I am looking for you.

— То есть ничего вообще не ясно и всё строится на догадках? — Саша нервно провёл рукой по волосам, не зная, куда себя деть. Если всё, сказанное Игорем — правда, то очень страшно было вообще предполагать, какие у всего этого могут быть последствия. — Кое-что определенно ясно, — возразил Дзюба, смотря на Головина тяжёлым взглядом исподлобья. Его самого не радовала возникшая ситуация. — В списках погибших он не значится, в списках арестованных — тоже. Он просто один из пропавших близких приспешников Тёмного Лорда во время Первой и Второй магических войн, участник и свидетель пыток и убийств полукровок и маглорождённых. — Хватит, — резко оборвал Саша. Разговор о живом Пожирателе Смерти, из-за которого могли пострадать его друзья и страдали его пациенты, был словно вскрытый шрам. В голове эхом и сумрачными тенями мелькали воспоминания о тех, кого он спасал от проклятий, и тех, кого он спасти не успел. — Я знаю биографию Яксли и то, чем он занимался. Игорь на Артёма смотрит как-то осуждающе, прежде чем ободряюще сжать Сашкино плечо. Чалов смотрит на Головина, и в тени его лицо выглядит постаревшим и измученным, словно его пытали и пытались убить вместо тех волшебников, которые прошли через его руки. Хотелось подойти и обнять его — такого трогательно беззащитного в эту минуту, но Саша держался стойким оловянным солдатиком — выпрямился и принял серьёзный вид. Игорь смотрел на него по-отчески тепло и ободряюще спокойно. — Что-нибудь ещё про него известно? — подал голос Федя, разрушая какую-то грохочуще-тяжёлую атмосферу отголосков войны. О войне было очень больно думать, особенно, когда ты недавно держал в руках самое тёплое чудо на свете, очерненное страшным проклятием. — Только по протоколам, — отчего-то тихо произнёс Артём. — Следов его магической активности нет, но известно, что Англию он не покидал, и где он скрывается непонятно. — Кто-то из других отрядов знает что-то ещё о нём? — Головин переводит взгляд на Дзюбу, словно о чём-то догадываясь, но не решаясь озвучить. Никому не хотелось снова окунаться в прошлое, хотелось забыть этот кошмар будто его и не было, но приходилось. Этим война была страшнее любых других катастроф — изувеченные ею люди — живые люди — это не вина природы, а творение рук нечеловеческих. — Знает, — голос у Артёма тихий, ещё немного и умолкнет совсем, как будто ему физически больно говорить об этом. — Но он вряд ли расскажет тебе о Яксли то, что нас интересует. — Почему? — У Лёши спроси почему, — выдавливает Дзюба, смотря куда-то сквозь Игоря в окно на рождественский снегопад. Снитч парит в воздухе перед самым носом у Кости уже добрых пять минут, пока тот бессмысленно залипает куда-то в пустоту. Кучаев сжимает в руках гриффиндорский шарф и сжимается в комочек. Отчего-то вдруг ужасно хочется почувствовать себя «дома» — там где очень тепло, где дышится легко и свободно и лучше любого защитного заклинания работают родные объятия. Косте вдруг ужасно хочется снова обнять Чала, прижаться поближе и сидеть так наверное ближайшую вечность — настолько с ним «дома», как ни с кем вообще. От это в груди приятно жарко и Кучаев сжимается в комок ещё сильнее, словно надеясь отогреться где-то внутри себя. Там, где Федя и Чал, стоят держась за руки, растапливая леденящий холод проклятия. Дверь открывается и снитч со свистом проносится рядом с виском, зависая у изголовья кровати. Костя отрывает голову от коленей, смотрит на вошедшего. Чал зависает в двух шагах от двери, смотря на него так, как будто они вечность целую не виделись точно. Кучаев то же самое чувствует, до ноющей боли хочется вцепиться в него и обнять, потому что Чал затронул внутри что-то тёплое, жизненно важное, и теперь уже без него нельзя — невозможно — не получается. — Я старался как можно быстрее, — тихо выдает Федя, после того, как закрывает дверь. Костя смотрит на него как-то странно. Нервно немного, словно очень хочется что-то сделать, но решиться никак не может. У Чалова внутри от этого ноет, скребётся одинокая кошка, требующая забрать Кучаева и любить-любить-любить, хотя сильнее уже невозможно кажется. Костя опускает голову, упираясь взглядом в свои коленки. — Обними меня, — выдыхает куда-то вниз, словно боится своего желания, заливаясь жарким румянцем. И повторяет ещё тише, как спасительное заклинание: — Пожалуйста, прошу, обними меня. Феде кажется, что они оба сейчас задохнутся. Костя продолжает смотреть вниз, полыхая скулами и кончиками ушей, боясь чего-то, такой трогательно искренний в своём желании. Чалов садится с ним рядом, любуется им осторожно, словно спугнуть боится, и осторожно скользит руками по плечам и лопаткам. К себе прижимает аккуратно, боясь сломать ещё больше своё чудо, от волос которого так волшебно пахнет ромашкой. Костя вжимается в него, к теплу тянется, обнимая в ответ, ощущая вдруг страх, что ещё минута и Чал снова уйдёт, оставляя в его пальцах и груди трепетное тепло, которого с каждым разом всё больше нужно. И сердце где-то в горле колотится, когда Кучаев осторожно целует его в ключицу сквозь ткань кофты. Чал судорожно как-то выдыхает и крепче прижимает его к себе. Костя не особо помнит, какими были его прошлые рождественские праздники, но на этот получает, кажется лучший подарок на свете. — Я принёс тебе подарок на Рождество, — шепчет хрипло Федя на ухо, сглатывая внутри: «но лучшим подарком было бы не отпускать тебя, конечно». В висок целует легко, водит ладонями по спине, чувствуя, что Костя расслабился и фактически лежит в его объятиях. — Какой? — тихо интересуется Костя куда-то в плечо, потираясь об него носом. Чал пахнет «домом», куда ему так хотелось ещё недавно. «Только не говори, что для этого надо тебя хоть на секунду отпустить». Федя неохотно размыкает объятия, встаёт с кровати и находит на полу свой рюкзак. Копается в нём с минуту, а потом аккуратно извлекает оттуда книгу. Наблюдает за тем, как Костя восторженно ведёт подушечками пальцев по золотому снитчу на обложке, а потом по черным буквам «Искусство ловца». Поднимает взгляд на Чалова, восторженный по-детски, как тогда, в Хогвартской библиотеке, когда он брал книги по квиддичу. — Спасибо, — Костя прижимает к себе книгу и уже сам тянется обнять, когда Федя снова садится рядом с ним. — Только у меня для тебя подарка никакого нет. — Ничего, — шепчет Чалов ему на ухо. — Поверь мне, это совсем неважно. «Ведь самый главный подарок для меня в это Рождество оказался тем, что ты жив и я могу тебя обнять». Костя сидит у него в объятиях, всё ещё сжимая в руках книжку, уткнувшись холодным носом куда-то в изгиб шеи. Думает усиленно, формируя мысль, всё не решаясь её озвучить-попросить. Прикусывает губу, набирает в лёгкие воздуха, а потом судорожно выдыхает: — Чал, научи меня снова создавать патронуса, пожалуйста! Он смотрит на Кучаева как-то непроницаемо, как будто его в грудь ударили, вышибив воздух эти маленьким желанием. Костя хочет было сказать, что наверное не надо, коря себя, за то, что кажется всё испортил. Но Чал неожиданно улыбается, словно бы через боль, и вынимает палочку. — Это не так сложно, — начинает объяснять Федя, борясь с тем, чтобы не ляпнуть чего-нибудь не то. Ведь когда-то Костя его сам этому учил. — Тебе просто надо сосредоточиться на самом счастливом воспоминании и произнести заклинание — «экспекто патронум». Костя смотрел на него как-то странно, чуть склонив голову набок, прикусывая губу. Чалов вздыхает, прикрывает глаза, сосредатачиваясь на неизменном воспоминании, самом счастливом и ценном. — Экспекто патронум. Костя смотрит заворожено, как серебристый орёл вырывается из палочки, распахивая мощные крылья, и взлетает под потолок. Описывает круг над их головами, распахивая клюв, а после вылетает в окно. Ему ужасно хочется тоже выпустить своего патронуса также полетать. — Можно я попробую? — просит тихо, смотря из-под опущенных ресниц, как-то неловко, будто ему сейчас скажут «нет». — Конечно, — Чал улыбается тепло, искренне совершенно и вкладывает ему в руку свою палочку. Косте с ней в руке не особо-то и удобно, но в конце концов эта палочка выбрала себе другого владельца и с ней управиться ему будет сложнее. Но закрывает глаза, перебирая в голове варианты своего счастливого воспоминания. Вспоминает сегодняшние тёплые объятия и подарок, поцелуй в висок, от которого так тепло по всему телу, что хочется улыбаться постоянно. Кучаев делает взмах: — Экспекто патронум. И палочки вырывается серебристая дымка, формируясь в шар с неясными формами. Костя смотрит на неё, а потом на Чала. Тот улыбается счастливо, наблюдая, как дымка постепенно рассеивается, а затем переводит взгляд на него. — Это начальная форма патронуса, — объясняет он, чуть придвинувшись ближе. Костя смотрит на палочку в своих руках и в уголках сознания звучит что-то из школьного курса по защите, где говорилось, что если воспоминание недостаточно счастливое, то патронус принимает именно такую форму — начальную. — Ты молодец. Я бы наверное не смог с чужой палочкой… — Можно я ещё раз попробую? — просит Костя тихо, сжимая палочку в руке покрепче. Чал кивает. Кучаев снова думает, снова перебирает в голове воспоминания, решая заново, какое из них самое счастливое. Видит в голове астрономическую башню со своим летящим драконом под потолком, слышит тёплый смех и чьи-то торопливые шаги, видит соединенные руки… — Чал, — просит тихо, не открывая глаз, прокручивая в голове всмех и образ своего патронуса. — возьми меня за руку, пожалуйста! В тишине, звенящей чьим-то фантомным смехом и запахом Рождества, Костя чувствует, как по ладони скользят горячие сухие пальцы, переплетаясь в заново родном касании. И словно все пазлы совпадают в единую картинку, когда Кучаев, переполненный кажется до краёв самым настоящим волшебством, сжимая пальцы Феди в своих едва не выкрикивает: — Экспекто патронум. Тишина настолько оглушающая, что Костя не сразу понимает, что палочку из его пальцев вынимают. — Экспекто патронум, — тихо звучит голос, и только тогда Кучаев решается открыть глаза. Федя смотрит вслед своему патронусу и переводит взгляд на него — щемяще нежный и больной безумно. У Кости сердце грохает быстро-быстро, кажется тысячей ударов в секунду, и мир кружится винтовой лестницей в Астрономической башне, счастливым смехом и теплотой соединённых рук. — Поцелуй всё ещё лучшее воспоминание, Федь? Под потолком, кружась в причудливом танце, парят орёл и дракон.