it's not living (if it's not with you)

«прости»

Ледяные капли дождя, похожие на слезы, громко бьются в закрытое окно, намереваясь пропитать атмосферу одинокой комнаты огромного петнхауса своей хмурой аурой. Отяжелевшие тучи полностью окутали светло-голубое полотно своим одеялом, превратив его в палитру грязных оттенков: от сероватого в блеклый черный. Такая погода падала мертвым грузом на хрупкие плечи, разбивая прочный позвоночник и превращая его в груду осколков, не подлежащих склейке. Чонгук не любит такую погоду. Совсем. Потому что, как бы он не старался, не может разглядеть в ней смысла или какой-либо надобности. Она лишь удручает и без того хреновое состояние, когда глаза жжет то ли от постоянных слез, что льются не переставая, то ли от внезапно возникшей аллергии, а в носу верещит так, словно он пробыл на холоде больше недели. В такое время ему больше всего хотелось прятаться где-то в лабиринте перьевого одеяла с приятным к телу пододеяльником и не показывать даже своего носа, чтобы ненароком не ощутить на себе эту атмосферу дождливых и пасмурных дней, что ложатся толстым слоем пыли. Но сейчас, в эту минуту, это все кажется таким неважным, таким бессмысленным, что просто глубоко плевать на погоду, на температуру за окном и влажность воздуха, на атмосферное давление и направление ветра. Разве это все имеет значение, когда жизнь рушится, когда солнце скрылось навсегда в пучине огромных сероватых облаков, когда нет больше света в конце пути? Разве это все имеет значение? Вот и он, не знает.

-

Джин возвращается лишь на следующий день, в бодром расположении духа и хорошем настроении, громко хлопнув дверью и бросив сумку с продуктами около входа. Он наспех скидывает лакированные вишневого цвета лоферы, убирая их в обувную тумбу, надевает рядом стоящие бежевые шлепанцы из натуральной замши и, напевая себе поднос недавно вышедшею попсовую песню, идет дальше, в надежде застать хотя бы кого-нибудь в этом огромном доме. Однако тишина, встретившая его с порога, заставила знатно напрячься, потому что хотя бы телевизор, но должен работать в гостиной. Но там никого: предметы на тех же местах, что и при его уходе, диван аккуратно сложен, а на столе даже не валяются коробки от рамена. Все так, будто здесь, кроме него совершенно никто не обитает. Внимательно смерив просторную комнату на наличие хотя бы каких-нибудь признаков жизни, юноша не заметил ничего необычного, кроме как открытой двери в библиотеку, что моментально привлекла его внимание. Раньше такого никогда не случалось. Никогда. Он несколько минут обдумывает, прежде чем перейти порог неизведанной для него комнаты, потому что та охраняется лишь одним человеком, который редко кого туда впускает. В его груди возникает легкое волнение, что он даже не знает куда деть свои руки, что так и просятся, чтобы их куда-нибудь уже пристроил. Он вытирает влажные ладони о грубую джинсу и, набравшись смелости, все же заходит в комнату, надеясь увидеть там светловолосого мальчишку, закрытого от всего мира и прячущегося в своем панцире. И каково же его удивление, когда вместо блондина он видит там только Чонгука, при том в своем самом не лучшем виде. Видимо, он много пропустил. — Оу, — многозначительное выдает домработник, охватив комнату презрительным взглядом. Потому что то, что предстает перед его глазами, совершенно не радует. Брюнет вальяжно развалился на белом кожаном диванчике, закинув ноги на его спинку, медленно попивает из горла Hankey Bannister, даже не закусывая, и курит свои Black & Gold, стряхивая пепел на ламинат цвета капучино, который так тщательно трет Джин, в надежде не оставить ни одного, даже самого маленького пятнышка. Возможно, старший бы из-за этого накричал, высказал волну своих возмущений, пару грубых слов, которые так и вертятся на языке, только что-то его останавливает это сделать. Что-то тут не так. Явно. Тот не позволяет себе вести такой образ жизни, выпивать без причины и много курить, особенно в доме, где обычно пахнет лишь натуральным деревом, хвоей и тем, что аппетитно доносится с кухни. Но сейчас последнее явно не подходит, потому что, видимо, порог его обители никто не переступал. — Где Чимин? — присаживаясь на мягкий льняной пуф, спрашивает Джин, снимая с себя промокшую замшевую куртку горчичного цвета, которую ему подарил Чонгук после поездки в Милан на очередной показ, за который ему заплатили кучу денег. Тот никогда не жалел денег, да вообще чего-то, всегда был щедрым и платил сполна, в несколько раз больше, чем было оговорено с самого начала. И старший ценил это и был бесконечно благодарен. Он совсем не жалуется на жизнь здесь, в загородном пентхаусе, где практически нет людей, кроме коренных жителей, где только природа и несколько продуктовых магазинов, в которых он так часто отоваривается. Ему тут нравится, да, определенно. Потому что найти такую работу с высоким заработком просто нереально, невозможно и за пределами фантастики, но Чонгуку как-то удается превратить эту вакансию в самую дорогую в мире черную икру. Удивительно. — Уехал, — усмехается брюнет и делает еще один огромный глоток мутной медового цвета жидкости, что так легко скатывается по пищеводу. На его лице не дрогнула ни одна мускула и даже нет намека на то, что ему неприятно ее пить или что высокоградусный напиток сильно обжигает чувствительное горло. Он все такой же умиротворенный, немного загашенный, с заплывшими глазами и потухшей улыбкой. Похожий на смерть в человеческом обличии, если не хуже. — Куда? — настораживается Джин, осматриваясь по сторонам. Только признаков, указывающих на наличие Чимина где-нибудь поблизости, совершенно нет. И ему это совсем не нравится. — На свежий воздух? В сад? Только брюнет на все лишь отрицательно качает головой и громко вздыхает, зажмурив глаза от накативших эмоций, словно ему очень тяжело дается принятие всей ситуации. Потому что туда, куда он уехал, нет чистого воздуха, нет зеленого сада, нет ничего, что могло бы напоминать их огромный дом, в котором когда-то они делили воздух на двоих. И он даже не знает, осталось ли для него тоже самое. Потому что сердце беспощадно сжимается в груди, заставляя его прерывисто дышать от дикой боли и спазмов, что словно молнии разносятся по его телу. Его руки и ноги будто сковало цепями, иначе никак не объяснить обездвиженные конечности и тянущие мышцы, что готовы вот-вот разорваться. — А где же он тогда? — Мы расстались, Джин, — заключает младший, вливая в себя еще больше виски, которые ничуть не помогают справиться с тем цунами чувств, что сейчас уничтожает его изнутри, испепеляет его плоть, кожу, чтобы не оставить после себя даже пепла, как напоминание о его прошлой жизни. Голова безумно гудит и ломит, будто по ней несколько раз ударили чем-то тяжелым. Он пытается размять шею, надеясь, что это поможет хотя бы чуть-чуть избавиться от дикой напасти, только вместо этого болевые точки начинают дробить череп лишь сильнее, заставляя его красивое лицо морщиться от неприятных ощущений. В его голове слишком много мыслей, чтобы постараться успокоиться и привести себя и свои обезумевшие чувства в полный порядок. Потому что теперь его окружает сплошная неизвестность, та, что вгонит его в невозвратимую депрессию, высосет из него все соки, а после оставит гнить на холодной земле, среди могильной тишины и звучного пения ворон. Ждет ли его теперь что-то после всего этого? Когда мосты рухнули от тяжести автомобильной трассы, а назойливый многотонный кузов грузовой машины свалился в кристально чистый океан, утопив на дне своих дебрей искавшего свой путь дальнобойщика. В чем ему теперь искать смысл? В чем теперь ему видеть что-то хорошее? Как ему теперь начать жить? Как? Когда тот, ради кого он жил и бесконечно стремился, вычеркнул его из своей жизни, не оставив после себя ни малейшей зацепки. Чтобы навсегда, чтобы не возвращаться обратно. Теперь он понимает, что несчастен, одинок и оторван от мира, где для него больше никого не существует. — Не может быть, — пристально вглядываясь в черные глаза брюнета, не верит домработник. Его рот открывается и закрывается, намереваясь сказать что-то еще, задать уйму вопросов, которые назойливо вертятся на языке, только, станет ли кому-то от этого легче? Разве он не добьет этим брюнета, что одаривает его своим потухшим взглядом в черных безднах, где лицо исказилось в хмурой гримасе, где четко приписаны все терзания и открывшиеся раны. Как только за одну ночь могло все так измениться? Он ведь специально уехал на сутки, специально оставил дом без своего присутствия, чтобы оставить двух влюбленных наедине, решив, что так будет лучше для них обоих, чтобы вдоволь насладиться друг другом. Долгая разлука дает о себе знать. Потому что сам на себе это испытал и постоянно испытывает, когда его пара вечно пропадает в командировках по работе, когда строительство нового дома в какой-то стране гораздо важнее их маленького счастья, что не требует много сил и времени. Наверно, он должен попытаться понять, войти в положение близкого человека, чтобы сохранить налаженную годами привязанность, только вот внутренний червь обиды скребет где-то в районе сердца, кусая накалившиеся нервы, заставляя думать не об их долгой любви и хрупких чувствах, а о том, что кто-то из них уже не придает большого значения их отношениям. Для него Чонгук и Чимин были чистейшим воплощением искренних чувств, настоящей и пылкой любви, после которой не хочется других, в которой хочется утонуть с головой, погрузиться в этот небольшой мир семейного счастья, тепла и уюта. Когда между ними все так, как даже не пишут в книгах и не снимают в сопливых фильмах. Потому что между ними было все по-настоящему, гораздо больше, чем какой-то ярлык или множество показательных слов, фраз и жестов. И он всегда хотел бы также, чтобы дышать в унисон, понимать друг друга на ментальном уровне и чувствовать приятное жжение внутри от искрящихся чувств, что бьются словно фонтан. А оказалось, фундамент был не таким крепким и дал трещину. А что делать теперь, он даже не представляет. Потому что на Чонгука сейчас невозможно смотреть. Сердце сжимается в размерах от жалости и ноет тупой болью, словно он чувствует все то, что испытывает сейчас младший. Но только все равно не может понять. Его потерянный взгляд скользит по полкам, усыпанным коллекционными книгами, которые доставались с большим трудом и приходилось тратить немалую сумму, чтобы их получить. По мебели из молодого ясеня, что до сих пор сохранила свой первоначальный вид до сих пор питает воздух своим тонким запахом. Он внимательно, с огромной тоской в глазах осматривает стол с аккуратно сложенными блокнотами, полными цитат из книг, которые Чимин так любил выписывать красивым ровным почерком и оставлять их как напоминание о чем-то глубоком, дорогом его душе и сердцу; на стопки сложенных буквой «п» книг где-то на полу, что остались в том же положении, будто сейчас придет блондин и вновь будет их перечитывать, наверно в сотый раз. Не в силах себя больше сдерживать, брюнет прижимает к лицу махровый плед цвета хаки и, давясь горькими слезами, вдыхает побольше воздуха в легкие, понимая, что тот еще пахнет Чимином, сохранил этот особенный запах. Этим, черт возьми, ромашковым шампунем и гелем для душа с лавандой. Его рельефная грудь, покрытая хлопковой тканью, хаотично поднимает и опускается от каждого всхлипа, который он судорожно проглатывает, надеясь, что так ему удастся быстрее успокоиться и не рассыпаться под натиском проснувшейся обиды и чувства огромной потери. Только вот выпитый алкоголь выпускает его израненную душу на волю, демонстрируя взору открытые уродливые дыры с сочившейся из них алой кровью, и он больше не в силах себя контролировать, когда пальцами можно нащупать огромную дыру в его душе и сердце. Джин, придя в себя, срывается с места и выдергивает из рук Чонгука недопитый алкоголь, роняя его куда-то на пол, даже не переживая, что тот может разлиться. Сгребает к себе в охапку сгорбившегося брюнета от нахлынувшей истерики и утыкается куда-то ему в самую макушку, не обращая внимания на то, как грубые волосы щекочут его нос. Он судорожно гладит его по широкой спине, что сотрясается от каждого нового всхлипа, пытаясь успокоить массирующими движениями и хотя бы немного привести в чувства. Только тот, прижавшись к нему лишь сильнее, кричит куда-то в изгиб его шеи, так громко, до полной хрипоты в голосе, и со всей болью, что скопилась в его небольшом теле, оставляя после дорожки слюны и горькие слезы, полные тоски и разочарования. И старшему не понять, что он сейчас испытывает, что у него на душе, насколько глубоки раны и как он теперь будет со всем этим справляться. Джин прекрасно знает, что тот слабый душевно, у того нет стержня или вековой закалки, чтобы попытаться пережить эти страдания и постараться двигаться дальше, к новой цели, мечте, к достижению новых высот. Ему заранее страшно, что будет завтра, когда тот, наконец, проспится, весь алкоголь выйдет из его ослабшего организма и когда реальность ударит ему по лицу словно обухом. Он не выдержит, это точно. Потому что Джин видит уже сейчас, как ломаются его кости, как крылья, что выросли благодаря блондину, вырываются с корнем, не оставляя после себя совершенно ничего. Словно теперь брюнет превратился в падшего ангела, что будет прогневать свою жизнь в вечном одиночестве и постоянной депрессии в качестве союзника. Он бы хотел его защитить от этого мира, спасти и помочь ему выбраться, пережить, только знает, что не сможет, даже если разобьется в лепешку. Все тщетно. Потому что рядом больше нет Чимина. Того, кто делал Чонгука самым счастливым. Делал настоящим. — Тише-тише, Чонгук, все будет хорошо, — шепчет Джин куда-то в чернявую макушку, от которой за версту несет этими невыносимыми сигаретами. Но сейчас это все такое второстепенное, такое ненужное, что можно смириться с чем угодно, только не с тем, как человек умирает изнутри, превращаясь лишь в сплошную оболочку без признаков жизни. — Мы справимся. Только поверь мне, Чонгук, мы справимся, несмотря ни на что. На несколько минут повисает тишина. Лишь шум непрекращающегося ливня разносится по просторной библиотеке, создавая атмосферу грусти и окутывающей печали. — Он мог разлюбить меня? — сквозь слезы и сбивчивое дыхание вновь подает голос Чонгук, цепляясь длинными пальцами за мягкую атласную ткань свободной рубахи старшего, словно это поможет ему удержаться от ответа, который может убить его навсегда. Его голос едва можно различить сквозь шум дождя, но домработник пытается изо всех сил, надеясь не пропустить ни одного звука. — Нет, не мог, — уверяет Джин и, поглаживая уставшего мальчишку по шелковистым волосам, отправляет его в давно забытый сон, надеясь, что с наступлением нового дня им легче будет с этим справиться. только не уверен, что смогут.

~~~

— Почему ты решил вернуться? — шинкуя овощи для салата, спрашивает отец, оглядывая осунувшегося и совсем исхудавшего сына, что выглядит как-то совсем безжизненно. Его лицо чересчур бледное, цвет кожи больше не бронзовый, а с каким-то сероватым оттенком. Глаза такие же красивые, только вот больше нет в них ласки, любви и юношеского озорства. Лишь стеклянный занавес и потухший огонь в огромных медовых глазницах. И такое чувство, будто это уже не тот ребенок, которого он отпустил в свободное плавание, умоляя быть осторожнее и не опускать рук, если не будет больше сил держаться. Но сейчас это можно пока пропустить и поговорить об этом чуть позже. Потому что он безумно соскучился и бесконечно рад, что его любимый ребенок, любимый сын, наконец-то, вернулся домой, и они смогут наверстать ту позабытую друг другом семью, в которой осталось лишь два человека. — Захотелось домой, — безэмоционально отвечает Чимин, рассматривая свое детское фото на холодильнике. Отец так до сих пор и прикрепляет магнитиком его не особо удачные снимки. — Чимин, я не люблю, когда ты меня обманываешь. Что-то случилось? — поворачиваясь в сторону сына, хмурится мистер Пак, надеясь увидеть в родных глазах хоть что-то, что помогло бы ему разгадать чувства своего ребенка. Он видит, что тот закрылся в себе и не хочет идти на разговор и даже пытаться быть чуточку раскрепощеннее. И что с этим делать, ему даже сложно представить. Они давно отдалились друг от друга, больше нет той прочной связи, когда они не могли наговориться перед сном, задорно смеясь и даря лучезарные улыбки. Ему бы очень хотелось вновь увидеть радостное лицо своего любимого сынишки. — Мы с Чонгуком расстались, — выдыхает Чимин. Пытаясь скрыться от пытливого взора отца, блондин смотрит куда-то в окно, наблюдая за играющими в футбол детьми, молодыми мамами, идущими с большими нарядными колясками и снующими туда-сюда стариками. Лишь бы только не видеть в чужих глазах глубокого разочарования, тоски и, может быть, даже какого-то облегчения. — Могу я узнать причину? — осторожно спрашивает отец, вновь возвращаясь к овощам. Он аккуратно нарезает лук кольцами, вырезает звезды из желтой моркови и тушит на плите кукурузу, стручковую фасоль и бобы. Где-то в другой сковороде жарится молодая свинина, разнося по небольшой кухне приятный аромат специй, острого перца и листьев размарина. От такого насыщенного запаха у блондина желудок издает протестующие звуки, как бы намекая, что он бы не отказался от чего-нибудь вкусного и аппетитного. - Кто был инициатором? — Это был я, — пожимает плечами Чимин, устремляя свой взор куда-то на руки, что покоятся на его обездвиженных конечностях. Он запрокидывает голову назад, чтобы скрыть уязвленность, прикрывает глаза и пытается размеренно дышать, чтобы не показывать своему отцу то, что до сих пор не может принять себя и свою никчемность. Его руки так и чешутся, чтобы вновь истерзать свои ноги, оставить на белоснежной коже следы от ногтей, огромные пурпурные синяки и алые ссадины. И ему приходится приложить много усилий, чтобы не впасть истерику, не разрыдаться и не кричать, как же он ненавидит эту жизнь и все то, что с ним случилось. Когда глаза больше не щиплет от слез и ресницы больше не намокают от чрезмерной влаги, он вновь опускает голову и возвращает свой взгляд к отцу, что металлической лопаткой переворачивает поджаристые кусочки мяса. Ему нравится, как готовит его родитель, это что-то божественное и неповторимое, такое, что хочется отведать его стряпню снова и снова. — Надеюсь, это не из-за твоей проблемы? — Если ты называешь это уродство «проблемой», — Чимин резко указывает на свои покрытые покрывалом ноги, — то ты ошибаешься. Это целая катастрофа. — Чимин, — устало вздыхает отец, откладывая лопатку на мраморную столешницу, — если ты не можешь ходить, это не значит, что ты уродлив и на этом жизнь заканчивается. Ты такой же человек, понимаешь? — Нет, не понимаю. — Так все-таки это послужило причиной вашего разрыва? — расставляя тарелки на столе, спрашивает мистер Пак. Его взгляд то и дело бегает по лицу сына, но тот остается непоколебим и также холоден, словно все то, что произошло, его совершенно не касается и связано с другим человеком. — Нет. Просто я его больше не люблю, — сглатывает подступивший ком, что терзает его воспалившееся горло. Будто еще несколько секунд и его стошнит прямо здесь. И ему кажется, это его ложь просится наружу, словно он делает неправильно, нагло обманывая своего отца и заставляя верить его во всю чепуху, что вылетает из его рта. — Неожиданно, сын. Ты в этом уверен? — сомневается отец. Его руки умело раскладывают по большим фарфоровым тарелкам салат, немного свинины и сладкого картофеля. Чимину он старается положить чуть-чуть побольше, чтобы вернуть его лицу здоровый вид и, возможно, несколько килограмм, что явно пойдут ему на пользу. — Наверно, я бы не порвал с ним, если бы не был уверен, — огрызается Чимин. Внутри него все кипит, бушует ураган, и он чувствует, что еще немного и из него желчь польется рекой и затопит эту небольшую двухкомнатную квартирку. Нужно прекратить это все сейчас, пока не стало еще слишком поздно. Когда он еще может себя контролировать. — Давай мы закроем эту тему и больше не будем к ней возвращаться. — Как скажешь, — сдается мужчина, присаживаясь за стол и принимаясь за пищу, больше ни о чем не спрашивая. Видимо, им потребуется немного времени, чтобы вновь начать доверять друг другу и делиться своими тревогами, своей печалью и болью, что не позволяет дышать, стискивая кожаным ремнем. Чимин поддается его примеру и, маневрируя коляской, подъезжает к столу, вдыхая аромат вкусной еды, что так приятно щекочет его кнопочный нос. — Как там Донхван? — забирая со стола кусочек моцареллы, как бы невзначай интересуется Чимин. Он замечает, как отец от услышанного имени вздрагивает, как по его телу проходят тысячи мурашек, а сам он, словно, превращается в маленького человека или простое насекомое. — Прекрати так называть своего отца! — Во-первых, он мне никто. Во-вторых, это всего лишь мужик, с которым твоя половая жизнь становится насыщеннее. Точнее нет, становилась, пока этот ублюдок не променял тебя на другого мужика и не сбежал непонятно куда. Кстати, он поступил также, как и моя мать. Думаю, у тебя бзик на такой второй половине. — Прекрати! — вскрикивает отец, откидывая палочки и смахивая кухонный нож куда-то на пол. По кухне разносится громкий гул от удара лезвия о керамическую плитку, от которого блондин просто прикрывает глаза и громко выдыхает. Да, возможно, он погорячился. — Извини, — не поднимая глаз, говорит Чимин. Он не хотел обидеть отца. Просто не в себе, уже давно. — Проехали, — отмахивается мужчина, вновь погружаясь с головой в пищу. — Ты правильно все говоришь, но мне все равно больно об этом слышать и даже думать. — Мне не стоило напоминать тебе об этом, — блондин ковыряется в тарелке, складывая овощи по своей цветовой гамме. — Думаю, нам лучше поесть в тишине. Только отец не согласен. — Как ты планируешь жить дальше? - не унимается мистер Пак, смиряя сжавшегося сына внимательным взглядом. — Хочу купить квартиру. — Серьезно?! Ты будешь там жить один?! — недоумевает мужчина. Ему сложно понять своего сына, что сейчас происходит в его молодой голове, но то, что он говорит, это полнейший абсурд. Ему хочется возмутиться и много чего наговорить, но в конце все же останавливается, понимая, что его ребенку и так сейчас тяжело. — Почему бы и нет? — пожимает плечами Чимин, пережевывая кусочки жареного мяса. На самом деле, он уже давно все решил, нашел лучший вариант для своего жилья, осталась лишь проблема с покупкой, остальное все неважно. Ему нужно побыстрее исчезнуть, скрыться от любопытных глаз и потеряться где-то в просторах галактики. Потому что больше он так не может, никак. — Ты не сможешь делать все сам, тебе нужна помощь. Я… — Нет, я справлюсь сам, — настаивает светловолосый юноша, не обращая внимания на возмущения отца, что буквально прожигает его своими непонимающими глазами, что бегают по его лицу, в надежде зацепиться хотя бы за один ответ, от которого бы ему стало легче. — Чимин… — Папа. Позволь мне жить одному. Мне это нужно, правда. — Я не верю ни одному твоему слову, Пак Чимин, — вставая и-за стола, говорит отец, укладывая грязную посуду в раковину. — Я все равно сделаю так, как хочу, — напоследок бросает Чимин и выезжает их кухни, направляясь в свою комнату. Когда дверь в спальню сильно хлопает, его отец устало выдыхает, закрывает глаза и просто надеется раствориться в этой тишине. Он не думал, что с повзрослевшим сыном будет так тяжело. Между ними никогда не было такого. Они всегда были понимающими, внимательными и рассудительными друг к другу. А что стало сейчас? Ему необходимо с кем-то посоветовать, решить, как действовать дальше и вразумить сына. Только почему-то уверен, что тот сделает так, как захотел. Успокоившись, мистер Пак идет в комнату сына, предварительно постучав. Однако ничего кроме тишины так и не услышал. Он мог бы уйти, тоже показать характер, только вот возраст у них разный и кто-то должен быть умнее. Мужчина тихо открывает дверь, замечая сына около окна, что внимательно изучает позабывшуюся ему окрестность, подходит ближе, но не настолько, чтобы нарушать его личное пространство, как бы намекая на свое присутствие. Чимин на появление отца в комнате реагирует быстро. Разворачивает колеса коляски и подъезжает к кровати, внимая с ней теплый плед и раскладывая одеяло. Отец подходит сзади, разворачивает металлическую конструкцию и подхватывает его под ноги, аккуратно укладывая на разобранную постель. Укрывает пуховым одеялом и напоследок целует в лоб, вкладывает в этот жест всю свою отцовскую любовь и поддержку, которую он только имеет. Напоследок дарит обнадеживающую улыбку и выходит прочь, больше ничего не сказав. А блондин, убедившись, что отец ушел, грузно выдыхает и устремляет медовые глаза в потолок. Потому что тяжело, так, что ему приходится несколько раз ударить кулаком по сердцу, чтобы то перестало ныть и стучать как сумасшедшее. Потому что ему тоже больно. Да. Но он должен отпустить Чонгука и дать ему шанс быть счастливым. Он занимал не свое место, нет. Иначе как можно заставлять своего любимого человека страдать? Из его глаз текут длинные струйки, падая куда-то на подушку. Но ему все равно. Вся жизнь теперь для него пустая и бессмысленная. Он должен радоваться, что брюнет сможет кого-то встретить, полюбить и быть с ним счастливым, только почему-то не может. Совсем. Он закрывает глаза, в надежде, что хотя бы так его не будет преследовать образ Чонгука. Но все тщетно, потому что он там, будто он совсем рядом, стоит лишь протянуть руку. Это сумасшествие. Как он? Единственное, что его сейчас беспокоит. Потому что было невыносимо видеть, как любовь всей его жизни разбивалась у него на глазах. Но он все сделал правильно, так должно быть, да.

***

— Чонгук, может быть съездим в парк? Я уже несколько месяцев там не был и погода такая хорошая. Ну же, давай, — с мольбой в больших глазах просит светловолосый юноша. — Чимин, я бы не хотел, чтобы нас видели… — мямлит брюнет, не смотря в глаза блондину, и нервно проводит рукой по уложенным волосам, превращая их в безумный беспорядок. — Да, конечно, я понимаю, — прерывает его Чимин. Поджав губы и пытаясь сдержать непрошеные слезы, он разворачивается на коляске и направляется прочь из гостиной, лишь бы только погасить эти чувства, что разъедают его изнутри. Потому что в голове лишь «грязный секрет», и от этого больше всего обидно. Чонгук его стесняется, ему стыдно, что у него такой парень — калека и инвалид. Он понимает его, согласен со всем. Поэтому сделает все, чтобы только освободить брюнета от такого груза и уродства, которое ему совершенно не идет. Он лишний. Он — ничтожество.

***

да, он все сделал правильно.