Ретроспектива падения. Набор преисподней

I

      Теперь можно легально игнорировать столовую и сидеть с Тимом в северном крыле. А еще более-менее отстали родители. Стах убежден, что неплохо живет. Сегодня он открыл рюкзак — а там домашняя еда. Он ничего против не имеет, он — наслаждается.       Тим заполучил эклер — и смотрит на него, то и дело поворачивая в пальцах, как восковую фигурку. Стах уже давно поел и улыбается уголками губ, нарушает обещание не пялиться. Наблюдает за Тимом. Как-то сбоку, потому что уложил голову на руки, а руки — на прижатые к груди колени. Ему по кайфу, когда Тим домашний, без претензий и обвинений.       — Что ты, Тиша? Он не красный.       Тим оживает и тушуется.       — Я не люблю, когда… — но тут же осекается.       И только потому, что Стах — это Стах, и он озадаченно смотрит и слушает, как если бы перед ним была его любимая физика, ему признается:       — Он закрытый.       Тим стучит пальцем по панцирю эклера, мол, видишь, неприступная крепость.       Стах пару секунд непроницаемо переваривает это дело. Отмирает, наклоняется к его рукам и первым откусывает. Облизывается, с набитым ртом оповещает, что:       — Открыто!       Тим застывает в растерянности и смотрит на него странно, в ожидании чего-то еще. Может быть, очередной дурацкой выходки.       Повисает тугая пауза.       Тим таращится на след от его зубов.       — Дай угадаю, — это неловкость победила Стаха, и он усмехается, — теперь микробы?       — Н-нет, я…       Тим еще какое-то время переводит взгляд — то со Стаха на эклер, то наоборот. Потом себя пересиливает — ну только ради такого подвига, ради покоренной крепости. И аккурат в момент, когда звенит звонок. Он рассеянно на Стаха уставляется — с надеждой. Потому что, как обычно, не хочет идти. А тот замирает, прикусив губу. Касается собственного лица пальцами.       — У тебя крем.       Тим тушуется и поспешно вытирается. А Стах алеет. Он перестает улыбаться. Чувствует, что предательски сбивается дыхание. И ловит себя на мысли, что ему чертовски нравится — Тим таким. Не холодным, не обидчивым, а дерганым, смущенным, со всеми своими неврозами, будь их хоть сто пятьдесят. Он отводит взгляд, говорит:       — Надо идти, — и поднимается с места.       Тим так и не доедает. Стах отдает ему осиротевший пакет из-под эклеров и спускается первым.

II

      Как перестать скалиться на уроке, когда ты счастливый? Стах сидит на первой парте, трет глаза пальцами, закрыв пол-лица ладонью, и ему кажется, что все уже про него поняли, какой он дурак. Он усилием воли заставляет себя вернуться в урок, но прокручивает сцену с эклером снова и снова.

III

      Ему не читается. В библиотеке, когда Тим сидит рядом, прижавшись плечом, ему даже не соображается. И он гоняет один и тот же абзац по кругу, пока не звенит звонок.

IV

      Отношение все меняет. Стах думал: будет лучше, если Тим начнет стараться. Может, самому Тиму и лучше... А Стаху после уроков, в субботу, когда этот товарищ пахнет севером и склоняется рядом, весь из себя внимательный и вникающий, когда он смотрит в упор и чуть улыбается, сложно сохранять рассудок. Он начинает сбиваться.       Тим не исправляет и не комментирует, только веселеет. Стах после очередной позорной путаницы падает лицом в тетрадь, бубнит куда-то в страницы:       — Все, кранты, заучился.       — Конец недели, — понимающе отзывается Тим.       Он укладывает руки на парту и тоже ложится. Стах немного выбирается из укрытия. Ловит осторожную улыбку и прячет лицо обратно в тетрадь. Краснеет. Радует своим безвыходным положением Тима. До того, что тот распоясывается и убирает прядь волос ему за ухо. Стах отворачивает голову.       — Отстань.       Тим касается макушки пальцами, невесомо поглаживает, цепляется за спутанные пряди. Вызывает мурашки.       — Что ты пристал?       — Просто… Ты сразу такой тихий становишься…       Стах цокает, кладет на стол руку, закрывается от Тима. Шепчет обреченно:       — Я тебя ненавижу.       — Это от злости? — веселится Тим.       — Что ты сразу разболтался? Вот как по физике — так слова из тебя не вытянешь.       Тим стихает, усаживается удобнее, вполоборота к Стаху, подперев рукой щеку. Тот решает: обиделся. Поворачивает голову, видит картину — довольного Тима, как он улыбается — больше всего глазами.       Он не похож сейчас на беспомощного младшеклассника, он вообще ни на кого не похож. В единственном, черт бы его побрал, экземпляре. С этим контрастом белой кожи и черных, как смоль, волос. У него мягкие черты и плавные контуры губ.       Уже везде на него екает. Стах прячется обратно. Не может ненавидеть Тима. Ненавидит момент. Момент, который не кончается, а тянется и искривляет время.       — Арис?..       Когда Тим произносит очень мягко для такого буквенного сочетания свое «Арис», внутри Стаха что-то разбивается. Но виду он не подает. Или не подавал бы, если бы тело его не палило.       — Что ты смущаешься?..       Стах не знает. Горит — и все. Подрывается с места, отчитывается:       — Пойду умоюсь, — и ретируется из библиотеки.

V

      Тим толкает Стаха плечом по дороге домой. Тот обалдевает и уставляется. Ему хочется смотреть на Тима серьезно — все чаще, а он, наоборот, постоянно расплывется в улыбке. И Тим — следом, поэтому отводит взгляд. Ненадолго. Замечает, что у Стаха опять — нездоровый румянец, смеется куда-то в сторону, смущается сам.       Стаху хочется занырнуть в сугроб. До весны.       Тим подходит ближе, снова стыкуется плечом, чуть склоняясь в его сторону:       — Арис?..       Стах отворачивается демонстративно.       — Арис?       — Отвали.       — Ты чаю не хочешь?       Стах уставляется на Тима. Слишком близко. Несколько секунд они смотрят друг другу в глаза. Потом Тим опускает взгляд...       Предложение заманчивое во всех отношениях. Насчет чая. Стах говорит:       — В другой раз, — и сворачивает: они как раз дошли до развилки.