров, видимо, справляясь с собой, здоровается чуть теплее. — Добрый день. Чем обязан? — Я, наверное, совсем вчера забыл узнать то, когда Вы меня теперь… То есть, я хотел сказать, когда мне теперь приходить? — проговаривает, торопливо меняя формулировку так, чтобы было ясно, что сам хочет этой встречи, — Я могу когда-угодно. Знаете, я тут подумал, раз мы делаем уборку, может стоит… — но договорить не удаётся, потому что Мирон вдруг перебивает, обрубает на словах, звучит так холодно и сухо, как не звучал даже на первом приветствии. — Не нужно, Иван. Я отлично справляюсь, как Вы могли заметить. Если Вам нужно зайти ко мне, чтобы Ваш школьный куратор не возмущался, то жду в воскресение. Время уточню ближе к назначенному дню. Ответить ничего не удаётся. Ваня давится своими же словами, теряется от чужих интонаций и этого обращения на «Вы», но обусловленного явно не уважением. Чем, понять не выходит, а на том конце провода уже обрывают звонок. Евстигнеев ещё пару секунд тупо слушает гудки, пытаясь заставить себя осознать, что этот разговор он сам себе не придумал, а гудки от того, что собеседник по-детски бросил трубку, а не от того, что ещё не отвечал. Глупо как-то получается. Нехорошо. До воскресенья ещё долго, а в голову с неприятным холодком мысли закрадываются о том, что Мирон от его помощи откажется. Найдёт лазейку. Или не станет, решив не подставлять, но явно будет пресекать попытки разузнать больше, разговорить себя. После такого диалога Ваня на урок тащится еще более неохотно. Заходит молча, благодарно кивает подруге за то, что предупредила учителя, который тоже ведёт себя вполне по-человечески: предпочитает продолжить урок, а не устраивать разборки с нарушителем дисциплины. Вытянуть себя из омута переживаний и сомнений, в который внезапно падает и чертовски боится в нем же захлебнуться, удаётся только к последнему уроку, когда товарищи, учителя и даже верная Женечка сдаются получить реакцию от парня хоть на какой-то внешний раздражитель и как-то постепенно оставляют его в покое. Евстигнеев не может понять, как поступить теперь, чтобы вернуть расположение Мирона Яновича, который после вчерашних откровений должен был и вовсе стать по-товарищески «просто Мироном», но, из-за Ваниной явной деревянности в вопросах такого личного характера, требующих, наверное, сочувствия и участия, отдалился настолько, что теперь даже видеть не хочет. На последнем уроке парень, готовый уже об парту головой биться от полнейшей безвыходности сложившейся ситуации или идти и на коленях просить простить себя, ощущая такой груз вины, что, кажется, если встанет, колени подломятся, вдруг принимает решение не ждать выходных. Да, просто не ждать, а взять и завалиться к мужчине без предупреждения. И тут уж два варианта: смогут нормально поговорить или его — Ваню — выставят за порог и больше уже не позовут. И Евстигнеев сбегает. Просто незаметно собирает ручки, тетрадь и учебник в рюкзак, поднимает руку, отпрашиваясь в уборную, намереваясь уйти сразу, но план оказывается неудачным, потому что учитель глазами провожает до двери, и взять с собой свои вещи не представляется возможным. Тогда Ваня выжидает пару минут, а потом заходит назад с выражением нестерпимой муки на лице, надломленным голосом сообщая, что прихватило желудок, да так, что завтрак весь оказался снаружи. И это срабатывает: сердобольный преподаватель химии предлагает даже позвонить родителям парня, чтобы те забрали его, но Евстигнеев вдохновенно врёт о том, как не хочет волновать маму, как сильно она будет расстраиваться, если узнает, что его прихватила хворь и что до дома ему добираться каких-то пять минут. Уже на улице поплотнее запахивает куртку и устремляется в ближайший магазинчик, в котором покупал сигареты, пока не исполнилось восемнадцать. Денег нет. Нет настолько, что Ване приходится перетряхивать вещи и карманы выворачивать, чтобы наскрести хоть сколько-то мелочи и купить развесного печенья. Печенье кажется вполне привлекательным, а Евстигнеев, подбадривает себя, мол с дарами уж точно никто его сразу в шею не погонит, отдает все свои сбережения пухленькой и не очень молодой кассирше, осознавая, что на электричку у него денег вообще не осталось Через каких-то двадцать минут Ваня уже благополучно прячется от контролёра, нахлобучивает шапку, выуженную из рюкзака, на глаза, натягивает ещё и капюшон, старательно притворяясь крепко уснувшим даже тогда, когда его пару раз тормошат за плечо. Везёт. Доезжает без происшествий и даже думать не хочет о том, как будет добираться назад, ведь денег в карманах несомненно не прибавится. Сейчас размышляет о том, как объясняться за своё поведение. Отгоняя мысли о том, чтобы наврать что-нибудь, Ваня по лестнице взлетает подъездной и, не давая себе передумать, звонит в дверь. А потом ещё и стучит кулаком. И пинает её. Для верности. Шаги раздаются не сразу. Евстигнеев успевает придумать себе, как вести себя, когда Мирон распахнёт дверь, но незрячий хозяин квартиры, не имея возможности посмотреть в глазок, негромко и чётко подаёт голос. — Кто? — и никаких тебе, «Ваня?» или «кто там?», никакой внезапно распахиваемой двери, никаких удивительных угадываний. Короткий вопрос, внезапно ставящий в тупик. — Я! — как можно наглее произносит парень, но чёртов голос снова даёт нервного петуха и за дверью, Евстигнеев уверен, насмешливо фыркают, узнают, хоть и продолжают говорить прохладно. — Кто «я»? Никого не жду сегодня, — Мирон, кажется, издевается, но парню не до смеха, он очень боится, что уверенность испарится и тогда его хватит только на то, чтобы сбежать отсюда, отсиживаться где-нибудь на детской площадке, поедая купленное печенье и ругая себя за трусость. — Мирон Янович, я — Ваня Евстигнеев. Откройте, а, — просит обижено, очень надеясь, что мужчина всё же сжалится и не скажет валить, раз не звали. И ему снова везёт. Слышится вздох, а потом — щелчки замков и задвижек. Когда хозяин квартиры открывает дверь, Евстигнеев уже готов. Он тянет её на себя сильнее, открывая себе путь в квартиру, наглея, храбрясь, шагая в образовавшийся проём со всей подростковой бесшабашной решимостью: всё или ничего. — Я купил печенье. Вы просто никакого права не имеете меня выгонять, раз я принёс печенье! — он это внезапно почти выкрикивает и, мгновенно устыдившись, понижая голос, уточняет, — Я надеюсь, что не имеете. Такого закона, конечно же, нет. Пожалуйста? — и пихает в чужие тонкие пальцы кулёк, переминаясь с ноги на ногу, не решаясь действительно оккупировать чужую квартиру, в которую и без того проник без прямого приглашения. Мирон молчит, только как-то неестественно крепко прижимает к себе чёртово печенье, а непрошенный гость думает, что сейчас это кондитерское чудо полетит прямо в него. Даже голову опускает, защищая лицо. Ну, и пряча глаза, хоть осуждающим взглядом тут и не наградят. Просто стыдно за себя. А мужчина вдруг отмирает, немного отодвигается, отступая в темноту коридора, опускает напряжённые до этого плечи. — Ну, раз уж ты сюда аж со своей едой, а не мою есть пришёл, то, пожалуй…