Holy Branches

      Тени скользят плавно, безмятежно, путаясь между собой, как двое сцепившихся в дружеской схватке созданий, как двое игривых молодых волков; эти чёрные отражения неторопливо плывут по неровным сугробам и комьям сливочного снега. Руки теней то переплетены, то вовсе утопают в друг друге с нежностью, только теням свойственной; в отличие от людской, их ласка без расстояния: невозможно обняться и не слиться в одно существо — в одну кривую чернильную кляксу.       — Мы скоро придём.       Ральф отрывает взгляд от теней.       — Куда? Куда мы вообще идём?       — Прямо. — Джерри довольно хмыкает и ускоряет шаг, взглядом находясь за километры от этого места. Кажется, он никогда не медлит, чтобы рассмотреть пейзаж. Кажется, ему всё уже знакомо, и только реакция Ральфа, его удивление, страх и любопытство заставляют иногда замедляться и смотреть: не на природу — на Ральфа.       Сливочный снег тает под ногами.       — А если бы мы сели на поезд… «Прямо» стало бы ближе? — Ральф осторожен, но Джерри всё равно хмурится и жёстко обрывает все сомнения.       — Нет. Поезд шёл в другую сторону.       Раздражение удлиняет тени на его лице, обтачивает углы, как на скульптуре; но это раздражение не от того, что ему хочется обидеть Ральфа, он в этом уверен. Всё в точности до наоборот.       — Даже если бы он ехал не обратно, как бы мы на него сели? Он даже не замедлился. Бежать за ним? С какой скоростью? Ты выдумаешь что угодно, когда хочешь себя обидеть, Ральф, — Джерри вздыхает и спрашивает уже более мягко, соскальзывая пальцами на его запястье. — О какой букве ты думаешь?       — И.       — Почему она?       — Ей можно извиниться, — объясняет Ральф, опуская виноватый взгляд. Джерри улыбается.       — Подумай об у.       — Зачем?       — Она сделает тебя уверенным.       Ральф кивает, закрывая глаза. Кожа вспыхивает там, где Джерри пишет эту букву: в глубине ладони, рядом с бугорком большого пальца. Подушечки у него мягкие, щекотные.       — Раньше у тебя были шершавые пальцы.       — Да? Когда это? — удивляется Джерри.       — Когда мы встретились. — Ральф смотрит на него. — В Комнате, там ещё…       — Мы помним Комнату, — перебивает он. — О какой букве ты думаешь сейчас?       — Д.       Джерри усмехается, уши краснеют, как два экзотических, полных сока цветка.       — И сейчас?       — Всё равно д.       Он кладёт к нему на плечо свободную руку, сглатывает слово, оглядываясь вниз на его рот: то слово округлое, оно дёргается вверх и падает в горло. На висках проступают желваки.       — Сейчас.       — Д.       Джерри наклоняется, замирая напротив его лица и о чём-то размышляя. Так близко, что видно каждую крапинку у него в глазах и можно очертить взглядом слабую тень от носа. Он весь как будто выбивается из размытого мира, он — та чёткая фигура на испорченной фотографии.       — И часто ты думаешь о Д?       — Часто.       Джерри легко кивает и сталкивается с ним носом, и Ральфу уже кажется, он чувствует его дыхание на языке, в собственном дыхании и своём же округлом слове, которое скачет вверх и падает, когда он глотает; но Джерри смеётся, рукой упираясь в грудь, и взглядом мимо глаз, обращаясь к хмурому лбу, говорит:       — Дурак. Догоняй.       Специально или нет, это тоже начиналось на д.       — Стой…       Тень Джерри расцепляется с его тенью. Сам он, смеющийся, обращённый в озорного мальчишку, несётся прочь от него, прижав к боку сумку, и оставляет в снегу рваные раны-следы. В первую секунду очень холодно и обидно. Потом Ральф неловко топчется за ним, ускоряя шаг и повторяя:       — Дурак, дурак…       Джерри кричит:       — Сам дурак! — и останавливается, но не чтобы извиниться: он наклоняется с изяществом древнегреческого атлета, солнце теряется в волосах и скользит по извилистой прядке; рука — тёплая и не шершавая — зачёрпывает снег.       — Не вздумай!       Джерри бросает в него бесформенную кучку и смеётся.       — Да ну тебя! Дерись, сражайся как мужчина!       И везде это д, как преследует его: кипучее и жадное, полное кислорода. Зачем Д играется с ним? Хочется понять. Хочется.       Хочется Д во всех его проявлениях.       Ральф непонятливо улыбается. Как глупо он, наверно, выглядит напротив этого неугомонного мальчишки, который угрожает новым снежком, зажатым в высоко поднятом кулаке, как трофей; каким старым Ральф кажется. В голове уже растёт новая И для извинения, когда Джерри-таки попадает круглым снежком ему в колено.       — Ты не уворачивался, — он склоняет голову, — ты должен уворачиваться.       Ральф отстранённо смотрит на своё белое колено, на снежную кляксу. В голове опять Д.       — Джерри, — с укором выдыхает Ральф, нагибаясь, чтобы отряхнуть штанину.       — Чего?       Его руки, заражённые Д, сами собой тянутся мимо колена к снегу и зачёрпывают горстку с детской ловкостью. Пальцы краснеют от холода, и Джерри даже не успевает усмехнуться, как на груди у него расцветает холодная орхидея.       Теперь смеётся Ральф.       — Так ты знаешь правила! — довольно тянет Джерри и издали смотрит на него с тем самым гордым выражением. Впрочем, это не мешает ему отскочить, когда Ральф снова бросает в него снежком. — Эй!       В груди расплывается что-то тёплое.       — Это ты уворачивайся! — повторяет Ральф его фразу, бросает её, как снежный ком.       Джерри сияет. Он срывается с места, но на сей раз Ральф с радостью мчится за ним, лёгкий и свободный, словно его подхватил порыв ветра; в ушах стучит сердце, солнце скачет на трясущемся небе как большой мотылёк.       — Не догонишь!       Воздух режется о зубы, обжигает лёгкие; из него клубами вырывается пар, как из машины на полном ходу.       — Догоню, — шепчет Ральф себе под нос, и очередное Д высушивает ему язык.       Джерри почти не оборачивается — страшно потерять его из виду. Мстительное преследование превращается в просто следование, в судорожное наступание в чужие длинные следы. Мысли сходятся, как лучи в линзе, в одну маленькую точку — в силуэт Джерри; всё в теле напряжено, направлено к нему. Догнать бы. Не потерять бы.       Невозможно догнать.       Потерять невозможно.       Цепь следов словно нить — протянута от одного человека к другому. Одна она даёт ему сил бежать. Никогда он не бежал так упорно, так яростно — и так долго, что перестал чувствовать себя в своём теле; кто-то другой нёс его вперёд; Джерри тянул его за собой и звал, звал своими короткими взглядами через плечо. Несносный. Необходимый. Человек, в чьих следах помещаются его ноги.       Один раз Ральф мажет мимо следа — он чуть не падает, заляпанное колено глубже погружается в снег, и влага отрезвляет его. Он поднимается и продолжает бежать, как будто уставший от того, что ненадолго сошёл с тропы. Без неё он бы давно свалился.       Мышцы горят. Взгляд покрывается туманом, еле улавливает населённый пункт, где Джерри замедляется, забывая про Ральфа.       — Попался! — хрипло вскрикивает тот, почти оборачивая руки вокруг него, но Джерри выскальзывает и толкает его в большой снежный бархан. Ральф испуганно хватает ртом воздух, и Джерри встаёт над ним, весь красный, волосы припорошены снегом. — Ах ты…       — Тихо. — Он прижимает палец к губам, широкими глазами глядя на него. На коже отпечатались смеющиеся морщинки. — Вдруг мы здесь не одни.       — Здесь? — всё ещё хрипло спрашивает Ральф и смотрит наверх: там горбато нависает второй этаж, распахнутый небу, как в кукольном домике. Обломки камней утопают в белых буграх, словно шоколадная крошка — в мороженом из глянцевой рекламы. — Здесь разве кто-нибудь живёт?       — Пока что нет. Но нам хотелось, чтобы ты испугался.       Джерри подмигивает и — подумать только — убегает от него, похрустывая снегом. Ральф так и остаётся лежать на своём холодном троне.       — Не может быть…       Всё же Ральф поднимается и отряхивается, злобно уставившись перед собой: Джерри просто ждёт его дальше по улице, полной таких же уродливых и смешанных с природой зданий. Ни одно не выше второго этажа, нигде ни балкончиков, ни прелестных террас и садов. Это будто бы недостроенная, необжитая улица.       — Где же люди?       — Боюсь, тут останавливаются только похожие на нас. Ты посмотри, сколько граффити, — указывает Джерри рукой, — здесь явно не бывает полиция.       — Останавливаются? Мы здесь остановимся? — Ральф не скрывает нетерпения, пытаясь отдышаться. Джерри снова подмигивает и произносит с придыханием, комично щуря глаза и отклоняясь:       — А кто первый забежит в дом…       Ральф не слушает дальше.       Он уже значительно устал, но сейчас — как бы смешно это ни звучало — ему хочется быть первым. Но Джерри быстр, и Джерри знает, куда бежит, и уже толкает боком незапертую, прогнившую насквозь дверь одноэтажного домика.       — Нечестно!       Ральф ускоряется и ныряет внутрь сразу за Джерри, не успевая оглядеться. Он видит только, что Джерри стоит, держась за волнистую спинку дивана, раздвинутого вроде кровати, и смеётся.       — У вас второе место, мистер Уильямс.       — А вот и нет, — рычит Ральф, пытаясь достать его, но Джерри уклоняется. — Иди сюда!       — Возьми и поймай, — науськивает Джерри, прижимаясь спиной к голландской печке.       — Тогда не двигайся.       — Это почему? — пятится он, оказываясь теперь у двери.       Ральф облокачивается на печь: она холодная, и ему кажется это неправильным.       — Пожалуйста.       К его удивлению, Джерри правда останавливается, пронизанный лучами с улицы, и лениво закрывает за собой дверь. Тени сгущаются: окна залепило снегом, — но глаза сверкают даже в сумраке комнаты, и ничего не изменилось — только волосы потемнели и силуэт стал величественнее.       — Лови, — предлагает он с вызовом, отрывая мягкий кусок двери и растирая его в ладони.       Ральф ожидает подвоха: и когда отходит от печки, и когда вплотную приближается к нему; в любую секунду Джерри может дёрнуться, спрятаться, убежать. Но он на месте: потому что Ральф попросил.       Да.       Только поэтому.       Ральф легко, уже без азарта, кладёт на его плечо сжатые пальцы.       — Поймал.       Джерри усмехается, потираясь щекой об его костяшки.       — Ага. Только ты всё равно второй, не так ли?       Он уворачивается от его хлопка и смеётся, плечом уперевшись в стену.       — Ральф, ты так серьёзно к этому относишься?       — Ты играешь не по правилам.       — Да? — он снова пятится. — А какие правила?       Ральф вздыхает:       — Тебе лучше передумать.       — Так какие правила-то? — невинно переспрашивает Джерри, но он просто не может не видеть того, что случится: оно уже проматывается у него в глазах будто фильм, и каждый кадр с наглостью врезается в память.       Ральф с рыком опрокидывает Джерри на диван, и визг пружин поёт ему победоносный гимн, но Джерри, словно желая ещё сильнее его разозлить, не даёт ему ни удивления в распахнутых глазах, ни покорности. Запястья, крепко пойманные Ральфом, не содрогаются, не пытаются вырваться, костяшки пальцев стучат по жёсткому матрацу.       Джерри поднимает брови, снизу вверх глядя на него, как бы с вопросом: «Ну что? Доволен?»       Ральф хмурится — ещё больший ребёнок, чем обычно.       — Всё. Ты проиграл. Джерри притворно вздыхает — пружины затихли, и остался только он: насмешливый и недосягаемый, даже когда прижат к старому дивану.       — Перестань это делать.       — Делать что? — нервозно переспрашивает Ральф.       — Ты всё равно неправильно это делаешь.       Ральф упрямо склоняется над ним, волосы шевелятся от тихого, умиротворённого дыхания:       — Скажи, что сдаёшься.       Джерри поджимает губы, словно сдерживает смех.       Ральф пытается сильнее сжать руки, но сейчас же Джерри выдыхает ему в щёку и подгибает ноги, упираясь в него как — сравнение вышло случайно — как лев, опрокинутый на спину и лапами толкающий живот соперника. Ральф не успевает ничего понять, и один сильный рывок бросает его на жёсткий матрац.       Ральф испуганно замирает. Страх в груди уже не игривый, и обездвиженность — настоящая.       — Когда хочешь удержать кого-то, используй свой вес, — разъясняет Джерри, усаживаясь на его колени и тяжело опираясь на руки — запястья начинают неметь. — Вот сейчас ты не можешь сбежать, правда?       Джерри низко нависает над ним, и вес на руки только увеличивается. Он накрывает его собой, он над ним, вокруг него, вцепился в его существование и одним неосторожным движением может разорвать бумажное небо над головой.       И вдруг, когда паника уже подбирается к горлу, Ральф находит в этом чувстве что-то успокаивающее, словно перед началом грозы ему удалось укрыться. Он не в ловушке — он под защитой.       Кулаки на руках разжимаются, и Ральф без страха смотрит в лицо Джерри. Иллюзия угрозы из него пропала. Джерри шепчет:       — Правда? — и чуть ослабляет хватку.       Даже не пытаясь сбежать, Ральф кивает, и Джерри целует его в щёку, руками сползая с запястий к ладоням. Они переплетают пальцы.       — Джерри.       — Да?       — Ральф на самом деле не против. Чтобы ты выиграл, в смысле.       — Мы играли не по правилам, Ральф. Просто хотелось тебя взбодрить.       Ральф без сопротивления высвобождает ладони и обнимает его лицо: каждая чёрточка близка и знакома, будто он живёт возле него тысячи лет. Будто тысячи лет Джерри вот так над ним нависает и защищает его, защищает снова и снова.       Ральф закрывает глаза и проводит большим пальцем по нижней губе. Джерри не против.       — Хочется всё тебе отдать… Вообще всё, — шёпотом признаётся он, и его голос дрожит от благодарности.       — Если так, не пугайся, когда мы всё заберём, — с улыбкой отвечает Джерри, но глаза остаются серьёзными, без капли насмешки.       Ральф наощупь пробирается к волосам, немного скользким из-за отсутствия душа, но всё ещё тем самым шелковистым волосам. Его бы никогда не отвратило что-то такое: не только потому что он не знал, что людей это может отвращать, но и потому, что он хотел слышать каждый запах, видеть всю карту пройденного пути: если глубоко вдохнуть, перед глазами снова вспыхнет костёр, и заиграют музыканты, и взвоет дикая вьюга. И всё это жило в его запахах.       Ральф тоже улыбается.       — Ты странный, — движется челюсть под пальцами. Слова Джерри полны явного обожания. — Откуда ты такой?       Он отвечает себе сам:       — Ты из высокой травы. Как нашёлся, так и не терялся. Ральф Уильямс.       Когда Ральф притягивает его лицо к себе, на губах ещё живёт «Уильямс» — он будто возвращает себе законное имя. Если бы он подумал об этом потом, то вовсе не назвал бы это поцелуем: губы сжаты, касание короткое и родственное. Но сейчас в голове только: «Ральф Уильямс», «нашёлся и не терялся».       Ральф Уильямс, который не считает странным, что гладит большими пальцами брови Джерри.       — Хочешь, поцелуем тебя? По-настоящему? — спрашивает тот, позволяя трогать своё лицо. Ральф поспешно трясёт головой, и Джерри усмехается. — А не струсишь?       — Струшу.       Джерри сцеловывает это вместе с выдохом, язык скользит между губ — вспышка красного и тонкая белая линия, как молния, — и нет никакого Ромилли, который едет по полю, выискивая их силуэты, горящие в земле, как семена чужеземных растений; нет санитаров, могильных воронов, хлопающих крыльями, стоит им заметить, что не все живут комиксами, раскрасками и дешёвым пластилином; птиц, у которых в голове ничего не держится, для которых каждый день начинается заново.       Как бы они взбесились, если б увидели, как Джерри коленом трётся об его колено и ласково смотрит из-под прикрытых век на красный, словно обожжённый рот; как схватили бы его за шиворот и копались в голове. Они бы вытащили из него всё, выдернули бы, как проволоку из лампы, весь свет, желание играть в догонялки и швыряться снегом.       — Ну, что ты? — шепчет Джерри, когда Ральф тянется к его голове, вообразив, что только ладони уберегут её от санитаров, и целует в уголки рта, сцепляется с ним губами. — Что, что..?       — Больно.       — Где? — отстраняется он с волнением. Ральф сдёргивает с шеи шарф — шарф, подаренный незнакомой девушкой Энн, — и он описывает в воздухе волнистую змейку, S. У змейки ехидный, жгучий взгляд.       — Здесь, — Ральф сглатывает. — Посмотри, что там.       Джерри прижимает рот к его подбородку и улыбается.       — Сильно болит?       Ральф кивает и жмурится, чувствуя, как Джерри целует его в шею. Вот там — там болит, но, конечно же, не так, как должна болеть рана. Это больше похоже на ожог, с которым невыносимо жить, пока не приложишь лёд или… просто что-нибудь не приложишь.       Несильно, но чувственно смыкаются зубы, и перед глазами: окно больницы, фонарик, следы дыхания на стекле — мелкие капельки, закрывающие любое отражение. Пальцы путаются в волосах, вспышка красного — уже не вспышка, а постоянный мигающий свет, как на сломанном светофоре.       Ральф дышит его именем, и оно покрывается рябью, будто сквозь помехи; из тела пропадают кости, он становится мягкий, как отваренные лесные травы, лёгкий, как песок. Его ладони сползают, слабеют…       Он не чувствует, как это заканчивается. Сквозняк холодит влажную линию на шее, и они целуются, увалившись набок. Шарф спутался между телами, ноги так же (почти намертво) переплетены, и ничего не разъединяет их, кроме неизменной уличной одежды.       Ральф не помнит и не знает, сказал ли он чего — нет, не может быть такого… Джерри сам остановился: он сполз с него, осторожно возвращаясь от шеи к губам, гладя его плечо. Что-то разумное было в этом — что-то, что превзошло их прошлый опыт на окне. Теперь внутри не оказалось этого гнетущего, ядовитого чувства предательства, едкого страха — Джерри будто удержал его от этого, затянул назад из обрыва, над которым Ральфу не терпелось постоять.       — Спасибо.       — За что ты благодаришь?       — Спасибо.       — Чудак. — Джерри перевернулся на спину, ноги — поверх его ног.       Ральф успокаивается только тогда, когда жутко и невоспитанно разглядывает его несколько минут: когда точно уверен, что сохранит даже с закрытыми глазами этот образ с растрёпанными волосами и красным улыбающимся ртом и что тяжесть с колен никуда не денется. Он прижимает к носу шарф, который когда-то ненавидел, и понимает, что это давно уже не шарф далёкой Энн, созвучной с буквой Наваждения, а его — и Джерри — шарф. Он улыбается в него и сквозь завесу сна отказывается от подушки. Совсем уже сонный, он чувствует, как Джерри трогает его такие же грязные, хранящие запах пути, волосы. Либо ему это приснилось.

***

      Белый шрам рассёк потолок надвое. Он струится по доскам, как молочный ручей, до самой паутины в углу комнаты — одинокой, без паука. Ральф поднимает к ней голую руку и останавливается в оранжевом блике: белесые волоски сверкают как та же паутина.       Давно он не снимал куртку.       Ральф переваливается на бок, бесшумно прячется в чёрном полотнище, которое уже не надеялся увидеть, и просто смотрит: на окно, где вместо шторы повисла парка, на рыжий пол и родинки сажи. Особенно долго Ральф разглядывает рубашку, ткань которой то натягивалась, то складывалась гармошкой на спине у Джерри, пока сам он хлопотал возле раскрытой печной дверцы и танцующих языков пламени. Те края лица, которые удаётся видеть, погружают его во всё большее спокойствие: вид красных щёк, багряной кожи и ушей с пульсирующим в них вишнёвым соком настолько домашний, что Ральф не замечает бедность их обиталища. Ему тепло. Ему хорошо. Он не хочет измерять по линейке щели между досками — впрочем, что плохого ему сделали щели?       Неизвестно, сколько Ральф занимается своим сонным наблюдением, пока Джерри не оборачивается и не видит его.       — Ага… — Джерри поднимает палец, словно хочет пригрозить ему, но тут же касается им дружелюбно высунутого кончика носа. — Привет.       — Привет. — Ральф снова прячется в складках ткани. — Ты взял его специально?       — Нам показалось, ты будешь скучать по своему одеялу.       — Спасибо.       — Хочешь есть?       Утягивая за собой шлейф нового плаща, Ральф сползает на пол. Должно быть, для Джерри это выглядит так, будто он выманивает зверька из норы.       Ральф садится близко к огню. Ещё одна маленькая радость: плюс к шоколаду и тому, что Джерри не заставлял его причёсываться. А ещё ему понравилось спать без пижамы. А ещё…       — Всё-таки Ром — вредина, — Джерри беззаботно усмехается, будто продолжает всего на минутку прерванный разговор.       — Почему?       — Он положил в сумку носки — три пары носков. Но ни штанов, ни футболки, в то время как из-за него мы оставили в больнице пижаму. Вредина.       Это настолько перекликается с его последними мыслями, что Ральф задумывается, не говорил ли вслух.       — Как думаешь, где он сейчас?       — Где-то с другими такими же, — без интереса предполагает Джерри и кусает край печенья. Кажется, у него совсем нет аппетита.       — Такими же?       Ответа нет. Джерри молча дожёвывает кусок и пододвигает к нему всю пачку.       Ральф не глупый — Ральф выучил, что где-то есть запретная зона, и сейчас Джерри ясно даёт ему об этом знать. Но ещё Ральф любопытный и помнит, как иногда получается выведать у Джерри заветные мелочи.       — Бьорн бы не злился, если б узнал, кто ты, — осторожно, словно прокрадываясь с чёрного входа, Ральф подбирается к сути.       — Это неважно. Ему нельзя было об этом знать.       Грубовато, но не совсем отказ.       — А кому можно знать?       — Никому. Мы вроде об этом говорили. — Джерри перестаёт есть и напряжённо смотрит в горящее нутро печки.       — А как же Ромилли знает?       Джерри бросает на него быстрый, полный подозрения взгляд, будто понимает, чем он занимается.       — Ральф просто хочет понять! — торопливо оправдывается Ральф, но Джерри хмурится.       — Ром — Соратник. Вот почему ему можно знать, — сухо отвечает он.       Живот сводит от сдерживаемой радости — Ральф узнал, Ральф что-то узнал!.. Но Джерри выглядит почти разочарованным.       — Всем соратникам можно знать, да? Ральф тоже соратник?       — Нет! — Джерри испуганно вздрагивает, широко распахивая глаза. — Нет, Ральф, ты… — он крепко сжимает его плечо, и Ральфу передаётся чужой ужас. Вся радость куда-то исчезла. — Даже думать забудь об этом, ты никакой не соратник… Чёрт, зачем я тебе сказал…       — Джерри, — Ральф беспокойно стискивает новое одеяло, — Джерри, прости, не знал… Ральф не знал…       Джерри словно застывает.       — Да, — медленно, — да, ты не знал. Ладно.       Он отпускает его плечо и выдыхает.       — Всё. Никаких соратников, никаких разговоров. Ешь и иди спать.       — Джерри…       — Я не злюсь. И Он тоже не злится. Нам просто нужно подумать.       Ральф отползает на диван, мысленно отмеряя безопасное расстояние и сжимается на прежнем месте. Комочек шарфа успокаивает его своим присутствием. Долгое время он выжидает вердикта, чего-нибудь, но Джерри просто молчит, сидя на своём месте, и Ральф устаёт беспокоиться. Остаётся только тупое чувство вины: ведь он знал, где остановиться; глупое, глупое любопытство…       Ночью Ральф не спит — Ральф лежит с закрытыми глазами и слышит, как хлопает входная дверь.       Он сейчас же вскакивает, кутаясь в чёрное одеяло: парка Джерри так и висит на окне, но самого его нигде не видно. Конечно. Конечно, это он вышел на улицу.       Ральф подкрадывается к входной двери и прижимается к её холодной поверхности: ветер гудит, воет сквозь щели, словно огромный торнадо, и сквозь гул непонятно, говорит Джерри что-то или нет. Но незачем ему было выходить, кроме как поговорить с самим собой.       Вдруг хруст снега. Ральф бросается к дивану и еле успевает натянуть одеяло до носа и закрыть глаза, когда открывается дверь. Становится холодно — Джерри остановился на пороге, почти ощутимо сверлит его взглядом.       «Он заметил», — судорожно думает Ральф, — «заметил».       Либо он раньше лежал не так, либо глаза его закрыты слишком напряжённо, но что-то Джерри заметил.       Ровные, едва слышные шаги. Джерри опускается возле него, тяжело дыша и источая холод улицы, и каждый мускул теперь налился свинцом, лишь бы не выдать бессонницы. Секунды, мельчайшие частицы секунды, песчинки, расколотые на крупицы крупиц, рассыпаются в бесконечном пляже, на который накатывают волны дыхания — как люди дышат, когда спят? Как движется их грудь? Хмурятся ли они? Шевелят руками?       Ральф не дышит вовсе.       Но когда он уже готов подняться и сказать, что да, он пытался подслушать, Джерри осторожно поправляет на нём одеяло и вздыхает, обдавая скулу горячим воздухом (это значило, что он убеждён и успешно обманут). Затем Джерри отходит к печке, роется, судя по звукам, в сумке, и вот уже мирный, задумчивый шорох карандаша заполняет тишину.

***

      Шурх.       Шурх-шурх.       Она щекочет его ухо краем грифеля, будто прорисовывает раковину. Если закрыть глаза, можно услышать, как термиты подбираются к барабанной перепонке: потому что Ральф деревянный и у него не мозг, а чурбан.       — Ты что, не спи! — укоризненно. Теперь она рисует ему бровь. Шурх-шурх.       — Будут синие брови?       Она смеётся, и за одно лишь это Ральф готов всю жизнь проходить с синими бровями. «Не-а», — слышит он вперемешку с хихиканьем, так что очевидно: бровь всё-таки синяя.       Ральф вздыхает:       — Только глаз не выколи.       Вдруг она останавливается. Ральф хмурится: напугал её, что ли, такими просьбами? Но он же в шутку, он всегда в шутку…       — Через неделю маме память.       Ральф открывает глаза и садится: маленькая вертит карандаш в своих кукольных ручках, которые он мог спрятать в собственных ужасных, исполинских по сравнению с ней ладонях. Растрепавшаяся коса спускается по худому плечу.       Ему хочется до неё дотронуться, но, когда он только протягивает руку — огромную и страшную руку, — она морщит нос и непонимающе смотрит на него:       — Я не буду плакать, Ральф.       Он тут же отдёргивает ладонь.       — Я знаю.       — Просто… — маленькая пытается сбалансировать карандаш на костяшках. — Я её совсем не помню.       Ральф улыбается, может быть, неуместно.       — Ты была совсем крохотная.       Она щурится и показывает пальцами расстояние чуть меньше карандаша:       — Вот такая?       — Почти.       Маленькая морщит лоб.       — Так странно. Зачем люди забывают что-то? У них что, память заканчивается?       — Наверное, — растерянно бормочет Ральф, и серьёзные глаза отражают его всегда немного напуганное, похожее на кусок облака лицо.       — И ты тоже что-то забываешь?       Он пожимает плечами. Маленькая допытывается:       — И меня забудешь?       — Нет, — твёрдо отвечает Ральф и упирает взгляд в стену: в прошлый раз, когда там что-то было нарисовано, ему неплохо так влетело. Забыть Маленькую? Невозможно.       Но во рту растекается горький привкус. Стена с разноцветными пятнами посерела, радуга померкла и смылась; ковёр впивается песком в голые пятки. Как картина, в которую нужно вглядываться, чтобы шёлк и ромашки сменились на жирных червей и жуков.       Там, внизу, развернувшись пузом к дешёвому телевизору, спит его отец. Завтра, может, послезавтра, он может швырнуть его затылком к батарее.       Ральф боится этого больше всего: пусть ремень, пусть пощёчины, но только бы отец не вышиб из черепа его заплесневевший чурбан со стопкой воспоминаний, похожих на замасленные журналы. Забыть Маленькую?       Боже, забыть Маленькую.       — Ты испугался, — удивлённо замечает она. Ральф слышит, как падает, ударяясь о бумагу, карандаш, и тепло её босых ног давит на колени. — Прости-прости, прости-препрости.       Он усмехается и опускает глаза на косу.       — Это кто так говорит?       — Я так говорю, — она ласково целует его в нос и трёт щёки, — я же несерьёзно сказала, что ты забудешь.       — Знаю.       — А ты испугался. Почему ты так всего боишься? Ты даже… — она задумчиво хмурится, — ...ты по сторонам смотришь, когда выходишь из комнаты. Там ведь машины не ездят, Ральф.       Он молчит. Она продолжает держать его лицо в своих руках и думать, тихо нашёптывая мамиными губами:       — Может, ты боишься его… Он такой большой… громко топает…       Да.       Ральф слышит, как он проснулся, вскочил с дивана. Поднимается по лестнице.       — Почему он так груб с тобой?       Ральф закрывает глаза. Голос Маленькой всё тише и тише.       — Не знаю, — признаётся Ральф, и ему кажется, что все органы покрашены в серый убогоньким простым карандашом.       Он представляет, как отец бьёт его оторванной трубой по затылку и за красные волосы возит по полу, ласково так приговаривая: «Прости, Ральф, прости — прости-препрости». А где-то там, в одном из красных пятен, осталась Маленькая: все её крошечные касания и поцелуи в кончик носа, в подбородок, тихие песенки, растрёпанная коса. Имя, в конце концов.       Что он ей скажет, если она вдруг позовёт его?       — Ральф.       Он раскроет глаза, посмотрит на чужое лицо. Он её не узнает и улыбнётся зубастой, пьяной от боли улыбкой, пока по зацелованному подбородку будет течь струйка крови; красные волосы похожи на листья.       — Маленькая, — скажет Ральф, — а я тебя уже забыл.

***

      Шурх-шурх.       Из-под гнилой крыши вылетела ворона.       Ральф ничего не говорит про этот сон и пытается заткнуть дыру в груди скомканной кучей из Д и других букв, залить её красками и эмоциями: он впервые с самого утра, забыв даже про одеяло, хватает Джерри за руку и смотрит на его удивлённое лицо.       — Утро?..       Ральф морщится, как от зубной боли, и прижимается к его сухим и тёплым губам. От него наверняка пахнет, но либо от всхлипов, которые Ральф издаёт, втягивая воздух, Джерри стало его жалко, либо он просто не знал, что такое отвращение, и целовал его в ответ чуть ли не с большим напором: может, он видел тот же сон?       Джерри берётся за его голову — почти как Маленькая, только ладони гораздо больше.       — Прости, что оставили тебя ночью. Ты видел кошмар, да? Прости.       Ральф кивает на каждое из его слов, но мысленно не сдерживается: «Прости», — думает он, — «прости-препрости». ___