Зашей мою душу

      Поместье погрузилось в тишину. Кто-то думал, что огромный участок ушёл под землю, запутавшись в корнях растений. Эти стены позабыли аромат свежих цветов, не могли вспомнить радостные возгласы служанок. Комнаты отдались в объятье сырости, а двор полностью потерял яркие краски, захлебнувшись в сильном ливне, что четвёртый день штурмовал лондонские улицы.       Капли медленно катились вниз, пока полностью не растворились в деревянной раме, держащей открытое окно. Серый дым шлейфом разнёсся, тонкой полоской вылетая на улицу. Нацу кинул окурок в недопитый утренний кофе и уткнулся лицом в пахнущие табаком ладони: голова гудела, в висках ощущалась колющая боль, словно кто-то насильно забивает гвозди, что полностью пробивают черепную коробку. Он взял в руки гусиное перо и вернулся к документам, которые плотной стеной вросли в стол, закрывая от герцога соседнее рабочее место.       Белоснежный плед окутал блондинку в пушистый кокон, герцогиня сидела на подоконнике, слушая, как капли дождя стучат по окну, пока солёные слезы бесшумно стекают по красным щёкам. Безжизненным взглядом леди осмотрела пустую комнату, глухо стукнувшись головой о стекло в безнадёжной попытке успокоить ноющее сердце. — Госпожа, завтрак под… Господи, слезьте оттуда! — взвизгнула Гвен, рванув к девушке, что позволила себе взобраться на деревянный выступ возле открытого окна, — Слезайте! — Он будет там? — хрипло спросила Люси. — Моя леди, — грустно прошептала камеристка, обняв обмякшее тело, — у господина много работы, он будет завтракать в кабинете. — Тогда я поем в комнате. — Н-но… — Пожалуйста, Гвен, — герцогиня взглянула на служанку, — подайте завтрак сюда.       Женщина поджала дрожащую губу и присела в реверансе, пальцами сжав чёрную юбку. Люси пыталась поговорить с мужчиной. Первые дни она старалась выловить герцога в коридоре или остаться с ним наедине в кабинете, но она устала: от постоянных неудач, от истерик. Она устала быть сильной. За все эти пять дней ей всего лишь хотелось упасть в тёплые объятия любимого и раствориться в них так же, как и кубик сахара в ароматном чае. Блондинка шумно выдохнула, отбивая ноготками ритм уличного дождя.       Нацу присел за небольшой столик в углу комнаты, пока Хеппи расставлял приготовленную еду. После мужчина наколол на вилку листья салата и закинул в рот вместе с пышным яичным рулетом. Зелёные глаза взглянули перед собой, где обычно перекусывала леди, перед ним смутно всплывал образ смеющейся девушки, которая любила с улыбкой смотреть на него. «Прости меня»       Хруст салата на зубах прекратился. «Мне жаль, Нацу, пожалуйста, — шептала Люси»       Драгнил упал лицом в сложенные в замок руки, глотая пережёванную еду. Его губы задрожали, и железная вилка с громким стуком ударились о тарелку. Он пытался протянуть к ней руку, обнять её, но, как только его взгляд встречался с заплаканными карими глазами, герцог задыхался: перед ним всплывали воспоминания той охоты, когда измученная блондинка цеплялась за его фрак, словно за спасательный канат.       Он винил себя в случившемся. Винил себя так же, как и в смерти матери. — Сэр? — окликнул его Хеппи, — Вам следует доесть.       Белоснежные простыни утянули обездвиженное тело в свои объятья, заплетённые в толстую косу, золотые волосы закрутились вокруг тонкой шеи, и тяжёлое дыхание было единственным звуком, раздавшимся в этой комнате. Люси перевернулась на бок и начала медленно рисовать цветочные узоры на пустой стороне кровати. Губы слегка задрожали, и блондинка громко шмыгнула носом, зарываясь лицом во взбитую подушку, что пахла Нацу, пахла тем, кого сейчас так очень не хватало.       Первые дни не казались такими тяжёлыми, в основном леди пропадала в библиотеке, полностью погружаясь в чернильные строки на жёлтой бумаге, отдавая себя каждому переплёту, которые занимали все полки в этом помещении.       Однако, это быстро наскучило, ей не хватало бархатного голоса за спиной, насмешливого взгляда, что так и веяло теплом, мужских ладоней на талии и пылких поцелуев, которые покрывали каждый миллиметр гладкой кожи. В детстве Люси часто встречалась с одиночеством, но отныне это чувство чуждо для неё. Всё поменялось с того дня, как кружевной перчатки коснулись губы всеми любимого герцога. — Я скучаю, — хрипло шепнула герцогиня в белоснежную ткань наволочки.       Гвен была разбита так же, как и госпожа. Женщина могла вечность наблюдать за тем, как супружеская пара метает искры при каждой встрече, она могла с улыбкой провожать смеющегося герцога, что бережно сжимал маленькую женскую ручку, и теперь порванное полотно любимой картины разрывало её сердце на маленькие кусочки.       В этом особняке служанка проработала больше пяти лет, молодой господин был для неё сыном, пусть вначале холодный взгляд пробивал наглухо, был суровее всех лондонских зим, но с появлением леди герцог Драгнил наконец познал весну.       Камеристка терзала себя изо дня в день, пыталась подавить желание, которое рвалось наружу сильнее, чем закрытая в банке бабочка. Гвен кусала губы, лишь бы не рассказывать о бывшей герцогине своей госпоже, но женщина знала, что, услышав рыдания леди вновь, эта тайна будет раскрыта.       Когда документов становилось меньше, Хеппи начал замечать, что герцог накладывал эти стопки вновь, полностью закрываясь в этом бумажном бункере, лишь бы не смотреть на кабинет, который каждой пылинкой напоминал о герцогине. Даже сейчас, когда с краю стола осталась последняя стопка наложенных друг на друга листов, мужчина подал знак дворецкому, чтобы тот принёс новую партию. Для парня это выглядело нелепо, он собирается просмотреть все дела наперёд?       Когда-то господин спас его от жизни в нищете, так почему он не может отплатить ему тем же? — Сэр, мне сказали, что леди снова плакала, — громко произнёс синеволосый, замечая, что чернильное перо застыло в воздухе, — Гвен рассказала, что госпожа совсем не ест. — Я, — мужчина запнулся, — я занят, Хеппи. — Вы должны извиниться, сэр, — вновь начал он, заглянув в суровый изумрудный взгляд. — Выйди вон, — приказал Нацу. — Вы любите её, но являетесь причиной её слёз. — Я сказал вон! — закричал Драгнил, ударяя ладонями по столу, разлив чернила на длинные пальцы. — Избавьте друг друга от мучений, сэр, преодолейте эту чёрную полосу вместе.       Дверь глухо соприкоснулась с косяком, и белоснежные зубы прикусили сигару. Табачные листья задымились, герцог затянулся, прикрыл покрасневшие от усталости глаза, и в голове словно по щелчку появлялись моменты с леди. Лучезарная улыбка, тёплый карий взгляд, мелодичный смех и такой любимый голос. Он чувствовал себя вымотанным, ощущал, что с каждым шагом, с каждым поступком, загоняет последние капли здравого смысла в пучину отчаяния. «Ты спустил всех собак на Люси и был тем, кто дал им эту команду.»       Эта фраза била Нацу сильнее кожаного хлыста. Это было последнее, что услышал Драгнил от своего отца, когда тот взобрался на своего коня, и он был прав. Все слова Игнила крутились в голове, будто заносчивая мелодия, раз за разом пускаясь в бесконечный танец с его сознанием. Герцог запустил пальцы в взлохмаченные пряди и взглянул на исчезающую в сигаретном дыму дверь.       Огромный сундук маячил перед глазами третий день подряд. Люси шмыгнула носом, отгоняя от себя мысли о расставании, но если это действительно случится? Если из-за этого случая сказка, написанная волшебством, пеплом осыплется в её дрожащие руки? Она метнула заплаканный взгляд к шкафу, в котором висели платья, её любимые одеяния, что с невероятным мастерством создаёт мисс Эшли. Чувство сомнения щекотало изнутри, они не разговаривали пять дней, хранили молчание, как будто от этого зависела чья-то жизнь, но на деле это была всего лишь трусость, что затаилась в их сердцах.       Леди смахнула косу и поджала пухлые губы в тонкую линию. Да, лучше уйти самой, нежели её с позором выставят за дверь. Босыми ногами девушка медленно подошла к дорожному сундуку, колени коснулись холодного пола, и блестящий замок блеснул в темноте, нагоняя новую волну страха. Отблеск металла заставил девичье тело вздрогнуть, в груди сомкнулся очередной капкан, и сердце в отчаянии забилось быстрее, Люси замерла не в силах двинуться с места. Карий взгляд был направлен в темноту, руки не переставали дрожать, разве это стоит того? Разве она не переживала это в прошлом? Почему это повторяется, почему в её жизни чёрная полоса превращается в тернистое болото, без остатка забирая леди под толстый слой зелёной тины. Герцогиня не заметила открытую дверь, пока свет не пронзил чёрную дыру посреди комнаты. — Ты что-то хотела? — прошептала блондинка, расплетая косу. — Я-я, — заикнулась Гвен, до крови прикусывая внутреннюю сторону щеки.       Женщина комкала в руках платье, кусала губы, нервы пронзали насквозь, её ладони потели, словно по ним течёт целый океан, щёки покрылись красными пятнами, а когда герцогиня развернулась к ней, земля вовсе ушла из-под ног. — Ты в порядке? Кажется, у тебя лихорадка, — обеспокоенно проговорила Люси, подрываясь с места и касаясь её лба. — Я в порядке, госпожа. — Но у тебя жар, — настаивала леди. — Уверяю Вас, я в порядке, — служанка аккуратно сняла ладонь со своего лба, робко сжимая морщинистыми пальцами, — я хочу рассказать Вам о господине.       Одно упоминание заставило герцогиню встрепенуться, что не укрылось от женских глаз. — Я, то есть нам, очень жаль, что мы не смогли поведать об этом раньше. Господин просил не говорить Вам, но сейч… — Мы? — перебила Люси, — Кто «мы»? — Все жители этого поместья, госпожа, — тише произнесла темноволосая, стыдливо опуская голову. После пары секунд молчания камеристка продолжила, — мы не хотели скрывать, клянусь Вам, но таков был приказ. — Гвен, о чём ты говоришь?       Женщина втянула со свистом холодный воздух, вглядываясь в потерянный карий взгляд. — Вы были тем человеком, который заставил мрак в этом доме исчезнуть, Вы смогли заставить господина улыбаться, смогли полюбить и научить его любить в ответ, — черноволосая медленно подводила герцогиню к кровати, успокаивающе поглаживая по руке.       Грэйси рассказывала, что последний раз он был таким в детстве, когда гулял с матерью, когда каждую секунду находился в её объятьях, когда засыпал под её колыбельную.       Люси вспомнила старую картину с черноволосой женщиной, в голове всплыл Микаэль и его упоминание о каком-то ангеле, она давно поняла, что матери Нацу нет в живых, но вероятность того, что она погибла небольшая, верно? — В день, когда она играла с господином в лесу, — служанка замолчала, замечая застывшую в страхе госпожу, — Господин забежал дальше. — Не-е-ет, — протянула леди, махая головой. — Тогда господин забежал чуть дальше… — Нет-нет-нет, — Люси подорвалась с места и отошла от женщины. — Госпожа, пожалуйста, сядьте. Прошу Вас, — попросила Гвен, заглядывая в глаза, которые тонули в слезах. — Не смей, Гвен! Слышишь?! Не смей говорить, что Вы скрывали от меня это! — прошипела блондинка. — В тот день она погибла, — герцогиня закрыла лицо ладонями, махая головой в разные стороны, в надежде избавиться от конца, который она вскоре услышит, — один из горных львов пробрался на территорию поместья и, чтобы защитить господина, она увела хищника в лес. — О Боже, нет, пожалуйста, нет, — рыдая, молила девушка, упав на колени, — скажи, что это не так, скажи, что вы не скрывали это от меня! — кричала Люси и взглянула на дрожащую камеристку.       В одну секунду мир перестал существовать, перед глазами всплывал образ черноволосой женщины с картины, что в страхе бежала в чащу леса, убегала от собственной смерти, но вместо шанса на спасение, в осознании неминуемой гибели, дала острым клыкам впиться в кожу, дала острому железу снести себе голову.       Нацу рос в страхе, он был одинок и каждый день боролся с тем чувством вины, что жалит больнее укуса пчелы. Он рос в страхе, который со временем перерос в злость, а после накрыл разум яростью. Унаследовав титул отца, мужчина залечивал рану девушками, алкоголем и толстой стопкой документов. Однако когда Люси прибыла в это поместье, Драгнил закинул страх в тёмный ящик и позабыл о нём, до того самого дня, и теперь круговорот заносит герцога на самую глубину, заставляя переживать свой самый страшный кошмар вновь. — Нацу, да? — просипела герцогиня, заглядывая в покрасневшие глаза Гвен, — Он ведь отдал этот приказ?       Волосы водопадом струились по спине, солёные слёзы жгли щёки подобно лаве, а девушка рванула к герцогу, оставляя капли гордости возле разбитого сердца.       Ладони, подобно пушечному снаряду, ударились о закрытые двери, которые со всей силы соприкоснулись со стеной. Драгнил удивлённо взглянул на вошедшую в комнату бестию в ночной рубашке, что оголяла худенькие ножки, с заплаканными глазами и таким родным запахом. Мужчина аккуратно положил перо на стол и подошёл к разъярённой фурии, что прожигала его одним лишь взглядом. — Ты не рассказал мне, — прошептала девушка, вновь всхлипывая, — Ты не рассказал мне! — она ударила кулаком в мускулистую грудь, — Ты не рассказал мне, — удар, — Не рассказал! Не рассказал, не рассказал, не рассказал, — удар, удар, удар.       Герцог недоумённо уставился на проход, в котором показался силуэт женщины, пока та закрывала двери. — Как ты мог?! — Люси, — начал он, осознав причину этих слёз. — Я забыла, как дышать, я не могла смеяться, ты просто растоптал меня, сломал, а всё потому, что сломался сам! — кричала она, — Мерзавец, ты знаешь обо мне всё: все тайны, читаешь меня, как открытую книгу! — Люси, успокойся, — он тряхнул жену в руках, ужаснувшись лёгкости её тела.       Горло жгло, голова раскалывалась от постоянных истерик, ноздри были раздуты, и эта ярость, что нахлынула внезапным приливом, делала с девушкой ужасные вещи. Лишь через пару минут она смогла осознать, что ударила Нацу, что позволила себе притронуться в порыве гнева к его лицу, она нарушила этикет леди от а до я, но каждая фраза, звучавшая мужским голосом, била в её голову новыми волнами гнева, и это пробуждало к варварскому поведению, которому она никогда не поддастся вновь. — Тебе приятно? — спросила леди, сжав его щёки, и с болью всмотрелась в измученное мужское лицо, — Нравится быть сломленным? — Не разговаривай так со мной, — зарычал Драгнил, откидывая женские руки в стороны, — это ты была той, кто побежал в лес, ты была той, кто ослушалась меня, — герцог подтолкнул её в сторону кровати. — Не смей, — протянула Люси, оттолкнув от себя мужчину, — Слышишь? Не смей взваливать всю вину на меня. — Что ты хочешь услышать?! Что?! — его громкий крик заставил супругу вздрогнуть всем телом, — Что я был тем, кто убил собственную мать? Что я видел её разорванное тело? Что я испугался твоей смерти?! Что, чёрт тебя дери, ты хочешь услышать?! — ярость, что копилась внутри в бочке с порохом, взорвалась лишь при маленькой искре, и Драгнил не желал тушить пожар так быстро, — Ты страдала?! Думаешь, мне было легче? Думаешь, меня не разрывало от боли, или ты думаешь, я каждый вечер ездил к шутам, умирая со смеху?! — его лицо приблизилось к женскому, — Не одной тебе пришлось утопать в этом омуте. — Я ведь твоя жена! — взвыла леди, обессилено падая на пол.       Нацу смотрел на рыдающую блондинку и проклинал себя сильнее. Зачем она пришла? Зачем плачет? Зачем заставляет страдать от вида хрустальных слёз? Корил себя за несдержанный порыв гнева, он должен был остановиться, должен был захлебнуться в этих мучениях один, почему же теперь его нос щиплет от вида дрожащего ангела перед ним? — Милая, — шепнул герцог, сев на корточки рядом с ней. — Я люблю тебя, Нацу, я дорожу тобой, и мне так жаль твою мать, — просипела она и взяла его за руку, — Не смотри на меня так. Не смотри на меня, как на жертву, эта роль сегодня досталась тебе, — холодные пальчики пробежались по острым скулам, — Ты давал обещание не плакать, но оплакивать может даже самый могущественный воин.       Розововолосый отвернулся от неё, он всегда старался держать всё в себе, пытался справиться с этой ношей в одиночку, в одиночку нести это бремя, которое Люси пытается взять на себя. Нижняя губа задрожала, и запачканная чернилами ладонь прикрыла затуманенные болью глаза. Розововолосая макушка упала в родные объятия, и лишь красные стены этой комнаты стали свидетелями горьких рыданий мужчины на женском плече. Дождь за окном обвалом обрушился на хрупкое стекло, ветер в последний раз нагнул кроны деревьев к мокрой земле, разбавляя пасмурное небо едва заметными прояснениями. Документы разлетелись по комнате подобно осеннему листопаду, пока две израненные души залечивали свои раны.       Казалось, тиканье часов длилось вечность: крутящиеся шестерёнки перебили звук дождя, тихий свист сквозняка приутих, а герцог всё также прижимал к себе обмякшее женское тело, по которому тосковал все эти дни.       Аромат лесных ягод обволакивал бледную кожу, и ночная сорочка медленно сползла с острых плеч, оголяя соблазнительно выпирающие ключицы. Герцог склонился к гладкой шее, оставив на молочном полотне небольшую алую отметину. Его взгляд скользнул вниз по ажурной сетке, которая еле прикрывала пышную грудь, девичьи бёдра просвечивались из-за тонкого материала, что позволяло разглядеть её нижнее бельё. Нацу недоумённо поднял голову на девушку, поморщившись из-за резкой головной боли, после вновь пробежался по телу возлюбленной и с тихим свистом выпустил воздух, что казался горячее вулканической лавы.       Чтобы дойти до кабинета следует пройти всего лишь несколько метров, но осознание того, что его Люси бежала по коридору практически обнажённая, заставляло здравый смысл пасть перед восставшим чувством ревности. — Я помогу тебе одеться, — произнёс с хрипотцой Драгнил, поднимаясь с колен, —Здесь должно было быть твоё платье, — добавил розововолосый и протянул руку супруге.       Девушка молча наблюдала за герцогом, который даже с покрасневшими глазами выглядел чрезмерно величественно и очень сексуально. Он вытащил из шкафа лёгкую льняную шмизу и помог надеть платье, перекидывая длинные волосы на плечо, демонстрируя Нацу прекрасную лебединую шею. — Я прошу прощения, — сказал он, накрутив на пальцы завязки, — Моё поведение заставило Вас страдать, госпожа, — шепнул возле уха зеленоглазый и с наслаждением втянул ягодный аромат.       Своей фамильярностью Драгнил заставил девушку напрячься. — Мой разум запутан в путах любви, и я сделаю всё, чтобы загладить свою вину.       Горячие губы мимолётно мазнули по выпирающему позвонку, и кто бы мог подумать, что такая ласка сможет возбуждением ударить в голову, словно герцог был не взрослым мужчиной, а молодым парнишкой, который готов был кончить от одной лишь гладкости женской кожи. — Я хочу поужинать, — прошептала Люси, падая на сильное мужское плечо, — Как раньше.       Над её макушкой прозвучал смешок, горячие ладони медленно прошлись по плоскому животу, выбивая остатки воздуха. — Как скажешь, — с ухмылкой повиновался герцог, возвращаясь к шнуркам на распахнутом платье.       Глаза камеристки засверкали ярче ночных звёзд, как только из комнаты вышла госпожа в алой шмизе, с бархатными вставками на груди и золотым ажуром, что обхватывал худые руки, подобно переплетённым цветам. От Гвен не смогло укрыться тепло, которым веяло от этих двоих, пусть герцог не был так роскошен, но даже в расстёгнутой хлопковой рубашке и в чёрных штанах он всё равно был дьявольски красив.       Сегодняшний ужин прошёл в уютной тишине, не произнося ни слова, за столом царила прежняя атмосфера и, на удивление герцогини, даже ненавистный ей прожаренный стейк казался вкуснее тушёной курицы, возможно, играющие во рту пряности дали такой эффект или простой голод, державший её желудок в трёхдневном плену.       В спальне Нацу не отпускал девушку из объятья ни на секунду, он целовал смеющеюся нимфу очень трепетно и нежно, касался её пухлых губ, будто самого заветного сокровища. Влажные от купания волосы щекотали его обнажённое тело, маленькие пальчики перебирали розовые пряди, дарили приятную истому, что вслед за кровью растекалась по всему организму. Подрагивающие пушистые ресницы прикрывали светящиеся радостью глаза, её уста уже произвольно тянулись к нему, и Драгнил при всём желании не мог отказать: не мог бороться с желанием вновь испробовать медовый нектар, от которого мучительно сводит скулы. — Ты бы понравилась моей матери, — внезапно произнёс герцог, заставляя девушку открыть глаза, — Если верить словам отца, то моя мать с первой встречи вцепилась бы в тебя. — Я думала, что она была строгой, — тихо сказала леди и легла на мускулистую грудь, — Я видела картину в комнате, — настороженно добавила она. — Она была ещё той озорницей, — тихо рассмеялся герцог, притягивая блондинку ближе, — Не могу поверить, что чуть не потерял тебя из-за собственной глупости. Я безумно тебя люблю, Люси. Слышишь? Ты сделала меня безумцем, любовь моя.       Её губы изогнулись в улыбке, и начало фразы было потеряно в очередном поцелуе, вовлекая организм в забытую агонию страсти.

Незачем цепляться за тщетные сожаления о прошлом и скорбеть о досаждающих нам переменах, ибо перемены — основа жизни. Анатоль Франс