услышь меня

Рабочая неделя подошла к концу, и, как и предвещал Бакуго, выходные ребята решили посвятить своим старикам. Мидория, сидя на полу своей комнаты, набивал шоппер свитерами, книгами и собственноручно нарисованными открытками для своей матери и матери Кацуки. А сам Кацуки в это время проверял расписание электричек и составлял собственное — когда стоит выйти из дома, а когда следует зайти в магазин. «У тебя есть место в рюкзаке? Мой скетчбук не влезает» Бакуго оторвался от телефона и посмотрел на сумку друга. Та уже походила на шар из-за количества вещей внутри. С каменным лицом парень поднял шоппер и опрокинул все содержимое на пол. Мидория виновато опустил голову. Кацуки, методично раскладывая все вещи по размеру и форме, быстро справился с внутренней организацией сумки Изуку (даже вместив туда толстенький скетчбук) и протянул ее, аккуратно собранную, владельцу. Мидория похлопал в ладоши: «Спасибо, мам» И улыбнулся озорно и тепло.

***

Электричка покачивалась из стороны в сторону, убаюкивая пассажиров. За окном проносились дома и люди на велосипедах. Кацуки, сидящий у окна и слушающий рок-балладу девяностых, держал одну руку рядом с головой спящего на его плече Мидории, будучи в любой момент готовым удержать ее от падения. Шею щекотали зеленые кудряшки. До их станции оставалось всего ничего, так что парень снял наушники и принялся будить друга своим любимым способом. Изуку тотчас проснулся и стал биться червяком под руками Бакуго — тот щекотал его, злорадно посмеиваясь. «Пусти же», — Изуку еле складывал пальцы в жесты, одновременно пытаясь отбиться от парня и приглушенно смеясь. — Мы почти приехали. На платформе было совсем немного людей, в большинстве своем то были либо серьезные и наверняка уставшие женщины и мужчины в костюмах, либо бабушки с корзинами цветов или орехов. Изуку и Кацуки, выйдя из электрички, оба как-то инстинктивно остановились. Их легкие заполнял легкий и тоскливо знакомый воздух, а над их головами раскинулось широкое голубое, слегка подернутое облаками небо, не скрытое высотками, как в Токио. Парни шли медленнее, чем обычно. Они оглядывались по сторонам, на их лицах читалась ностальгия. Вот Кацуки, будучи «шестилетним разбойником», коим его называла мать, бежит за автомобилем, крича и ругаясь на водителя, потому что тот на своей «чертвовой развалюхе» переехал все мелки, которыми рисовала на асфальте группка детей, включая Кацуки и Изуку (а он в это время еле сдерживался от того, чтобы не заплакать). А вот Изуку шагает вдоль улицы вслед за своей дефектологиней и, по совместительству, матерью Кацуки, чтобы дойти до центра их небольшой префектуры, где плотность скопления людей наибольшая. Там они планировали провести занятие — практику чтения по губам. Предаваясь воспоминаниям, парни дошли до дома Кацуки. На крыльце стояли родители Бакуго, и выглядели они так, будто ждали ребят уже довольно давно. Мать стояла в своих желтых потертых тапочках, сложив руки на груди и смотря на дорогу, а отец, кутаясь в халат, зевал. Мидория, завидев их, пошел чуть быстрее, а Кацуки, наоборот, медленнее и как-то «в развалочку», нацепив на себя лицо «да-плевать-я-хотел». — Неужто мой блудный сын пожаловал, — поприветствовала парня Мицуки Бакуго. — Изуку, привет, — женщина использовала жесты. «Здравствуйте, миссис Бакуго», — парень склонился в вежливом (даже слишком) поклоне, застыв в этой позе на добрых секунд десять, разогнулся и вновь нырнул вниз, в этот раз повернувшись к Бакуго-старшему. Масару Бакуго сошел со ступенек, махнул рукой Изуку, и сам шагнул к Кацуки, попутно здороваясь. — Ну привет, старики. Как вы тут? Песок не сильно сыпется? — блондин доплелся до лестницы и нагло ухмыльнулся. Упомянутый старик похлопал сына по плечу и что-то шепнул, намекая быть осторожнее со словами в присутствии матери. Хотя что он мог сделать? — Сыпется, неси совок, — миссис Бакуго не уступала сыну в остром слове. В это время Мидория неловко мялся, поправляя лямку шоппера на плече. Потом он, видимо, что-то вспомнил и стал рыться в сумке. «Миссис Бакуго, у меня есть кое-что для вас», — парень взбежал по лестнице и подоспел во время, так как Кацуки уже чуть ли не шипел, скалясь, а на лице матери была жуткая улыбка, какой сам Джокер позавидует. — «Вот». Изуку протянул что-то женщине, снова склоняясь в три погибели. Та, наконец, оторвала взгляд от сына и приняла подарок. Этим подарком оказалась открытка. Черно-белая, с узористым окаймлением и большой позолоченной птицей, кажется, журавлем, в центре. Иероглифы на оборотной стороне гласили: «долгой счастливой жизни». — Красота! Спасибо, — Мицуки улыбнулась и потрепала волосы Мидории. Отец Кацуки перегнулся через плечо жены и тоже взглянул на открытку. Затем тоже улыбнулся и поднял большой палец вверх. Кацуки, оставшийся без внимания, шумно протопал по ступенькам и прошел в дом. Живот сразу заурчал, моля о пище — внутри дома приятно пахло едой. Омлет, какая-то зелень, может, латук, рисовые булочки и чай. После вчерашнего рамена с энергетиком на ужин даже такой, казалось бы, скромный завтрак казался благодатью. Парень скинул рюкзак где-то между прихожей и кухней и прошел в ванную, где вымыл руки полдюжины раз, пока те не покраснели от адски горячей воды. Возвратившись на кухню, он даже не обратил внимание на родителей и сразу сел трапезничать. Изуку суетился за его спиной, помогая миссис Бакуго с сервировкой. — Ну, как там в Токио? Как учеба? — отец Кацуки сел напротив сына и протянул ему перец к омлету. — На работе не много требуют? Кацуки не ответил ни на один вопрос родителя, а лишь удостоил его хмурым взглядом, говорящим, что следующее слово от него во время еды он не вытерпит. Улыбка была ответом на этот взгляд.

***

Кацуки стоял в своей комнате, все так же по-детски обустроенной: обои оранжевые, на них жвачкой для стен приклеены плакаты с уже давно не идущими в прокате фильмами, в углу стоит прислоненная к стене и покрытая слоем пыли гитара, а на прикроватном столике лежит старенькая Нинтендо. На полке над кроватью стоял Всемогущий. Разноцветный, еще даже не потускневший пластиковый герой из комиксов и мультиков. Раньше он был очень популярен, в те времена, когда Изуку бывал в его доме чаще, чем он сам, а по телевизору еще шли «Покемоны». Кацуки вспомнил, как они с Изуку бегали в магазин за хлопьями для завтраков, где, как гласила упаковка, «гарантированно находилась фигурка про-героя». В тот день им обоим попался Всемогущий — их любимый персонаж. Изуку он нравился настолько, что, как понял тогда Бакуго из рассказа его мамы, он даже спал в его костюме. Кацуки тогда подумал, что это очень глупо — спать в костюме, потому что в нем до жути жарко и такую крутую одежду нужно носить на улице. Сейчас же Кацуки казался каким-то неправильно огромным, стоя в этой комнате и упираясь лбом в прикрученный к стене турник.

***

Вечерело. Кацуки примостился на краю последней ступеньки у крыльца с давно расстроенной гитарой в руках. Пока он крутил колки, со спины к нему неслышно подошел Изуку (чем изрядно напугал парня, но, конечно, виду он не подал). Мидория присел рядом с другом на ступеньку. –Вверх, вниз, вверх, назад, блин, — Кацуки бормотал себе под нос, видимо, вспоминая бой. Вот, наконец, спустя еще минуту мучений, под пальцами Бакуго стали доноситься аккорды. When you go, and would you even turn to say «I don't love you like I did yesterday?» За боем и своим тихим пением Кацуки услышал скрип за спиной — Изуку оперся плечом о перила и не отрывал глаз от струн. Кацуки пробила дрожь. На секунду он забыл об игре. Парни встретились взглядами, и Изуку лучезарно улыбнулся. «Ты прекрасно играешь» Все тело Кацуки покрыла гусиная кожа. Он подумал, что ему очень бы хотелось, чтобы Изуку сейчас услышал его игру и его голос. Он продолжил с новой силой. Петь громче, дергать струны сильнее. I don't love you Like I loved you yesterday* Золотые лучи закатного солнца выхватили с крыльца этого небольшого дома в небольшой префектуре светлый бок акустической «такамине», блестящие глаза играющего и тоскливую улыбку наблюдающего.

***

Инко Мидория встретила сына на лужайке возле дома, крепко обняв его и его сопровождающего. Кацуки, смущенно пряча глаза от матери друга, пожелал спокойной ночи и ушел, держа руки в карманах, в темную прохладу позднего вечера.