Holy Branches

      Комната никогда не бывает пустой, и сегодня не только из-за безымянных людей, Невинных, рассевшихся по стульчикам. Ральф обычно не ходит сюда в такое время — для него слишком большая толпа, — но он идёт к своему человеку.       — Ого, — присвистывает Джерри, завидев его, — крутые волосы.       — Очень, — глухо отзывается он, излучая серость. — Ральф весь мокрый.       И бухается на стул рядышком. Удивительно, но это не место в углу.       — Не любишь душ? — спрашивает, а сам заинтересованно заглядывается на непривычно растрёпанные и тёмные от влаги волосы. Ральф фыркает, мол, очевидно же. — Действительно, кому оно надо — быть чистым? Хрень какая-то.       Воспитанный Саймоном Ральф сразу вскидывается на ругательство, но плохое настроение против его воли куда-то смывается.       — Хотя ты, может, ничего не имеешь против самого мытья.       Ральф вопросительно поднимает брови.       — Ты стесняешься. Не любишь смотреть на себя без пижамы и одеяла.       Он вспоминает: взгляд, поднятый к потолку, «Не смотри на живот, не смотри на рёбра, это не ты, это-не-ты, это-не-можешь-быть-ты», «Урод». Он думает: это заметно — Джерри заметил.       — Эй, при нашей встрече мы первым делом подумали, что ты красивый.       — Да, — Ральф отворачивается, — ты говорил.       — Не дуйся. Штукатурку мы не всем предлагаем попробовать.       Джерри сажает ему на плечо бумажного лебедя с глазками из перманентного маркера. На их месте недавно сидел ярый обожатель оригами.       — Как твоя рука?       Ральф скользит взглядом по кривой царапине.       — Никто не заметил.       — Не болит?       Нет, но встревоженный, немного дребезжащий голос Джерри убеждает Ральфа подумать дважды — ему не всё равно. Его заботит боль в руке, и сам он тоже… заботит…       Он сдерживает улыбку и вжимает голову в плечи, как можно невинней говоря:       — Разве что немножко. Ой… — Джерри обнимает его внезапно и крепко-крепко, утыкаясь носом между лопаток — и это так странно, и приятно, и странно, и… Ему остаётся держаться за спинку стула и со смирением признавать, что совсем запутался. — Ральф чуть не упал.       — Мы бы тебя поймали.       Он заводит руку за спину и нащупывает коленку, а на ней — прохладную пижамную ткань — только со стирки.       — Спасибо. За то, что поймал бы. Ральф это ценит.       И прижимается к нему ближе.       Люди вокруг ничего не замечают: раскраски птичьей тематики мелькают в руках, как короткометражка, разложенная на кадры, и вот — мультфильм про воробья с рыжей головой и чернющими вороньими крыльями. Заглянуть чуть дальше: радужные какаду в разводах от дешёвых фломастеров с кисло-вонючим кончиком, величавые орлы с грязно-жёлтыми глазами — потому что найти чистый маркер этого цвета невозможно, а одной ошибки хватает, чтобы навсегда испортить светлое золото; пингвины с багровыми спинами (Ральф думает: наверное, их кожа сгорела под палящим солнцем, когда они покинули снега), стервятники с шеями-червями и голуби. Просто размазанные по асфальту голуби с порванным боком.       Козырёк кепки небрежно лежит на лбу. Черты лица ожесточены, сухи, и губы плотно сомкнуты, как у каменной статуи. Чем ему так не понравились голуби? Зачем он тогда выбрал раскрашивать их?       Он рисует им кровь, а остальное оставляет белым, как будто нужды не видит в чём-то ином.       Ральф вспоминает того голубя, которого они спасли, и думает, что он бы не выжил, попади в руки этого прохвоста… Дрожь пробегает по спине, когда парень резко поднимает тёмные глаза, как бы откликаясь на мысль, и короткого контакта достаточно, чтобы понять, насколько он его ненавидит — по умолчанию, без разговоров, — он просто раздражает, как раздражают птицы, раскатанные по листам.       Ральф отворачивается, делая вид, что не смотрел.       — Ты когда-нибудь думал, каково жить снаружи? — мечтательно спрашивает Джерри. И Ральф думал, не раз. Именно поэтому слова Джерри кажутся глупыми.       — Там очень плохо. Не надо туда.       — А если здесь станет хуже?       — Что?       Ральф резко оборачивается, разрывая маленькие объятия, и тут же начинает скучать по обволакивающему теплу, словно холодом прошибло. Джерри смотрит без улыбки, зрачки — бездонные колодцы.       — Ты слышал Хэнка.       — Ты про РА9?       — Да, не говори так громко!       Он смотрит на то, как рождаются мысли в его глазах.       — Если мы сбежим, ты последуешь за нами?       — Сбежать? Но как же… — путается в словах — язык кажется лишним, сухим рудиментом, распухшим на дне ротовой пещеры. Однажды Ральфа укусила оса, и ощущалось это так же — несвязное бормотание и страх, змеёй обвивающий шею.       — Хорошо. Забудь, — усмешка горькая, непохожая на прежнюю счастливую улыбку, когда глаза отдавали ярким блеском. Он нагибается к столу и берёт первый попавшийся фломастер, пряча взгляд, напряжённо сжимая зубы — кажется, можно услышать скрип.       Красная палочка упирается в указательные пальцы — Джерри похож на злого гения из комикса, серии которого иногда появлялись в Комнате и редко оставались забыты или отброшены в сторонку. Тень вытачивает подбородок из тысяч солнечных пылинок. Только представить, что его не будет... Он, верно, шутит. Но лучше ему об этом не говорить.       — Ральф что-то сделал не так? Джерри это из-за Ральфа? Тогда он не хотел. Сейчас ему хочется, чтобы Джерри остался.       Тот бросает быстрый взгляд на побледневшие щёки, и это действует на него отрезвляюще.       — Нет. Нет, не из-за тебя. Подойди.       Направляя за плечи, он подставляет свету лицо Ральфа и с художественной сосредоточенностью впивается зубами в красный колпачок. Щёлк — держит ровно и спрашивает играючи, будто зная ответ:       — Замрёшь ненадолго?       «Ненадолго» длится три секунды: раз — холодный кончик касается виска у здорового глаза, но, сколько ни старайся, ни скашивай, всё равно не увидишь, что он там рисует; два — обводит, грубовато массируя кожу; три — придавливает, придаёт яркости, объёма. Финал.       — Ты красивый, Ральф, — шепчет Джерри, улыбаясь, и большой палец с нежностью гладит алый обруч на будто бы обожжённом виске.       Он не умеет отвечать правильно, как люди делают: «Спасибо», «Ты тоже».       — Джерри хороший, — доверчиво укладывая голову на грудь и пропуская через себя вибрацию громкого смеха.       Они не нуждаются в затёртых, пережёванных — верных вариантах.       — Кажется, у Маркуса практика.       — В каком смысле?       — Он что-то рисует в блокноте и поглядывает на нас. Может, просто следит, а может...       — Фу! — Ральф отстраняется. — Тогда быстрей пошли отсюда.       Джерри то касается стен пальцами, то легонько пинает плинтус — играется. Ральф начинает понимать, почему именно ему пришло в голову завязать знакомство через предложение попробовать кусок штукатурки. Джерри не дурак, но очень любит подурачиться.       — Так ты любишь растения? — вдруг ни с того ни с сего интересуется он, гуляя взглядом по потолку в мелких трещинках — Саймон сказал, это только покрас, краешек, как когда человеческая кожа шелушится от сухости, бояться нечего. Но страха не было и так, просто странная эмоция, щекотка, пробегающая по спине при мысли о возможном обвале целого массива на маленькую голову.       — С чего ты взял?       Джерри смотрит вверх и идёт прямо под трещиной, словно рельсовая машинка в лунапарке.       — Мы просто видели еловую ветвь в горшочке.       — Да, Ральф сделал это, посадил, — смущённо усмехается. — Нравится?       — Для того, что уже умерло, оно неплохо устроилось, — беззлобно замечает Джерри, задумчиво останавливаясь перед развилкой трещин. — Направо или налево, Ральф?       Тёмные расщелины почти идентичны и простираются далеко по коридору, как металлические ветки камертона, узнать, какая линия оборвётся раньше, никак нельзя — по крайней мере, пока не пройдёшь по ней.       Шаг вправо, шаг влево, выбор по-прежнему глупый.       Какая разница, что выбирать, если обе трещины параллельны и идут по одному коридору?       Ральф замирает в середине развилки и смотрит на Джерри: вот ответ.       — Интересно. Значит, ты выбираешь ничего из двух вариантов?       — Это плохо?       — Нет, — быстро отвечает Джерри, качая головой, — трещины не обидятся. Но из двух стогов сена осёл должен выбрать хотя бы один, чтобы поесть.       — Осёл? — недоумённо моргает Ральф.       — Необязательно осёл. Мы к тому, что иногда тебе нужно сделать выбор.       Трещины извиваются змеями и стремительно уползают в сторону вечно запертой каморки. Что там? Саймон наверняка знает.       Змеи длинные и злые. Змеи шипят: «Ты тупой осёл».       Ральф вздрагивает.       — Впрочем, сейчас тебе выбирать необязательно.       Джерри легко толкает белую дверь слева от себя и подмигивает, смеясь одними глазами. Шипение немного затихает.       — Мы ещё увидимся сегодня? — любопытствует Ральф, но Джерри отвечает уже из комнаты, закрывая за собой дверь:       — Вполне возможно.       Нельзя ведь ответить прямо — загадочная личность.       Ральф смотрит на потолок и две злосчастные трещины. «Лево или право?» — думает он и всё-таки идёт посередине, позволяя трещинам извиваться по обе стороны от его макушки — он ведь не осёл, он может двумя руками взять немного от обоих стогов. И такое решение задачи кажется самым верным.       Вдруг сзади Ральф слышит отчётливый кашель. «Санитар?» — замедляется, чтобы позволить неизвестному обогнать его, но слышит, что без того тихие, размеренные шаги замедляются тоже. «Почему? Коридор широкий», — и пытается ускориться.       И шаги перенимают его темп.       Ральф сжимает кулак на одеяле, сердце тревожно колотится в ушах. Он смотрит: вдали уже виднеется дверь комнаты. Он зайдёт и затаится, и не нужно знать, кто там за ним шёл.       Так из двух трещин Ральф выбирает ту, что ближе к палате. И шаги так же смещаются в левую сторону.       Он считает: раз-два, и шаги тоже: раз-два.       Дверь приближается. В бёдра будто запаяли двигательный механизм, и шестерёнки, щёлкая и визжа, двигают отяжелевшие ноги: «Иди, Ральф, не спотыкайся».       Он считает: раз-два, но шаги разгоняются: раз-два, раз-два, две пары счёта за одну.       Ральф думает: «Рвануть». Тип сзади не успеет, если он побежит.       Дверь совсем близко.       Он переходит на бег, и некто бежит тоже. «Быстро бегаешь?» — слышит Ральф голос Джерри и отвечает ему лихорадочно, даже в мыслях задыхаясь: «Сейчас узнаем».       Ладонь обхватывает холодную дверную ручку.       И жёсткое дуло пистолета упирается в его поясницу, продавливая одеяло; в коридоре больше никого нет. У уха тяжёлое, сбитое дыхание. Ральф сглатывает и сжимает ручку крепче.       — Ты. Ты пойдёшь со мной. Понял?       Шёпот незнакомца не выдаёт агрессии, скорее настойчивость и нужду в чём-то. В каждом слове Ральф слышит бьющееся в агонии: «Умоляю тебя, пойдём со мной», и он бы пожалел его, если б не боялся оказаться с простреленным животом.       — Х-хорошо, Ральф...       Пистолет тыкает резко и больно.       — Молча.       Сдержанный кивок.       — Пошли.       Ральф отходит от двери. Он не видит человека за спиной. Он не видит санитаров.       Ему очень, очень страшно.       Он считает шаги: раз, два. Медленно. Как прогулка с другом.       Дыхание за спиной помаленьку успокаивается.       Незнакомец нетерпеливо толкает его за угол, касаясь рукой плеча, и будь у Ральфа реакция получше, схватиться за неё не составило бы труда. Но вместо этого Ральф едва не ударяется носом о вечно закрытую дверь.       — К стене. Без выходок, — напряжённый шёпот.       — П-пожалуйста, — в голове ни мыслишки. Ему просто хочется, чтобы этот ужас закончился, и дуло пистолета уткнулось во что-нибудь неживое и нетравмируемое — только бы не в спину.       — Тихо! — почти прикрикивает на него незнакомец. По шороху одежды слышно, как быстро он вертит головой, оглядываясь. — Встань к стене сейчас же.       Ральф отступает в сторону. Его мутит, и во взгляде стоит густая пелена тумана; он думает, что упадёт, упадёт, и тогда прогремит безжалостный выстрел. Думает, что это похоже на прошлое. На страх. На ярое желание выжить.       Лоб к холодной стене, пот мешается со штукатуркой.       — Руки.       Дрожащие пальцы медленно поднимаются на уровень виска.       — А другая?       Ральф сглатывает, поднося одеяло с кулаком ближе к носу — пахнет хвоей. Хочется домой.       — Покажи вторую руку, — он слышит щелчок пистолета; голос незнакомца ломается, то низкий и дребезжащий, то высокий — напуганного мальчишки. — Иначе буду стрелять.       Угроза ощутимо взрывается в его теле. Он разжимает кулак, распрямляет ладонь на стене.       С похоронным шуршанием одеяло сползает с плеч и падает к ногам, оборачиваясь вокруг щиколоток. Ральф жмурится до синих кругов на фоне чёрных век — как маленькое затмение, — и старается не думать о том, что между ним и пистолетом один тонкий слой пижамы. Он чувствует себя нагим и болезненно уязвимым, и даже лёгкий сквознячок заставляет его дрожать, как осиновый лист.       — Хорошо.       Слышны возня, лязг ключей — одной рукой захватчик отпирает запретную дверь. Связка, жалобно бряцнув, падает на пол.       — Ральф не хочет умирать, — выдыхает он, касаясь стены руками и кончиком носа. Рыдания давятся в горле тугим комом; Саймон говорит: «Да не застряли таблетки», говорит: «Это тебе кажется», а потом убирает упаковку в карман и улыбается.       Ральф отчаянно впивается в нижнюю губу зубами и приглушённо скулит, смаргивая горячие капли. Дуло пистолета перемещается чуть вверх. Щекотно.       — Т-ты… — у незнакомца громко урчит живот — нервы. — Т-ты только не плачь. Мн-не это не нужно.       — Отпусти. Отпусти Ральфа, пожалуйста.       — Не могу, — не слишком уверенно отнекивается он от просьбы. Он не был похож на плохого человека из прошлого Ральфа, но напоминал самого Ральфа: потерянный, напуганный до смерти, разве что только с оружием.       Но ведь Ральф не нападает!       Незнакомец широко распахивает дверь.       — Ральф ничем тебе не навредил.       Слова остаются незамеченными.       — Давай, заходи.       Ральф облизывает синеющие губы и дёргает головой, отмахиваясь от жужжания в левом ухе. Его поза, поднятые руки — всё давит на лёгкие. Похоже на натянутый, готовый к выстрелу арбалет. Он делает вдох — получается длинный жалобный сип, выдох — яд вытекает из него въедливым туманом.       Мысли кричат и бьются о стенки ненадёжного сосуда.       Как позорный шлейф, одеяло ещё волочится за слабыми, безвольно подгибающимися ногами, а стряхнуть тряпку не хватает духа — маленькое кофейное пятнышко на заунывно сером полу греет, но греет скорее как отблеск горящей свечи на ледяных пластинах.       Дверь за спиной захлопывается. Никто не зажигает свет.       — Где сейчас РА9?       Ральф моргает, впиваясь взглядом в темноту; «культ РА9 распространяется лесным пожаром». Вопрос в том, где культ, о котором распалялся Хэнк?       — В-в нашем рег-гионе, — пробует он, вспоминая, но воздух сотрясается так, будто на него замахиваются чем-то. Ральф вжимает голову в плечи и стискивает зубы — слишком привычно, — но боли нет.       — Известное дело, где ему ещё быть? Скажи мне точно. Назови адрес.       Воздух пахнет гнилью.       — Ральф не знает.       — Как ты можешь не знать?! — взрывается незнакомец, и хриплый голос опять скачет от низкого к высокому. — Хорошо, тогда скажи, как он выглядит. Кто он?       В темноте не видно, но руки, сжимающие пистолет, наверняка трясутся от раздражения и нетерпения. Будто Ральф прячет лекарство от всех проблем и никак не хочет им делиться.       — Дай мне знать, что РА9 существует. Прошу.       Странно слышать «прошу» от того, кто держит тебя на мушке.       — Ральф, — он прикрывает глаза; Саймон учил его: вдох, выдох, медленный счёт, сосредоточиться на лёгких и отпустить мысли; голова — пустая. — Ральф никогда не видел РА9.       — Но говорил о нём? Говорил?       — Ральф…       — При первом взгляде на тебя я понял, какой ты наглый. Сперва болтаешь о ком не следует, затем просишь своего дружка потравить меня.       — Потравить?..       — Эта метка — круг. Не мне тебе рассказывать, как РА9 обожает круги, а вы с дружком мне её чуть ли не в рожу кинули. Нравится издеваться?       — Ральф и не думал из-здеваться, — он сглатывает. — Ральф даже не з-знает, кто такой РА9, п-почему ты это делаешь?..       Ему кажется, дуло немного отдаляется от него.       — Получается, ты говорил про РА9 просто так? И ты его не видел?       — Нет.       Незнакомец роняет руку с пистолетом, и вздох облегчения вырывается из груди Ральфа: он недоверчиво проводит рукой по животу, касается холодного лба, замирает пальцами на грудной клетке, где сердце бьётся прямо о рёбра, но нигде нет крови и ран.       Спрашивать что-то он боится. Легко спугнуть такую удачу.       — Похоже, никакого РА9 нет, — вслух размышляет незнакомец. — Никто его не видел, никто его не знает, и Бог на земле — просто очередная выдумка. А я ведь так долго его ищу. Уже набрасываюсь, как собака, на простые разговоры. Конечно. Сейчас все говорят.       Ральф поворачивает голову, но видит просто размытый силуэт.       — Каждый день я ждал знака, заучивал, что круг — это важно, и вот я его увидел. И что? Что с того? Ты просто никто. Как и РА9. Как и я. Следовало спрыгнуть с той вышки и перестать искать, но нет же… Так запомни…       Ральф слышит, как щёлкает затвор, и сердце его падает.       — Надежда может быть пороком.       Выстрел.       Голову заполняет писк. Он не чувствует падения, лишь заторможенно дёргает плечом, задевая железный прут; подушечки оглаживают наросты ржавчины, скользят плавно — все в крови.       Саймон учил: «Раз, два, три…»       Ральф тянет на себя одеяло, и оно пахнет смертью. Он сам пахнет смертью. Вся комната ей пахнет, вся заполнена адовым зловонием.       Четыре, пять…       Красное кольцо на виске раскаляется, горит в темноте кровавым свечением, пульсирует, мигает — притягивает его боль, заключая в маленький лимб, откуда ей никуда не деться. Джерри подарил ему ловушку, нарисовал своей рукой.       Шесть…       Ральф поднимает руки, и всё, от запястья до локтя, оплетает белый пластик, ярко выделяющийся из темноты, невинный, чистый, смердящий искусственной имитацией. Ничего нет: ни боли, ни страха. Просто робот, сидящий в крови человека, который жил меньше минуты назад, говорил с ним и с отчаянием признавал, что Господь — ложь.       Что РА9 не поможет ему.       «Перегрев биокомпонентов», — заворачивается в одеяло Ральф. «Критическая температура», — и клубок проводов терзается чередой коротких замыканий.       Ничего, кроме симуляции.       Дверь отдалённо скрипит сквозь шумы помех. Санитар: первый, второй, третий; Ральф может считать их, а не абстрактные вдохи. Они толпятся у тела с простреленной головой, с мозгами, кашицей залепившими стенку, кто-то опускается на колени и, кривясь от отвращения, касается окровавленного тела, а кто-то решает включить свет — и за белой пеленой ничего не разглядеть больше.       «Повреждение биокомпонента…»       Он слепое пятно на картинке. Его сторонятся, не замечают, стоят у двери и бормочут что-то, пока Ральф стучит зубами, тихонько кутаясь в потемневшее одеяло. Нужно отключить индикатор температуры, да, нужно отключить… Странно себя ведёт, вышел из строя, верно…       — Дорогу! — прорывается через несвязный гул один чёткий голос; властный и уверенный — такой объявит войну и заключит перемирие, и всё в один день. — Ральф?       Сидит перед ним на корточках, ощупывает лоб сильной рукой — механически, без труда находит пульс и считает молча, зажимая запястье. Ральф щурится: белый свет расступается, и из тумана выныривает напряжённое лицо. Меж бровей — глубокий шрам, разноликие глаза осматривают его со всей врачебной серьёзностью.       Гул усиливается. Программный сбой, один за одним.       Санитар сдёргивает с него одеяло, и тщетно Ральф пытается ухватиться, оставить — ему ведь холодно; в итоге остаётся держаться за ржавый прут… за лестницу, ведущую на крышу. Но пальцы грубо расцепляют — нельзя. Почему нельзя?       — Давай со мной, — чуть ли не на ухо.       Ральф лениво моргает, игнорируя дёргающуюся щёку, и царапает пол ногтями, вредя скорее себе, чем многолетнему бетонному покрытию. Санитар пытается усадить кукольное безвольное тело ровнее, но перестаёт, слыша отчётливый скулёж.       — Больно? — спокойно предполагает он, пересекаясь взглядом с обезумевшим Ральфом.       — Не надо.       — Что не надо?       — Ральф не пойдёт. Никуда не пойдёт.       — А к Саймону? — заискивающе спрашивает санитар. Ральф присматривается к глазам и вспоминает: «Гетеро-что-то».       Перезагрузка систем через…       — Маркус? — оттягивая рукав. Санитар кивает, немного удивлённый. — Маркус.       Из кармана виднеются скетчбук и вручную заточенный карандаш, похожий на уродливый палец. Да, он сегодня рисовал, глядя на них с Джерри; это, помнится, разозлило Ральфа, но сейчас уже так всё равно.       — Привет, Маркус, — глупо улыбается и роняет голову на грудь. Руки подхватывают под мышки, поднимают; кто-то ещё помогает тащить.       В нос ударяет запах крови.       Ральф устало закрывает глаза и обмякает весь — тряпичная игрушка, расплавившаяся имитация жизни.       Системы перезагружаются.       Темно и жарко среди колонн из строчек двоичного кода; «РА9, спаси меня», — царапает нож на большой синей трубке.

Спаси меня

из выжженных

пустошей

лимба.

      Нет мига, когда заканчивается сон, нет зловещей секунды, когда приходится услышать тревожные голоса снова — они всегда были слышны, они всегда были рядом, и нет сна, который бы отрезал весь этот ад от его ушей.       Наверное, так выглядит лихорадка: не дремлешь, не бодрствуешь, лежишь и рисуешь пылающие узоры на обратной стороне век, пока глаза разрываются от давления. И влажный холод — как в метель заснуть в автобусе. Уязвимость. Мурашки. Стиснутые до тряса зубы.       Саймон — а Ральф знает, что это Саймон, — пытается уговорить его сделать что-то: то ли попить, то ли принять под язык жаропонижающее, то ли показать спрятанное под свежее одеяло предплечье с проступившими красными пятнами.       Состояние системы: крайне нестабильное.       Язык ворочается с трудом, как распухшая розовая гусеница, прилипшая к смоляной ловушке, и отдаёт металлом. Ральф хочет сказать: «Откройте окно», но убийственная духота оборачивается шарфом вокруг раскалённой, в потёках жжёного пластика головы, и изо рта, из расщелины сухих губ вырывается что-то жалкое и бесформенное; Саймон садится ближе и прикладывает холодную ладонь к щеке. Он бессознательно трётся об неё, не раскрывая глаз, вдыхая лимонный аромат жидкого мыла.       — Куда..? Куда дели..? — слабым голосом спрашивает, прикладываясь ртом к запястью и смазывая звук. Под коркой главного компьютера сотней лампочек мигает навязчивая идея: впиться зубами в человеческую плоть, растерзать, изваляться в луже крови — на нём устанут менять пресловутую пижаму. Только Ральф знает, что не сделает так, не будет следовать ошибочным приказам программного кода.       — Тише, — отвечает Саймон, одним словом баюкая его. На щеках наверняка лёгкий румянец после бешеной спешки, и пара непослушных прядей стоит торчком, закручиваясь петухами. Ресницы трепещут, укрывая внимательный взгляд, и он не смотрит по-иному.       Ральф представляет всё это и чуть не плачет от обиды, понимая, сколько упускает в своём чёрно-нефтяном бреду, затем, скривившись от горечи, спихивает чувства на очередной программный сбой.       Рука гладит его по волосам, и он думает, что совсем ненормальный, раз от ласки испытывает боль.       — Мы тут не на телячьи нежности любоваться пришли. Заканчивай, — врывается во тьму чужой настырный выкрик, восходящий, театральный. Пафосный.       Ральф сжимается — чужак.       — Я бы попросил, — отворачивается к нему Саймон.       — Федералы твои просьбы слушать не станут. Вот и привыкай.       — Ты, чёртов ушлёпок, — а это Хэнк, и его Ральф не видит тоже. — Изволь подобрать яйца и ждать. Он не в состоянии отвечать на твой грёбанный блиц, не видишь?!       — Не дыши на меня.       — Иди-ка ты…       Обе ладони Саймона ложатся ему на уши, и наступает долгожданная тишина с далёким бубнежом на фоне. Ральфу хочется, чтобы его так и держали, долго-долго, дней пять, пока он не забудется сном, но, конечно, этого не происходит.       — Хорошо, я сам спрошу, дайте время, — устало отпирается Саймон, спуская руки на плечи. — Как ты, Ральф?       В голове рождаются и умирают вспышки коротких замыканий.       — Диагностика не работает, — ответ даётся с трудом. Чужак — наглостью веет за два периметра комнаты, — насмешливо хмыкает:       — У нас тут робот? Типа пылесос?       — Клянусь, Гэвин, я тебе носок в рот засуну, — рычит Хэнк, и Ральф мгновенно проникается к нему уважением.       — Тогда запусти ручной анализ систем, — мягко просит Саймон. Он понимает. Всегда понимал, каково это. — Что тебя тревожит?       Пистолет, направленный в спину. Кровь. Потемневшее одеяло.       РА9.       — Ральф не может забыть. Не получается.       — Этот человек у стены, — говорит Саймон после небольшой паузы, будто приходя в себя, — он полицейский. Ему нужно знать подробности того, что с тобой произошло.       — И побыстрее, — подгоняет, вероятно, Гэвин.       — Ты можешь рассказывать в своём темпе, Ральф, не торопись.       Он прячет нос под одеяло и чувствует, как взгляды присутствующих проедают кожу, ловят каждое случайное движение, рваный вдох и даже бисеринку пота, прокатившуюся по горящему лбу. Чувствует агрессию: Гэвин готов загрызть его за каждую секунду молчания, облить из ведра ядовитой насмешкой; он считает Ральфа последним психом, полоумным роботом-пылесосом.       — Может чужак уйти?       — Нет! — ожидаемо взрывается полицейский.       — Вообще-то, — Хэнк излучает довольство, — ты просто держишь диктофон. Ничего, если его подержит Саймон, даже звук лучше будет.       Под аккомпанемент угроз и пожеланий скорейшей смерти он выталкивает Гэвина в коридор, не подозревая, как сильно теперь уважаем Ральфом — ещё сильней, чем был.       — Саймон, — понизив голос, — я задержу его, сколько надо. Позаботься о мальчике.       — Спасибо, сэр.       После того, как закрывается дверь, они ещё молчат, не зная, как подступиться к обсуждению. Ральф отстранённо касается пальцами глаз, нащупывая повязку и здоровое веко. «Всё ещё полуслепой», — уныло проносится в голове.       Рассеянный взгляд на белое одеяло через сонную плёнку.       — Обещаю, я принесу тебе цветное. Но то уже было никак не вернуть.       Пациент и санитар смотрят друг на друга, как впервые видятся, оба одичалые, растрёпанные, с лопнувшими капиллярами, паутинкой расчертившими белки. Тени под глазами Саймона выдают душевную болезнь: напуган, выжат, измят. Из-за него. Из-за Ральфа.       — Ральф не хотел. Не хотел, чтобы так вышло.       — Никто бы не хотел. Но это нельзя ни предугадать, ни предотвратить. Никому не под силу сломить фатум.       — Чужак встретил Ральфа в коридоре. Упёр оружие в спину. Ральф был глупый, попытался убежать, — всхлипывает он. — Не получилось. Не получилось, чужак поймал. Сказал: «Идём за мной». Сказал… Ошибка, Саймон. Ошибка.       У него просто нет других слов для описания хлещущего по грудной клетке жара.       — Он сказал, почему выбрал именно тебя?       Висок стягивает странное ощущение, похожее на зарождающееся нагноение, пузырь бубонной чумы. Чужак сказал: «Метка», увидев кольцевой рисунок; Ральф помечен смертью.       Помечен Джерри.       Вертит в руках фломастер, склоняется над холстом — над ним; всё сразу после вопроса о побеге. Ральф не ответил ему ни отказом, ни согласием, возможно, дал надежду, и Джерри принял его за последователя. Превратил в живую мишень.       Скрежет зубовный.       Чужак не выбирал его. Это Джерри выбрал.       Новичок, который забрался сразу в черепушку, втёрся в доверие, заставил Ральфа почувствовать себя нужным — предатель. Ему нравится играться, и поставить доверчивого одноглазого мальчика перед дулом пистолета — просто очередная шалость для сектантского божка.       У Ральфа перед глазами — и здоровым, и слепым, — проносятся яркие картинки, потому вдруг становится очевидным: культ РА9 перешёл в их регион вместе с Джерри, объявившимся в клинике с невинной мордашкой, — он затерялся в толпе, запрятался, чтобы не нашли; Джерри и есть РА9, сумасшедший лидер, кровью врагов малюющий круги.       — Ральф? — Саймон хмурится, видя, как решительно он садится, скидывая одеяло на колени. Его начинает знобить, бледные руки бьёт крупной дрожью, и реальность куда-то уплывает туманной рекой, но злость питает ослабевшие члены.       Почему чужак выбрал именно тебя?       — Ральф…       Взгляд падает на тапки Джерри, сложенные у стены. Наверное, Кэра нашла их при уборке и оставила.       — Ральф не знает, почему, — лжёт, пряча взгляд.       — Хорошо. Он что-то говорил, прежде чем выстрелить себе в голову?       Никакого РА9 нет.       Но это неправда.       — Только то, что он уже пытался сделать… это, — с трудом формирует слова.       Опять врёт. И зачем? Кого он выгораживает? Кого?       — Кем он был?       Саймон неодобрительно хмурится, бросая быстрый взгляд на лежащий на коленке диктофон.       — Тебе лучше не знать этого, Ральф, он мёртв по своей же воле.       — Пожалуйста.       С максимально недовольным видом он ёрзает на стуле. Свет с окна ласкает едва заметный пушок на щеке.       — Руперт, — сдаётся, — обычный пациент, как и ты. Не проявлял признаков агрессии, склонности к суициду. Это ты хотел знать?       «Как ты». Ральф представляет, как зажимает спусковой крючок, направив ствол себе в голову, и содрогается. Нет, он не хочет умирать.       — Саймон говорил, самоубийцы всегда попадают в ад.       — Верно.       — Но зачем тогда… Ральф не понимает, зачем…       Саймон безапелляционно давит рукой на грудь, призывая опуститься на подушку, и ничего не остаётся, кроме как послушаться. Он по-прежнему не сердится, но оправляет одеяло слишком машинально, словно на минуту ослеп.       Когда Ральф думает, что разговор окончен, Саймон продолжает, пристально разглядывая запястье:       — Иногда человек может попасть в ситуацию, когда ад покажется лучшим, чем нынешняя жизнь. Уныние, никого рядом, без единого проблеска в будущем — и можно решиться даже на такой шаг.       — Умереть?       — Умереть.       Ральф молчит, отвернув голову от Саймона. Материковая стена облупилась ещё сильнее — границы Австралии значительно раздвинулись в сторону Китая, пестрея зелёными архипелагами на фоне пепельного океана.       — Это всё, что ты запомнил?       Кивок.       — Ему хотелось, чтобы ты смотрел? Поэтому он взял тебя с собой?       — Нет, — прижимается лбом к стенке. Глаза жжёт от сухости. — Просто взял. Может, ему было одиноко.       Ветхий табурет скрипуче вздыхает, подбирая кривые ножки, как старый плешивый кот.       — Саймон, — окликает у самой двери, когда диктофон уже предприимчиво спрятан в карман халата. — Вероятность самоуничтожения…       Заслышав такое, Саймон беспокойно оборачивается, почти сканируя его глазами, но Ральф торопливо договаривает, и морщинки на лбу разглаживаются.       — …низкая.       Он тепло улыбается.       Ральф хочет жить.       — Попробуй поспать. Я никуда не уйду. Только не сегодня.       Не в его привычках лгать, но всё равно радостно, когда Саймон вправду возвращается и задёргивает шторы, надеясь, что это поможет заснуть. Они не говорят ни о Руперте, ни о Гэвине; молчат, иногда пересекаясь взглядами, будто надеясь прочесть мысли друг друга, хотя нашли бы там один лишь сумбур.       С наступлением темноты Ральф соглашается на половинку горькой таблетки, правда, пьёт мало, выливая остатки воды в горшок со своим колючим дружком, затем переворачивается на бок, поджимает колени к груди и закрывает нос сложенными вместе ладонями. Саймон читает вслух что-то очень умиротворяющее и красивое; ночник не включает — наизусть.       Проржавевшие шестерёнки медленно плавятся в сетку человеческих сосудов.

***

      — Проснись!       То, что будят не его, понятно сразу — затемно никогда не поднимают. А таким тревожным тоном — тем более.       В любопытстве прищуривается глаз, смотрит за силуэтами, тенями дрожащими в утренней темноте; далеко за полночь.       — Что..? — бормочет Саймон, поднимая голову. С коленей сразу пропадает уютное давление, будто ещё одно плотное одеяло, и Ральф понимает, что спать бедняге пришлось именно там, подложив небольшую подушку. Спина заболит дичайшим образом.       — Да вставай же! — шепчет — напрягает слух, — Кэра. Саймон разражается широким зевком, в процессе сонно отмахиваясь от протянутой к плечу руки.       — Встаю, — сипит он и смотрит в сторону Ральфа. Тот быстрее закрывает глаз. — Смотри его не разбуди.       — Саймон, одевайся.       Шуршит ткань — Кэра настойчиво вкладывает что-то прямо ему в руки.       — Я же говорил, сегодня-завтра буду здесь. Не могу так дела оставить, поэтому ты…       — Это Маркус.       Саймон резко вскакивает со стула, скидывая подушку на пол, и начинает одеваться так быстро, что Ральфу передаётся его страх; великого труда стоит не спрятать голову под одеяло.       — Ты с документами возишься, а я… — надтреснуто извиняется, приближаясь к Кэре, но она остаётся тверда.       — Подождёт. Она девочка умная, всё понимает. Маркус без тебя не справится.       — Господи, что же такое..?       Я никуда не уйду. Только не сегодня.       Коридор пахнет моющими средствами и мерзотным сквозняком.       Ральф пытается просчитать, как быстро Саймон предпочёл проблемы Маркуса его, но он, к сожалению, не машина.

***

      — Дай мне руку.       — Нет. Пусть Саймон.       — Саймона нет, дай руку, прошу тебя.       — Ральф хочет побыть один.       — Пожалуйста.       С тяжёлым вздохом он сдаётся и выуживает из-под одеяла руку, даже не думая о том, чтобы сесть. При одной мысли о виде комнаты за спиной, пустой и одинокой, суставы начинало страшно крутить, будто мыши поселились в костях и бродят там, прогрызая маленькие норки. Но Кэра, по сути, не виновата в этом. Нет смысла злиться на неё.       — Ну, — вслед за свистом выходящего из шприца воздуха, — как там Маленькая?       — Спрашивала о тебе.       — А, — безразлично.       Спрашивала. Пускай.       — Что с тобой?       — Устал.       Кэра обеспокоенно щупает его лоб.       — Да ты горишь… Подожди, я сейчас.       Опять таблетками напичкают?       Ральф надеется задремать раньше, чем она вернётся, чтобы этого не произошло.       — Ты спишь? Днём?       Не получается.       Он ложится на спину и неожиданно для себя не проявляет ни единой эмоции, заглядывая в растерянное лицо склонившегося над кроватью Джерри. Шапка скомкана в руках, будто у гроба стоит, поминает, честь отдаёт; Ральф презрительно морщится.       — Твоя комната не здесь.       — Ральф, это ужасно…       — Не здесь.       Видеть то, как тяжело Джерри пьёт воздух в помещении, приносит ему странное плотоядное удовлетворение — как сдирать корку шрама или вскрывать нарыв. Он заполнен мстительной болью, вязкой субстанцией, весь в ожидании виноватой покорности и сгорбленной спины в дверях, но неожиданно:       Джерри не играет по его правилам.       Он отбрасывает в сторону шапку, как боксёр полотенце, и садится на кровать с упрямым сопением, не на краешек, как Кэра или Саймон, а уверенно занимая своё место: нагловато прижимаясь к горячему боку, который тут же спешит от него отодвинуться — неуспешно, потому что места слишком мало, чтобы действительно увеличить расстояние между телами.       Джерри поворачивает голову с наигранным равнодушием, быстро и раздражённо, будто услышал комара, и рыжая прядь спадает на лоб, темнея до каштанового в тени. Свет поразительно играется с ним. Ральф даже замирает, следя за метаморфозами, но быстро приходит в себя, уже распаляясь от гнева.       — Что ты творишь?!       — Мы пытаемся понять, в чём твоя проблема.       — Издеваешься? — выдыхает Ральф, и Джерри молча пожимает плечами. То, что он делает, видится ему мерзким, циничным, и, несмотря на воспитание, данное в больнице, так и хочется врезать наглецу посильнее и стереть насмешливую ухмылочку с его лица — или хотя бы передать часть того, что он испытал, находясь под прицелом, чтобы расчёсанные мягкие пряди побелели и закрутились в спирали, облились сединой и ослабли, чтобы ужас застыл в чересчур уверенном взгляде, а тёплые руки, которым он по ошибке позволил себя обнять, задрожали в бесконечном треморе, едва сравнимом с тем, что не отпускал Ральфа долгое время. В этот момент он ненавидит Джерри — нет, не так. Он ненавидит своё к нему неоправданное доверие, глупость, ребяческую наивность, а Джерри как был дураком, так и остаётся: проворным, хитрым, самонадеянным дураком.       Он выбирается из-под одеяла, обжигаясь холодным воздухом и стуча зубами от озноба, комната плывёт перед глазами — если придётся падать, поймает ли хоть кто-нибудь?.. Нет. Никому нельзя верить.       — Если ты не уйдёшь, Ральф позовёт санитаров.       Джерри смотрит на него прямым пронзительным взглядом, практически предостерегая. Удивительно, но ухмылки на губах не разглядеть.       — Иди и позови, — тихо говорит он. Тон выдаёт смирение, но глаза — кто бы сомневался — сверкают уверенностью. Это снова издёвка.       — У Ральфа температура, — шипит.       — Очень жаль.       Выскальзывает хрип, отдалённо напоминающий рык, но Джерри не слишком впечатлён.       — Уйди.       — Прогони.       — Да ты! — Ральф встаёт на колени, упираясь в матрац; по коже бегут мурашки. Спокойное лицо Джерри прямо перед ним, подними руку — коснёшься подбородка, чуть выше — заденешь губы, а замахнись — ударить не составит труда.       Но тёплые пальцы смыкаются на его запястье, не дают кулаку и двинуться.       — Пусти Ральфа.       — Мы не держим, — и правда, хватка недостаточно сильна. — Почему ты вдруг заплевался желчью в нашу сторону?       — Почему?       Ральф легко перестраивает ситуацию в свою пользу, перемещая руку поверх его. Ногти оставляют бледные следы — на самом деле держит, не шутит. И ничего не хочет понять       — Ральфу приставили пистолет к спине. Пытались убить. Убить Ральфа! Из-за этого!       Почти прижимает чужую ладонь к голове, к виску, опять разрывающемуся от напряжения и боли — невозможно не скрипеть зубами. Джерри удивлённо распахивает глаза, хмурится — но этого недостаточно. Он мало понял. Ещё слишком мало.       — Джерри натравил его на Ральфа. Устроил засаду, бросил, ушёл, предал! — вколачивает невидимые гвозди, хватаясь за пижаму — тыльная сторона ладони улавливает бешеное сердцебиение. И этого тоже мало.       Голые пятки больно ударяются об пол от прыжка, и Джерри едва успевает встать рядом с ним, не то бы упал с кровати.       Ему хочется порвать его за невозмутимость, за спокойствие, за то, что разводит руки в стороны, как бетонный Спаситель из Рио-де-Жанейро, в затылок которого бьют молнии — не потому что самый высокий, а потому что не двигается с места, даже если больно.       Нос к носу, соприкасаясь коленями, обдавая потоками чистого яда.       — Джерри — просто чужак, который делает больно. Ральф не позволит больше, справится опять. Снова!       Его спина ударяется о стену так сильно, что перехватывает дыхание. Он жадно глотает воздух, насыщенный пылью и облетевшей штукатуркой, но ладони упрямо упираются в стену, и в глазах тупая категоричность. Решил стоять — будет стоять. Решил не защищаться…       «Убей меня», — проносится эхо в голове.       — Руперт искал РА9. А РА9 — это ты!       Джерри весь темнеет от таких новостей, и даже присыпанные белой крошкой волосы кажутся седыми.       — Да, — криво ухмыляется Ральф, ещё крепче хватаясь за одежду. — Это ты. Ты сделал больно!       Саймон всегда говорил, нельзя давать агрессии вот так полыхать, позволять крику вырываться из глотки — от разрушения тянет к большему разрушению, как наркотик, как настоящая зависимость от сладкого гнева, скручивающего кишки.       Но Саймона нет рядом, когда он толкает под рёбра затихшего Джерри, не попытавшегося ударить в ответ или сказать хоть слово в свою защиту, толкает — сильнее, чем ожидал, — и впервые слышно неприкрытый стон боли, рассекающий каменную маску Спасителя, будто слепота спадает: посеревший, осмиревший, потрёпанный и, прежде всего, упавший на колени перед ним, перед Ральфом, съехавшим с катушек.       Гнев, секунду назад клокотавший в нём, уходит, утекает сквозь пальцы, как и пресловутый адреналин, потому что с окончанием пламенной речи не осталось ни храбрости, ни уверенности в своей правоте (а собственно, с чего он взял, что Джерри — РА9?), и только неприятные последствия терзают его голову и взгляд. Он напал на человека. На человека, который не пытался навредить.       Чудовище.       — Н-не хотел, — бормочет невнятно, моргая и оглядывая руки — со вспученными венами и страшными пятнами, точно труп гниющий. — Р-ральф не хотел, прости, он…       Джерри тяжело хватается за его штанину. Он опускается рядом с ним, медленно и виновато.       — Не извиняйся, не надо, — мотает головой, а сам весь в штукатурке, как в муке извалялся. — Ярости нужно давать выход. Это правильно.       — Разве?       Образ расстроенного Саймона растворяется в голове бледным облачком.       — Дж… Тебе не больно? — Ральф касается через ткань того места, куда ударил.       — Всё хорошо, — мягко прижимает его пальцы к себе. Горячо. Температура скакнула, наверное, до сорока. — Мы слышали про Руперта — все слышали.       Он кашляет, опираясь о пол, но от слов Ральфа отмахивается.       — Мы бы никогда не превратили тебя в живую мишень осознанно, поверь. А будь рядом — защитили бы и ценой жизни. Только, — пауза, — нас ведь не было рядом, так? Значит, всё пустое… Чёрт, как ты с первого раза зарядил в солнечное сплетение?       — Само как-то… Так ты не знал о Руперте?       — Мы его имя вчера впервые услышали.       — А как же…       — Есть сумасшедшие, а есть психи. Ему было не важно, что искать, он хотел просто что-то, за что зацепится взгляд. И этим стал безобидный, ничего не значащий рисунок. И, скорее всего, твои вскрики про РА9 в Комнате — нельзя такими словами направо и налево разбрасываться, хотя, конечно, виноват всегда маньяк, и упрекнуть тебя не в чем. Гадство какое, посмотри, — Джерри прерывается, чтобы сдуть с носа ошмётки краски.       — Значит… — хватается за голову. — Господи, что же Ральф натворил?!       — Слегка намусорил.       — Господи, — опять повторяет он, заимствуя восклицание от Саймона, но улыбается от осознания того, что мерзкие подозрения оказались ложью. — Прости, что подумал, будто РА9 — это Джерри.       Уже поднявшийся на ноги парень вдруг замирает, перестав отряхиваться.       — Насчёт этого…       — Что?       Они стоят друг напротив друга. Джерри медленно кивает, отвечая на немой вопрос, делает движение руками: «Ну что тут поделаешь?», и косится в сторону единственного выхода из комнаты.       — Стой!       Но он срывается с места и выбегает гораздо быстрее, чем Ральф успевает схватиться за рукав. Скорый топот удаляется по коридору. Не догнать.       И не увидеть.       Едва Ральф приближается к двери, как об него чуть не спотыкается Кэра. Она пробегает глазами сперва по нему, а затем по всей комнате, хмурится и изрекает очень по-саймоновски:       — Вот здорово.       Из комнаты его не выпускают до самого вечера.       В желудке плещется горькая таблетка, температура — тридцать семь и семь, а пациент с рыжими волосами на свету и каштановыми в тени случайно оказывается самим РА9. Действительно, вот здорово. ___