I am looking for you.

Когда Костя просыпается, он чувствует, что ему очень тепло. Он лежит, свернувшись калачиком у Чала на плече, боясь дёрнуться лишний раз, чтобы не разбудить его. Часы на тумбочке показывают едва-едва начало шестого. Кучаев смотрит на его профиль, задерживая дыхание. Смотрит на черты лица, заново впечатывая в мозг каждый изгиб. Внутри колышется чувство какое-то, странное очень. Ему хочется по щеке его погладить осторожно, носом туда уткнуться и так замереть, пока сердце не прекратит шумно колотиться. Костина рука на груди у Чала покоится, не решаясь сдвинуться с места и подняться выше. Ему отчего-то отчаянно хочется назвать его Федей. Кучаев губу прикусывает, не понимая сам себя. Ему кажется, что он ходит вокруг да около и несчастная боль в шраме не даёт ему возможность увидеть то, что лежит прямо перед ним. Шрам колет, в голове на повторе крутится Федя-Федя-Федя и Костя готов взвыть, от того, что у него, черт возьми, не получается ничего вспомнить, что проклятие висит над ним стеклянным куполом, не давая вырваться из этого ада. Детальки воспоминаний утеряны, оттого он и не видит картины в целом, отчего плохо до потери сознания. Костя чувствует себя скованно, словно кто-то приковал его наручниками к чему-то, и он не в силах разорвать этот круг кошмара. — Костя, — Чал во сне бормочет, а у Кучаева в голове взрыв грохочет невиданной силы, заставляя отчаянно задрожать, вдыхая воздух через раз. Федя сквозь дрему чувствует, как дрожит Костя. Страх внутри, что он сейчас просто исчезнет, растворится как-то невообразимо, бьет по затуманенному сном мозгу. Чалов поворачивается на бок, обвивая Кучаева руками, носом ловит ромашковый запах, успокаиваясь в секунды. Он тут, в его руках, дышит ему грудь, все хорошо. Костя жмурится, в голове на повторе отчаянное «Федя» и ему до одури страшно почему, что если он назовёт так Чала, то Вселенная умрет к чёртовой матери. А потом слова сами с языка слетают, совершенно неконтролируемые, отчего страшно вдвойне. — Спи, Федь, я тут, с тобой. Секунду ничего не происходит, отвратительно длинную и долгую секунду. Кучаев ждёт чего-то, сам не зная чего. Вселенная трещит изломом непонятных чувств, с примесью кошмара, словно если он не угадал, то его снова отнесёт в ту ужасную комнату со сводчатым потолком, пропитанную болью и ненормальным паразитом ужаса. А потом в шрам словно кто-то нож втыкает. Руку жжёт и каждый маленький шрамик опухает, показывая насколько сильно проклятие держит его под контролем. Костя сжимает зубы до крошева, пытаясь не дать боли взять над собой верх. Смотрит на слово на предплечье, пытаясь не взвыть от боли, пока звёзды не вспыхивают перед глазами. Кучаев дышит сквозь зубы и вспоминает задорный смех, дракона под потолком башни, чьи-то теплые руки… В комнате пахнет елью и едва уловимо морозом. Костя обожает этот запах, хоть и дышит им нечасто. Но в Рождество в его доме всегда в огромном ведре стояла живая ель. Кучаев вешает на ветку красно-золотой шар с блестками и любуется им, чуть склонив голову на бок. — Всё любуешься, — его сзади обвивают чьи-то тёплые руки, смыкаясь в замок на его животе. Косте хорошо до невероятного и он чуть облокачивается на стоящего сзади человека. — Мне хочется думать, что это не последнее Рождество, которое мы проводим вместе, — шепчет Кучаев, получая лёгкий поцелуй куда-то в шею. Слишком хорошо, чтобы думать, но неотвратимость войны и возможность потерять друг друга навсегда больно бьёт по внутренностям. Больше всего на свете Костя хочет защитить того, кто держит его сейчас в объятиях. — Я сделаю всё, чтобы, когда весь этот кошмар закончится, мы встречали вместе каждое Рождество. Костя дышит судорожно, возвращаясь из теплого воспоминания обратно в больничную палату. Так хорошо было там, в комнате с елью, где его обнимал человек, который, кажется, его любил. И Кучаеву даже не нужно прилагать усилий, чтобы догадаться, что это был Федя. Костя скучает. Он не помнит его лица, не помнит, что с ними было, но скучает так чертовски сильно, что это в тысячи раз больнее режущего кожу проклятия. Он скучает, он так чертовски сильно скучает по Феде. Буквы всё ещё пульсируют и боль отдаётся от руки к телу. Кучаев жмётся к Чалу поближе, ища укрытие в тепле его рук. И это кажется таким правильным, словно так нужно делать всегда, словно так и было когда-то давно. Федя чуть ёрзает во сне, а затем обвивает его руками, прижимая к себе. Боль начинает утихать. Косте хочется порефлексировать на тему Феди и Чала, но тёплые руки касаются его спины, поэтому он только на минуточку прикрывает глаза. — Он мёртв, мёртв, — безумный хохот подрывает сознание, завляя гореть от лютой ненависти. — Я его убила. Убила эту мерзкую мерзкую грязнокровку, твоего уродского братца. Лёше больно нечеловечески, словно кто-то ножом пытается вскрыть грудину и вытащить разрывающееся на куски сердце. Ему не хочется в это верить. Она же лжёт. Миранчук посылает заклинание в Беллатрису, но та ловко уворачивается, продолжая кружить по залу. У Лёши мир рушится и ему больно так сильно, что он бы сам себе сердце нож воткнул. Но сначала — отмстить ей за Тошу. И только потом умереть самому. — Ты хочешь знать, как он мучился? — Беллатриса кружит между огнями битвы, уворачиваясь от летящих в неё и мимо неё заклинаний. — Как кричал? И даже кажется твоё имя. Могу отдать тебе его колечко — когда ты найдёшь его мёртвое тело — оно уже будет ему ни к чему. — Инпендимента, — женщина успевает увернуть и с хлопком трансгрессирует. Смолов поправляет закопчёные волосы и спешит к нему. — Она убила его Федь, — шепчет сипло Лёша, теряясь совсем. — Она убила Тошу. Лёша подскакивает на кровати, судорожно дыша. Кошмары ему снятся нечасто, но каждый раз это заставляет его пожалеть, что он вообще уснул. Миранчук ложится обратно, одной рукой обвивая братика, зарываясь пальцами в отросшие кудряшки. Лёша пальцами кудряшку цепляет, отводит ото лба, кончиками пальцев гладя золотой завиток. Смотрит, как Антоша, его любимый братик, сладко сопит у него под боком. И в такие моменты ему хочется поверить, что не было войны, что не было этого кошмара, что не было ничего. Пальцы не груди шевелятся и он резко прекращает, боясь того, что неосторожными прикосновениями нарушил чужой сон. Но Леши не было слишком долго, Леше хочется покрыть поцелуями всего его лицо, гладить кудряшки на чёлке, дотронуться до скул, медленно целоваться, как тогда. До войны. Шёпот Антона кажется грохотом канонады. — Погладь ещё, Лёш. Губами влажными ото сна Антон прислоняется к его шее. Он дома. Братик с ним. И он больше никому и никогда не даст его обидеть. Когда Саша заходит в палату, то Костя с Федей сидят на кровати и тихо переговариваются. Головин выдыхает тихо, позволяя себе несколько секунд наблюдения за ними. Кучаев, как и Чалов, выглядит несколько посвежевшим, даже как будто живым. — Привет, — Саша проходит в палату и присаживается третьим на кровать. Бегло оглядывает Костю вблизи: — Как ты себя чувствуешь? — Хорошо, — чуть помедлив, отвечает Кучаев, обнимая свои колени. Прислушивается к себе, словно проверяя, действительно ли ему хорошо, не болит ли шрам. — Всё правда хорошо. Саша переводит взгляд на Федю. Он рад, что Косте лучше, что он теперь может сказать больше, чем обычное «нормально». Чалов это тоже понимает, глядя в Головину в глаза. Он искренне надеется, что когда-то настанет тот день, когда Кучаев уверенно позовёт его по имени. И Федя готов ждать этого дня сколько угодно. Правда, он не знает, что это день почти наступил. — Чал, — тянет Саша, понимая, что ему всё же придётся нарушить эту идиллию. — тебя там в мой кабинет зовут. Федя смотрит на него непонятливо сначала, словно не понимая, кто и куда может его звать в утро сочельника. Но Головин смотрит серьёзно, а значит скорее всего это информация от Игоря с Артёмом. — Я сейчас подойду, — Саша кивает серьёзно и вихрем вылетает из палаты. Федя подсаживается ближе к Косте: — Всё будет хорошо, я постараюсь очень скоро вернуться. — Обещаешь? — Кучаев смотрит исподлобья своими светлыми глазами с такой надеждой, что у Чалова сердце щемит. Федя к Косте тянется осторожно, аккуратно скользя руками по спине и плечам, вдыхая родную ромашку до самой глубины лёгких. Чалову так до дурного хорошо от того, что он может обнять Кучаева, прижимая его к себе. Ему думать ни о чём не хочется, ни делать что-либо. Только чувствовать под пальцами нагретую родным телом футболку и уткнуться носом куда-то в волосы за ухом. И ничего уже в этом чёртовом мире не так важно, как-то, что Костя обвивает его руками в ответ, утыкаясь носом плечо. Федя отстраняется первым, понимая, что его ждут как минимум трое человек. Но как же ему не хочется куда-то уходить, когда ещё секунду назад в его объятиях был Костя, так трогательно обнимающий его ответно. Чалову бы держать его в объятиях вечно, чтобы больше никуда не исчез и никто и ничто не смогло бы причинить ему боль. Федя тянется к нему осторожно, боясь спугнуть, и аккуратно касается губами его лба. — Обещаю.