Rude Boy's

***

Уже сидя на кухне, на краешке потрепанного жизнью стула, Ваня старается лишний раз не двигаться. Растерявший всю свою уверенность, но ещё не готовый сдаваться, он исподтишка следит за расположившимся напротив хозяином квартиры, который, кажется, даже лишенный зрения, всё равно знает наверняка и о том, что Евстигнеев, мучимый совестью, ютится в не самой удобной позе, нервничает и слов подобрать не может. Да, Мирон явно всё знает заранее и лучше всех, но совершенно точно не собирается парню помогать. Молчит, сложив руки на груди и расправив плечи, только Ваня-то видит, что эти самые плечи как-то неестественно напряжены и губы сомкнуты до белизны. Ощущение такое, будто Фёдоров даже под пытками первым не заговорит, хоть в квартиру (даже к столу) и пропустил. Евстигнеев выжидает ровно три минуты. Он слышит, как в ванной капает дурацкий кран, и считает: раз, два, три… И так — до ста восьмидесяти. А потом решает, что кто-то должен быть первым. А потому со стула поднимается резко, протащив его ножками по полу с отвратительным грохотом и скрипом. Мирон ожидаемо морщится, вздрагивает немного, и это даёт новый заряд решительности, распаляет так, что сердце заходиться начинает. Ване даже кажется, что он слышит, как кровь шумит в ушах от внезапно скакнувшего вверх давления. — Мирон Янович, я… — начинает Ваня, но тут же осекается. «Я» здесь точно, на все сто процентов лишнее, внутри все бушует, эмоции накатывают волнами, то затапливая собой инстинкт самосохранения и адекватность, то наоборот, оставляя их сухими. И сейчас за этим «я» должно последовать что-то очень бунтарское, громкое, но парень себя обрывает старательно, старается не торопиться, думать, — Я чая налью. Он к разделочному столу отходит, открывает ящик с посудой, ищет те самые чашки, из которых они пили чай в последнее время. Ваня не шуметь старается, потому что сам Мирон молчит, остаётся неподвижным, даже не фыркает на его эти попытки наладить разговор через бытовые дела, а ещё потому что чувствует, как на плечи груз вины опускается, заглушая желание рваться в бой и сворачивать горы. — Вот Вы почему сейчас молчите? — спрашивает Ваня до стыдного жалобно, наверное, слишком по-детски, сам себя на этом ловит, но справиться с собой оказывается невыносимо сложно. Парень вдыхает побольше воздуха в грудь и за чайником тянется, замолкая на несколько мгновений, давая себе собраться с мыслями, — Я тут в героя играю, припёрся в логово дракона с подачками в виде печенья, пытаюсь хоть как-то решить возникшую проблему, а Вы себя ведёте так, будто меня тут и нет вовсе. Будто разницы нет от моего тут присутствия или отсутствия! Последнее предложение звучит абсолютно не так, как задумывалось, но Ваня правда старается интонациями управлять, чтобы не выглядеть уж слишком обиженным или излишне требовательным, чтобы ещё сильнее не усугубить и без того неприятную ситуацию. Взгляда не отводит от собственных рук, которыми включает чайник, вытряхивает старую заварку из заварочника, промывает ситечко, засыпает новые листья, заливает кипяток. Молчит, понимая, что сейчас сознается, решает рассказать все то, что на кончике языка вертится, и полностью осознает, что уже не сможет оправдаться, изменить показания и наврать с три короба, защищая собственное нутро. — Я сегодня позвонил, потому что осознаю свою вину и подумал, что мы всё решим, как взрослые люди. А Вы мне в трубку: «Вас», «Иван». Хотите честно? Я ведь не специально умотал в тот раз. Не нашёлся с ответом. Что вообще говорят в такой ситуации? «Мне так жаль, я сочувствую»? Мне не хотелось лгать. Ваня наблюдает за тем, как разворачиваются листья под стеклом, окрашивая воду в темный цвет с золотистыми переливами, как пар поднимается от горячей воды, оседая на стенках стеклянного чайника испариной. Ставит, ставшую ненужной упаковку на место, шурша целлофановым пакетиком внутри коробочки и края ему загибая. Губы поджимает, думает, что стоит послать всё к чёрту, не дожидаясь, пока чай заварится, пока хозяин квартиры соблаговолит проявить хоть какой-то интерес к происходящему. Но Мирон молчит, и это от чего-то не даёт сбежать, трусливо оборвав собственный монолог. — Я Вас не жалею, — говорит чётко и как-то неестественно спокойно, — Ситуация отстой, правда, но Вы не вызываете жалость. Я… — произносит и чувствует, как успокаивается окончательно, понимает, что примет любую реакцию Мирона на собственные объяснения и разглагольствования, лишь бы хоть какую-нибудь получить — неизвестность выматывает. Ваня наблюдает бездумно за тем, как красиво темнеет горячая вода, а потом, выбрав удачную, на свой взгляд формулировку, заканчивает негромко, — Я Вас за стойкость уважаю. За то, что Вы в себе силы нашли и все это пережили. Просто тогда слов не нашлось, только шаблонные и совсем дебильные фразы, которые принято говорить. Бездушные. Как-то так, но, в любом случае, мне не стоило соскакивать с темы и сбегать. Мирон Янович, извините. Ваня в себе силы находит обернуться, держа в руках заварившийся чай. А вот смелости, чтобы к столу подойти не остаётся, но Мирон, наконец, отмирает и, будто читая чужое неудобство, произносит: — Ты там чай заваривал. Давай, ставь на стол. И печенье открывай. Посмотрим, что принёс, — выдыхает тихо и, будто заставляя себя, всё же добавляет, — Не сержусь на тебя. Тогда задело, да, но спишем на твой возраст и явно недостаточный словарный запас. Последнее звучало бы грубо, но Ваня, за чужое лицо взглядом цепляющийся, видит чуть напряженную улыбку. Видит и понимает, что это ему так неуклюже дают понять, что поднят белый флаг и мир установлен. А мир — это важно, так что на нелестную шутку об уровне своего интеллекта Евстигнеев не обижается. — Ну, Вань, не стой столбом, — продолжает Федоров, не получив ответа, а Евстигнеев вспоминает, что его улыбку мужчина не видит, а значит и за реакцию не принимает, поэтому ставит свою ношу на стол, плюхается шумно на стул, еще более шумно отпивает из своей чашки, сёрбает, обжигается и тихо шипит, давая себе несколько секунд передышки. Себе и Мирону, конечно, который явно понимает, что проблема себя исчерпала. Неторопливо рукой по столу проводит, находя чашку, пододвигает ее к себе, не торопясь пить впрочем. — Печенье-то откройте! Я зря что ли купил? А, ладно, сам открою, — Евстигнеев всё ещё ощущает себя не в своей тарелке, храбрится, ведёт себя вызывающе, чтобы визави и не думал усомниться в том, что Ваня вообще никакого дискомфорта не испытывает. Хозяин квартиры, впрочем, губы кривит в усмешке и не ведётся на эту детскую игру, хоть и не мешает актеру. Ваня кулёк к себе подтягивает, старательно расправляется с узлом, открывая доступ к печенью. Он сам такого не пробовал ещё, но выглядит и пахнет вкусно, да и стоило недёшево, от того, с мизерными запасами финансов Евстигнеева, сладости и вышло так мало. Он вперед пододвигает, прямо к рукам Мирона, шелестит целлофаном: — Пробуйте, берите. Чего пустую воду гонять? — и сам одно подхватывает, сразу откусывает кусок, кроша, запивая горячим напитком, — Оно честно, вкусное, я даже не ожидал. Ваня в свою чашку утыкается, смотрит на крошки, которые оказались на столе, пересчитывает их, напоминает себе, что обязательно надо будет убрать за собой и посуду помыть. В общем, старается к минимуму свести свой словесный понос и не выглядеть еще более нелепо. Чай все еще горячий, язык все еще жжет, а печенье, которое парень медленно поглощает, все еще очень вкусное. — Спасибо, Вань, — вдруг звучит в ответ, и Евстигнеев не знает, о печенье Мирон или о чём-то ещё, но чуть невнятно выдаёт: «пожалуйста, наверное», наконец отводя взгляд от стола и наблюдая, как усмешка чужая превращается в улыбку, и второе печенье, наконец, оказывается надкусанным, — Ты прав, вкусное. Они молчат какое-то время, но эта тишина больше не оседает плотной пылью, не забивается в ноздри, рот, не пачкает лёгкие, как ощущалось ранее. Теперь нет того напряжения, которое гнало отсюда, заставляло руки трястись, сушило глотку, воровало слова прямо из головы, делая речь нелепой и какой-то малопонятной. — Ты сегодня из школы звонил, да? — Мирон спрашивает спокойно, будто и не было ничего, а Ваня благодарен ему донельзя за это. — Да. Думал, объяснюсь, узнаю, когда можно будет снова зайти. Директор номер дал, сразу заподозрил, что я накосячил, — он фыркает, скрывая, что смущен чужой догадливостью и отпивает пару глотков, — А Вы говорили так, что сразу стало ясно, что надо что-то делать. Иначе… — и Ваня замолкает, давая понять, что сам ещё не решил, что было бы «иначе», но явно собирался это предотвратить. Евстигнеев только сейчас осознает, что боялся не криков и ссоры, не обидных слов и закрытой двери, а именно неизвестности. Он, Ваня, даже представить не мог, чего ожидать от мужчины, ведь познакомились они недавно, характеры друг друга не знают, да и по поведению Федорова сказать что-то было тяжело. Ну, кроме того, что его эта ситуация безусловно очень задела. — И ты решил завалиться ко мне без приглашения? А если бы меня не было дома? — усмехается Мирон, но выглядит вполне добродушно и даже заинтересованно, — Ты живёшь не так уж и близко, верно? Школа, от которой мне тебя «выдали» явно далековато. — Ну, нет, я вообще-то не сразу решил. Сначала я, — «загонялся» хочется ввернуть, но это как-то глупо, так что Евстигнеев чуть неуверенно проговаривает, — всё обдумал. Решил, что надо ехать и решать на месте. Вот. Подумал, что Вы были дома, когда я звонил, так что, наверное, не успели ещё никуда уйти. — С уроков сорвался? — интересуется, но осуждения в голосе нет, всё тот же лёгкий интерес. — Немножко. Меня подруга прикроет, никаких проблем, — Ваня вздыхает, неловко тянется, выхватывая себе ещё одно печенье, набивает рот, ощущая, что, пожалуй, голоден, — А Вы куда-то собирались? Я, наверное, задерживаю? — он спохватывается, еще не успев проглотить кусок, спрашивает и хмурится, снова напрягаясь. А хозяин квартиры легкомысленно отмахивается, откидывается на спинку своего стула, выпрямляет ноги под столом, закидывая одну на другую и всем своим видом выражая, что никуда не спешит. — Глупости. Я бы тебя просто не впустил, если бы это было в ущерб каким-то моим делам. Я, Ваня, пожалуй, домосед, ты правильно сегодня решил, меня почти всегда можно застать дома. — А когда нельзя застать? — неожиданно выдаёт парень, и, мгновенно осознав, что сморозил, тушуется, но сказанного не воротишь, так что просто поправляет себя, уточняя, — Я имел в виду, чем Вы вообще занимаетесь в свободное время? Если это — не моё дело, то простите, пожалуйста. Мужчина молчит недолго, но оскорбленным не выглядит. Потом поднимается из-за стола, отходит к холодильнику. И Евстигнеев снова напрягается. Слишком много извинений за один день и косяков за последнее время. — Думаю, стоит поесть. Будешь есть, Ваня? У меня есть тушеная картошка с мясом, — предлагает Мирон, извлекая из холодильника кастрюлю и доставая две тарелки, хоть Евстигнеев ответить ещё и не успел, — Я, знаешь, готовлю, слушаю книги, выхожу гулять. У нас тут иногда литературные вечера проходят. В музеи могу ходить. Ты не думай, что, если слепой, так сразу совсем уж ущербный, — он посмеивается, поднимает руку в предупредительном жесте, останавливая Ванины возмущения и протесты, — Это я так, к слову, если у тебя вдруг были такие мысли. Я же знаю, что ты в них всё равно не признаешься. Он раскладывает еду на две порции, ставит в микроволновку, которая тоже внезапно обнаруживается в углу этой его кухоньки, греет, ставит на стол, извлекает из недр шкафа солонку, перечницу, раскладывает столовые приборы. Евстигнеев смотрит как-то заторможено, уже в самом конце дёргается было помочь, но вдруг понимает, что Мирон в этой самой помощи и не нуждается особо. Он действительно отлично со всем справляется сам. — Спасибо, — благодарит, когда хозяин квартиры снова занимает своё место, — вкусно, правда, я с самого утра не ел, — сообщает, сразу отправляя пару кусков дымящегося картофеля в рот. — Я так и подумал. Тоже в школьные годы перебивался сухомяткой обычно. Да и в студенческие, — делится с Ваней в ответ и выдают пару кусков чёрного хлеба, — Приятного аппетита. Ваня ест жадно. Очень старается тихо и аккуратно, но нет-нет и ударяет ложкой о край тарелки, обжигается, шмыгает носом шумно. Доедает намного быстрее Мирона Яновича, заставляет себя не вылизывать тарелку, хоть никто бы и не узнал об этом, он же не дома все-таки, зато старательно проходится по ней хлебом, собирая остатки бульона и моркови, прилипшей к краям. Съедает все до последнего кусочка, ощущает себя сытым и до неприличия довольным, только сейчас замечая, что Фёдоров никуда не торопится и сидит почти с полной тарелкой, тщательно пережевывая каждую следующую ложку. — Мирон Янович, а разрешите, я спрошу? — немного смущенно произносит Евстигнеев и на стуле удобнее устраивается. За чаем тянется, который стал чуть прохладнее и делает пару глотков. — Разрешаю, — следует благосклонное одобрение. — Вот Вы долго привыкали, что теперь надо вот так жить? — выпаливает приободрённый Ваня, не уверенный, впрочем, что это не слишком бестактно, выжидающе смотрит, даже локти в стол упирает, подаваясь ближе. Мирон же выглядит абсолютно спокойным, уверенным, видно по нему, что вопрос его не задевает, напротив, заставляет ненадолго замереть и улыбнуться. — Я тебя разочарую, но сначала я нуждался в помощи, и мне её вполне оказывали друзья. Со мной почти год один из них жил, пока я обвыкался и не мог сам даже из комнаты выйти, не то что чай заварить, — пожимает плечами собеседник, помешивая еду в своей тарелке. — А сейчас он где? — интересуется Евстигнеев, понимая, что, когда Мирон описывал свои возможные занятия на день, посиделки с друзьями там не мелькали. Парень снова нервничать начинает и тут же добавляет, — Простите, если это слишком личное, — на это получает очередную снисходительную улыбку и смешок. — Да, нет, всё нормально. Я пресеку, если какая-то тема меня заденет. Я сейчас мало с кем общаюсь. Характер стал ещё более сложным, — Фёдоров, похоже, пробует отшутиться, но, видимо, не слишком хочет распространяться на эту тему, и Ваня благоразумно решает замять, переводя разговор в более мирное русло. — У вас были любимые уроки в школе? Ну, или в универе может что-то? Просто тему школы, Вы понимаете, мне поддержать легче. Мирон понимает. Он вообще оказывается очень понимающим, а ещё — отличным рассказчиком. За последующие несколько часов Ваня узнаёт про то, как Фёдоров однажды выбил портфелем окно в школе, как он участвовал в митингах против войны, считая себя хиппи, как выиграл студенческое соревнование по поеданию пельменей, как волосы на спор сбривал и отращивал, как сорвался с простыней, когда лазал из общежития, чтобы сбегать за пивом до ближайшего ларька, не попавшись коменде… Ваня узнаёт так много всего, что ловит себя на том, что иногда восторженно и неверяще выкрикивает что-то вроде «да, ну, ты заливаешь!», забываясь и теряя всякую вежливость, придвигается ближе, только и успевая уворачиваться от оказавшегося жадным до жестикуляций Мирона. Когда Евстигнеев обращает внимание на время, то становится ясно, что электричек осталось всего-то две, это в лучшем случае, если он на ближайшую успеет, а то и вовсе — одна. А как добираться отсюда другим путём Ваня в душе не ведает, от того подскакивает с места, пару раз встряхивая руку с часами, будто это может что-то изменить. — Мирон Янович, мне бежать надо! Я чертовски засиделся у Вас. Посуда… — и он растерянно замирает на месте, понимая, что не успеет точно, если сейчас полезет помогать с этим, но Фёдоров всё решает сам. — Так, без паники. Бегом обуваться. С посудой сам разберусь, дурость ещё тут выдумал, — командует строго. — Есть, сэр, обуваться, сэр, так точно, сэр, — выкрикивает в ответ Евстигнеев, углядев за секунду в чужом лице явное озорство и поняв, что ссориться никто больше не планирует. Выскальзывает в коридор, впихивая ноги в кроссовки, перехватывая свою куртку с вешалки и рюкзак цепляя. Сам открывает дверь, судорожно руками замочек поворачивая и бросая через плечо: «Спасибо за ужин и за то, что не злитесь!», и бегом слетает по лестнице вниз, слыша, как Мирон, будто сам себе, но довольно громко, шутливо сетует на эту вечно куда-то спешащую молодежь, прежде чем с щелчком закрывает входную дверь. Ваня бежит очень быстро, даже на часы не смотрит, да и под ноги тоже, постоянно вляпывается в лужи и грязь, но не останавливается, ведь так поздно идти домой пешком — альтернатива так себе. Проносится мимо домов, по знакомым улочкам и обгоняет пешеходов, которые встречаются уже очень редко, срезает через двор, чуть не спотыкаясь о кем-то забытое детское ведерко и выплевывая едкое «блять», продолжает мчаться в том же темпе. До станции остается всего метров двести, когда Евстигнеев слышит громкий гудок, оповещающий о том, что электричка приедет совсем скоро. Ноги уже еле двигаются, горло жутко дерет, а легкие горят так, будто внутри грудной клетки пожар, но Ваня игнорирует все это, ускоряется и спешит на платформу, по лестнице, мимо тетечек в синих костюмах, которые свистят ему, будто в замедленной съемке Евстигнеев видит, как тормозит электричка, как открываются двери и последние пассажиры вываливаются на улицу из старого вагона. Но Ване все равно, он влетает в электричку сразу после слов «Осторожно, двери закрываются», тормозит в дурно пахнущем тамбуре, к холодной дверце прислоняется, игнорируя красную, почти стершуюся надпись, и дышит тяжело, рвано, чувствует, как неприятно пульсируют виски, как немного дрожат коленки. Ехать всего минут двадцать, но сейчас вечер, сейчас надо быть начеку и держаться дальше от контролеров. Конец рабочего дня, они все злые, так что такой же трюк, как днем не прокатит. Придется бегать. И Ваня угадывает, в точку, в яблочко, в десятку. Вскоре мимо него быстро проходит сначала один молодой человек, а за ним, через пару минут еще пара маленьких компаний. Подростки, пара взрослых, какие-то дамочки, выглядящие мягко скажем, не очень. Ваня примыкает к одной из таких кучек, капюшон накидывает и спешит вместе с ними через заполненные, но не забитые вагоны. Парень пару раз оборачивается, останавливается в следующем стыке и следит через небольшое окошко, кто пойдет. И вот, снова синяя форма, снова тетечки и пара охранников. Так, на всякий. Евстигнеев спешит дальше, и следующий вагон проходит успешно, а потом еще парочку и ему даже кажется, что до конца поездки он просто будет вальяжно прохаживаться по старой, замызганной электричке, но не тут-то было. До нужной станции остается всего одна остановка, а поезд заканчивается. Тупик. Бежать точно некуда. Ваня оглядывается, понимая, что его ничто не спасет, губу кусает и встает ближе к дверям. Только бы пронесло, только бы пронесло. Двери открываются и вот, перед глазами Вани опять пухленькая женщина средних лет, в синей, мозолящей глаз, форме, которая просит у всех билетики. Она одна, но Ваня видит полицейскую форму сопровождающих, которые остались в последнем тамбуре, чувствует, как собственное сердце делает кульбит и все надеется, что пронесет. Но не проносит. Женщина в форме оказывается рядом, руку тянет, показывая наманикюренные пальцы и произносит скрипучим голосом: — Ваш билетик? Ваня игнорирует, делает вид, что не слышит, не видит, не обращает внимание, а женщина не унимается. — Молодой человек, Ваш билетик? Парень переводит взгляд на панораму за окном, чувствует, как поезд сбавляет скорость и наконец смотрит на женщину, вжимаясь в стену сильнее. — Молодой человек, я выпишу Вам штраф. Предъявите билет? — повторяет она немного визгливым голосом. Но электричка останавливается, динамик плюется старой записью, в которой говорится, что двери открываются, и Ваня тут же выскакивает из вагона, срывается с места и снова слышит свисток. Сегодня явно его день.