Holy Branches

      Вода стекает по шее, по ушам, и Джерри смеётся, глядя на него: он ведь такой сердитый, мокрый и всё равно неумеющий как следует сдерживать улыбку. Джерри всего лишь промакивает полотенце об его волосы и останавливается, будто что-то припоминая.       — Джерри?       Ясный, почти невинный взгляд, приоткрытый рот. Джерри знакомый, Джерри чужой: никогда ещё он не был так похож на человека из больницы. Нет, то не болезненный вид, а выражение лица: ищущее, растерянное, как у людей, ожидающих, предчувствующих новый приступ, новое ухудшение болезни. Они заходят в Комнату и прежде всех хватаются за то, что там есть: листают журналы, раскатывают пластилин, чуть не рвут бумагу карандашами, но быстро бросают любое дело и поднимают взгляд на санитаров: «Что со мной будет?»       Они ждут, конечно, что им ответят: «Ничего».       А вечером Ральф услышит их крики за тонкой стеной.       — Джерри?..       Он вздрагивает, хрупко улыбаясь, и с осторожностью стягивает полотенце с головы. Прикосновения запаздывают: горят за ушами, на щеках, на губах. Джерри целует его взглядом.       — Что-то я торможу, да? — шелестит он и выпускает смешок. — Круто выглядишь.       — Твоя работа.       — Моя, — кивает Джерри и прижимает ладони к его щекам. Он смотрит в глаза — взгляд пронзительный, почти что жадный. — Моя.       А Ральф слышит: «Мой», — и верит в то, во что нельзя, что Джерри никогда бы не сказал. Ведь это нехорошо — присваивать себе человека.       Нехорошо прижимать его к стене возле светлого пятна от зеркала, кусать губы и запоминать руками изгибы плеч. Особенно теперь, когда его глаза невинные, а сердце распахнуто, как уязвимый механизм.       Джерри выжимает воду из мокрых прядей, и она стекает по запястьям: вниз-вниз-вниз, капает с локтей на пол.       Ральфу кажется, если не дать ему времени думать, то РА9 не вернётся.       Джерри тяжело дышит, спускаясь поцелуями по его влажной шее: вниз-вниз-вниз. Ветер за окном гудит, как огонь в печке. Дом вибрирует. Кожа обожжена. Мой-мой-мой.

***

      Но вечером ему хуже. Он никак не говорит об этом, только вот Ральф уверен. Джерри не донимает его привычными вещами: не шутит и ничему не учит, не пугает, что засядет с ним за чтение. Просто лежит на диване и смотрит странным, смиренным взглядом, как раненый.       — Давай никуда не пойдём.       Джерри поворачивает к нему голову: свет мерцающих углей разливается по щекам. Глаза блестят, как от лихорадки.       — Останемся здесь? Навсегда? — он устало оглядывает потолок и обметённое снегом окно, проходится пальцами по дивану и наконец заправляет ему за ухо мягкую, щекотную прядь. — Давай.       — Правда?       Джерри болезненно улыбается.       — Почему нет? Всё можно починить и поправить, верно?       Ральф думает, что если так, то почему их всё ещё не починили и не поправили? Джерри замечает его волнение, но ничего не говорит; пальцы рисуют маленький кружок у него на виске, пока Ральф не задерживает руку и не прижимает к своим губам.       — Если ты сейчас спросишь, зачем я тогда это сделал, — говорит Джерри, имея в виду, как однажды нарисовал кольцо на его виске, — я отвечу.       — Я не хочу спрашивать.       Он кивает и облегчённо опускает веки.       — Мне жаль, что Руперт выбрал не меня, — шепчет Джерри — настолько тихо, что даже не верится, что он правда это сказал. Ральф с беспокойством прикладывает ладонь к его лбу.       — Ты горишь.       Джерри встряхивает головой и хмурится. Мышцы напряжены, как будто он сейчас встанет и уйдёт — а это то самое, чего Ральф больше всего боится; метель воет, как взбешённый зверь, и швыряет в стены комья снега.       Все силы он пускает на то, чтобы сказать как можно мягче, вложить в голос всё своё беспокойство:       — Ты не поспишь?       Джерри смотрит на него и вздыхает:       — Ты ведь не будешь меня сторожить?       — Нет, — врёт Ральф.       Он снова вздыхает:       — Упрямец.       Ральф перебирает пряди его волос, пока не слышит, что дыхание успокаивается. Но это ненадолго, и сон Джерри такой же нездоровый, как и бодрствование. Он хмурится, глаза под веками двигаются, будто высматривают кого-то во сне. На висках проступает пот. «Джерри», — тихо зовёт Ральф, и на короткое время Джерри точно отзывается, его черты разглаживаются, он снова глубоко и спокойно дышит.       Всего ненадолго.       Ральф лежит возле него, не двигаясь, неотрывно следя. Джерри спит, положив руку на грудь, и еле вздрагивает, когда метель особенно жестоко завывает. О, никогда ещё Ральф так сильно не злился на метель. Немного сил, думает он, это всё, что нужно, чтобы Джерри справился…       Ветер взвыл, как подстреленный волк.       «Замолчи, замолчи», — Ральф беспомощно оглядывается на окно, на затухающие угли. Он сдаётся.       — Эй, — хриплый шёпот.       Джерри смотрит на него ласково, со смешинкой в глазах, хотя под ними и залегли тени, а виски блестят, словно окраплённые кровью.       — Ты проснулся…       — Мне скучно смотреть один сон, — слабо отшучивается Джерри и зажимает между пальцев кончик его носа. — Не будь таким серьёзным. И не следи за мной, как санитар.       — Ральф не…       — Конечно. Расслабься, — улыбается, — я буду в порядке.       Тяжело признать, что Ральф не может сделать для него и половины того, что у Джерри выходит так запросто. Тот повторил ему ещё дважды, каждый раз тише предыдущего, своё мягкое: «Я буду в порядке», и Ральф перестал слышать метель. Он погладил его по плечу, и Ральф закрыл глаза.       — Вот так, молодец. Мне уже лучше, что ты со мной.       Ральф обещает себе: «Я не усну». Ведь если он уснёт, Джерри останется один.       Но под его ладонью он словно проваливается сам в себя, быстро, глубоко, как не бывало даже в самые утомительные дни. Ральф бы подумал, что Джерри специально это сделал, но какой человек может погрузить другого человека в сон?.. Тот же, который смог одурачить громилу-охранника у дверей лечебницы.       Он бы подумал — но ему тяжело и думать. Комната вытягивается в улицу, тепло от печки становится палящим солнцем.       Ральф оглядывается: это ведь его дом, а это — дом соседей?.. Отец ещё, должно быть, не проснулся. Да, вряд ли. Дома только… Только она.       Он жмурится и отирает лоб от пота. Маленькая девочка появляется на пороге дома, и у неё в волосах — цветы. Едва завидев его издали, она машет ему и подпрыгивает, держась за дверную ручку, и Ральф улыбается. Она кричит ему:       — Ральф!       Он машет рукой в ответ. Вдруг девочка замирает и указывает ему за спину, так быстро, что ещё непонятно, игра это или всерьёз. Она кричит, голос надрывается:       — Ральф!       Ральф оборачивается, и огромный соседский пёс валит его на землю.       Из лёгких выкачали воздух. Пёс встаёт ему на грудь — огромный, как Цербер, шерсть клочьями, глаза спрятались глубоко в черепе. От страха, от удушья Ральф даже не вскрикивает, только смотрит на него, открыв рот… Собачья морда на всё небо. Необъятная вонючая морда.       Морду оттаскивают.       — Господи. Пацан, ты в порядке? — Молодой мужчина держит пса за ошейник, взгляд пронзительный, испуганный. Пёс облизывает ему руку. — Он ещё щенок, он глупый… Эй!       Ральф отталкивает протянутую ладонь и поднимается. Мужчина делает к нему шаг, обеспокоенно хмурится, но Ральф, чуть не спотыкаясь, отбегает от него и смотрит на отдалении, неизвестно, чего больше пугаясь: собаки или хозяина.       — Нельзя с тобой говорить, — отрывисто произносит Ральф, и мужчина моргает, словно не разобрав сказанное. Его лицо красное, изодранное солнцем, светлые волосы слиплись в пряди. Вот эту-то светлую башку, похожую на верхушку мороженого, всегда хорошо было видно из окна.       — Ты Уильямс, да? — догадывается мужчина, и на лице появляется подобие злобной ухмылки. — Стоило оставить тебя. Ты…       — Не говори! — в ужасе Ральф зажимает уши.       — Твой отец — грёбанный мудак! — Его лицо искажается, но он не пытается приблизиться к нему. Ральф вбирает в грудь тяжёлый раскалённый воздух.       — А ты… т-ты…       Он зажмуривается и отчётливо говорит слово, которое слышал от отца: тот всегда бормотал это, когда видел соседа хотя бы издали, с особой злостью. Ральфу показалось, он до этого слова ещё не дорос, и сейчас его выдерут за уши, но ему было так обидно: из-за собаки, из-за того, что ему не следовало помогать…       Ральф говорит, но его не бьют и не ругают. Ничего.       — Правда, — как бы с горечью отвечает сосед через время, и Ральф слышит, как он шаркает подошвой, отворачиваясь от него. — Я такой и есть.       И он молча уходит. Ральф стоит, боясь посмотреть на него.       Маленькая, зачем же ты слушала?

***

      Конечно, когда Ральф открывает глаза, Джерри больше нет. Он нисколько этому не удивляется, но в груди словно стягиваются силки — это умирает та светлая, но безумно жестокая надежда, что Ральф что-то здесь может решить: тем, что будет следить, что не будет далеко его от себя отпускать. Но он просто пытался заткнуть водопад маленькой скомканной тряпкой.       Дурак.       Ему жутко, что Джерри даже не слышно, но сил двинуться нет. Тело застыло в той же позе, в которой он спал, только глаз медленно привыкает к темноте, ведь без Джерри некому было шевелить угли.       Ральф лежит ещё немного, прежде чем подняться. Тёплая парка укрывает ноги, но без владельца она всё равно что привидение — пустая раковина, отброшенная отшельником.       Значит, ушёл без неё.       Куртку он надевает механически, не думая; состояние его похоже на транс, темнота расплывается зудящими точками. И лишь совсем в глубине, задавленное слабостью, мерзкое: «Что я буду делать, если не найду его? Что, если он ушёл насовсем?..»       Ральф толкает дверь и задыхается от ледяного воздуха, точно брызнувшего в лицо. Последнее ласковое, что Джерри сказал ему: «Молодец»; последнее, что сделал — зажал в пальцах кончик его носа.       Снег проваливается под ногами. Чужих следов нет: Джерри прошёл, как невесомый дух, как будто его никогда не было. Ральф устало замирает поодаль дома, и деревья так и льются с краёв неба, точь-в-точь чернильные подтёки. Внутри так пусто, так тошно. Он сам — выеденное, трухлявое бревно.       Вдруг ветер доносит до ушей тихое:       — Привет.       Ральф моргает, ещё не видя его. В нём даже нет радости, одно замирание, как на краю пропасти: всё сузилось, сжалось, готовое разорваться.       — Мы здесь, на дереве.       «Мы». Никогда это слово не было таким ядовитым и полыхающим, как сейчас. Оно выделяется среди других, как ухмылка, как выдвинутый нож, которым люди вырезали надписи на стенах. Ральф сжимает парку в кулаке и выдыхает медленно, словно сдерживая боль. Не мог он не знать, что так будет.       — Ты забыл.       Сиреневый силуэт сливается с небом. Кажется, он разговаривает с деревом: горбатым, старым деревом с голыми ветвями. Но Джерри двигает головой, и Ральф различает очертания его носа и лба, прядей волос, шевелящихся от ветра.       — Нельзя больше медлить. Уходим утром, — слова жестоки, будто чужие. Повисшая между ними ухмылка раздается в стороны, похожая на воспалённую рану.       Ральф всерьёз не мечтал о том, чтобы остаться в этом доме, нет. Но горечь от того не становится меньше.       Словно из сочувствия, Джерри склоняется к нему, удерживаясь, видно, только ногами, и протягивает левую руку к его сжатому кулаку. «Почему не правую?» — думает Ральф, ведь так было бы проще, и случайно встречается с ним взглядом.       — Будь добр? — всё так же сухо напоминает Джерри, пряча глаза.       — Что с твоей рукой?       — Неосторожно забрались на дерево. Ты…       — Это ведь Он сделал? — Ральф поражается прямоте своих слов. Джерри ненадолго замирает, и сложно сказать, закричит он сейчас или с трудом выдавит хотя бы шёпот. — Он что-то сделал с тобой. За то, что ты Его прогнал. Он…       — А ну дай сюда! — Джерри перебивает его и пытается схватиться за ткань, но Ральф сейчас же отступает назад: ровно настолько, чтобы Джерри мог дотянуться только правой рукой, никак иначе.       Он сжимает в кулаке воздух и смотрит на него прямо — с раздражением и злостью. Нет ничего хуже, чем пытать его вот так, но Ральф прижимает к себе парку, закусывая щёку.       Вздох.       — Перестань, — сдержанно произносит Джерри. Лицо спрятано в тени, плечи напряжены. — Ты ведёшь себя глупо.       — Покажи руку.       Он снова вздыхает, явно измученный его выходками. Но вместо того, чтобы послушаться, Джерри неуклюже, ещё сильнее тем выдавая крепнущую боль, спрыгивает с ветки на другую сторону, в глубокий нетронутый снег. Рубашка взмокла от талой воды, прилипла к спине.       — Ты что делаешь? — испуганно шепчет Ральф. Сейчас он уже забыл, что хотел от него узнать что-то. — Ты же заболеешь, так же нельзя…       Но Джерри его не слушает. Рыхлая дорожка следов — изорванная вата. Небо клубится над его головой, и он идёт медленно, но стремительно, прижимая, как при клятве, руку к груди. Его молчание, его внезапная злость — всё это так оглушило Ральфа, что ноги не двигались, примёрзнув к земле, пока фигура Джерри не стала уменьшаться и пропадать в ослабевшем, но всё ещё плотном потоке снега.       Парка словно потяжелела.       — Стой! — хрипло выкрикивает Ральф, но ветер уносит его слова.       Ноги вязнут в чужих следах. Пот пропитывает форму уже через десяток шагов, а лёгкие и горло жжёт от холодного воздуха; однако мысли, на удивление, ясны, как будто даже очистились. Джерри не пытался уколоть его своим уходом — он ушёл как раз тогда, когда мог нечаянно его обидеть; а рука — о, если он правда её поранил о дерево, то это мелочь, мелочь по сравнению с тем, что могло случиться. РА9 не может не злиться на них: они ведь вышвырнули его, просто-напросто…       Ральф останавливается, совсем выдохнувшись. Следы ведут к знакомому дому — так странно, что теперь, выискивая укрытие, Джерри выбрал именно его. Здесь, на втором этаже, присыпанная слоем снега, жгла бетон картина с обожжённым и кричащим человеком. С РА9. С Джерри.       Взгляд сразу различает склонённую голову с влажными от снега волосами, ладонь прижата ко лбу. Он сидит на разбитых ступеньках — может, он хотел пройти на второй этаж. Может, он не смог, думает Ральф.       В здании темнее, чем на улице. Стен будто не стало — только бесконечная чернота, как космос, расширяющийся вокруг этого уставшего человека. Его человека. И нет серых цветочных граффити, сверкающих стёклышек — просто гулкий звук от шаркающих шагов.       Шорох парки, накинутой на плечи.       — Ты забыл, — мягко повторяет Ральф, садясь на ступеньки рядом. Джерри молчит, но шарик на горле дёргается от его слов — вверх и вниз, как мячик для пинг-понга.       Парка ещё никогда не казалась такой большой для него.       Ральф выдыхает, собираясь с силами.       — РА9, — зовёт он, и Джерри отнимает ладонь ото лба. Глаза сверкнули в темноте.       «РА9» — всё обратилось в слух: стены, пол и раззявленный, как сломанная челюсть, потолок. Даже внутри него будто что-то распахнулось и замерло. Не так часто он обращался именно к Нему.       — Ральф был глупым, — голос понижается до шёпота, — Ральф часто очень глуп. Но он просил не чтобы обидеть, правда… Лучше злиться на Ральфа. Ральф привык. Но на Джерри не надо.       — Так уж и не надо? — Джерри легко усмехается, но Ральф мотает головой, уцепляясь за край парки так же, как Саймон, бывало, хватался за его одеяло.       — Пожалуйста, не злись на него. — Усмешка исчезает так же быстро, как появилась. — Он ничего плохого не сделал.       Джерри ему не отвечает. Вблизи и в темноте его лицо совсем другое: несчастное и виноватое, со сжатыми губами, как бывает у людей, пообещавших не заговаривать о том, что раньше их жестоко ранило. Но в то же время его черты хорошо знакомы и ничуть не изменились с тех пор, как Ральф смотрел на него спящего, вздрагивающего от кошмаров.       Он прикасается к его щеке, всё ещё холодной от мороза, и плечо Джерри напрягается, будто на секунду тот, забывшись, порывался прижать ладонь к себе. Этот невольный жест, проблеск заставляет Ральфа улыбнуться, и Джерри смотрит на него — с удивлением, с непониманием. «Чему ты счастлив?» — спрашивает он глазами, и Ральф хочет ответить, ласково позвать его, дать ему любое утешение…       Но Ральф глупый, слов у него мало. Он прячет взгляд и оставляет быстрый поцелуй на щеке, сейчас же услышав чистый, освобождённый выдох. Тогда Джерри больше не сдерживается — дотянувшись здоровой рукой, он прижал его лоб к своему и замер, не закрывая глаз. Вот, он будто смотрит вглубь него и ищет, ищет…       Ладонь соскальзывает на шею, и он всё так же, ни слова не говоря, склоняется и целует мочку его уха. «Твои уши», — вспоминает Ральф, содрогаясь от живости голоса, возникшего в голове, — «твои красные-прекрасные уши».       — Ты покраснел, — замечает Джерри, наконец улыбаясь.       — А ты что-нибудь видишь?       — Нет. Но ты ведь точно покраснел?       Ральф молчит. На свои слова он не получил ответа — но ему хочется верить, что они хотя бы были услышаны.       Ему показалось, что это так.       — Никто на нас не злится, Ральф, — заверяет Джерри, угадывая его мысли. — Не бойся.       — Я не боюсь. — Он поднимает голову и слышит отголосок сказанного внутри себя — это была не совсем правда, но скорее боевой клич, брошенный самому себе: «Не смей бояться».       Джерри выдерживает его взгляд и спрашивает, не улыбаясь:       — Как тебя могли считать ребёнком?       По молчанию — он как будто серьёзно ждёт ответа, и Ральф пожимает плечами.       — У Ральфа не растёт борода.       — Не растёт борода… — изо рта вырвался зыбкий смешок. Слабый свет отражается от его зубов: так всегда бывает, что в очень тёмной комнате без окон откуда-то льётся свет, как будто он сам по себе в ней есть, как сгусток, как сияющее облачко. — Да, Ральф. В бороде всё дело.       Кусок неба, проглядывающий сквозь развалины, лоснится — атласная ткань. Их белесое дыхание тянется туда, в черноту, и рассыпается на песчинки; потом всё повторяется, раз за разом, бесконечно. У Ральфа затекает шея за этим следить.       — Хочешь наверх? — предлагает Джерри.       Ральф хочет, но мотает головой. Он знает, если бы Джерри хотел его согласия, то прежде всего бы встал и посмотрел сверху лестницы, окликая: «Ты идёшь?»       — А ты хочешь домой? — в свою очередь спрашивает Ральф.       — Домой — да. Но не спать.       Они переглядываются.       — Мы не будем, — решает Ральф.       — Не будем.       Джерри поднимается. Пустые рукава парки висят, как пара ручонок — худых и слабеньких, ненужных. И раз ему было так сложно продеть в них руки, что-то с ним нехорошо, только ему не хочется рассказывать. Как всегда.       — Может, ты хотя бы перевяжешь её? — осторожно спрашивает Ральф, пытаясь помочь Джерри идти сквозь шаткие обломки. Но он идёт без его помощи, нисколько не опираясь и не держась.       — Здесь не о чем беспокоиться, — и это даже не звучит как ложь. Точно Джерри сам в этом уверен.       — Но…       — Поверь нам. — Он быстро осматривается: метель успокоилась, слабый ветер сбрасывает снежинки ему на голову; даже немного потеплело. На губах появляется улыбка. — Поверь.       Дорога домой выходит легче. Они идут, не торопясь, и свежий снег скрипит под ногами и кажется лёгким, как сахарная пудра. По сторонам от их вытоптанной тропинки — гладкие бока сугробов. Все затихло.       Но Ральфу беспокойно.       — Джерри, — он дожидается, пока тот встретится с ним вопросительным взглядом, — ты когда-нибудь говорил то, о чём потом жалел?       — Чёрт возьми, много! — чуть ли не вскрикивает Джерри. — Каждый день, Ральф, каждый день. Но ты спросил не чтобы про нас узнать, правда? Тебе ведь и так известно.       Ральф кивает, и Джерри ощутимо замедляет шаг.       — Ну-ка, что у тебя на уме?       — Снова сон, — пожимка плеч почти как судорога, — когда ты уходил.       — О…       — Там был человек, он… Он жил в доме напротив.       — Напротив дома твоей семьи?       — Да, да… — торопливо кивает Ральф. — И там была его собака, и она… Она напрыгнула…       Джерри останавливает его, бережно коснувшись плеча.       — Не задохнись, — тихо говорит он, и Ральф и правда с трудом вздыхает. — Напрыгнула, значит.       — Соседская собака.       — Мы поняли. И этот человек..?       — Он оттащил её… Спросил, как… Как Ральф? И Ральф… — он хмурится, — …Ральф не стал с ним разговаривать и назвал его очень плохо.       — Почему? — без капли осуждения.       — Отец его не любил.       — Почему? — настойчиво повторяет Джерри, как будто о чём-то догадываясь. Ральф горько вздыхает и опускает взгляд в землю.       — Потому что… — он разводит руками, — …с ним жил другой мужчина?       Джерри молчит, обдумывая услышанное. Затем, всё так же ни слова не говоря, он возобновляет шаг, и Ральф продолжает идти рядом с ним. Деревья согнулись, как старики, от снега на ветвях.       Проходит время, прежде чем Джерри заключает:       — Ты явно переживаешь о том, что произошло между нами. — Движением головы он подсказывает ему перейти на другую сторону и затем берётся за его ладонь левой рукой, мягко потирая большим пальцем. — Думаешь, что много лет назад сам не стал бы с собой разговаривать, и тебя это гложет. Может, ты хочешь, чтобы сегодняшнего утра не было и…       — Нет, — быстро и даже испуганно говорит Ральф, и тогда Джерри ободряюще улыбается и пожимает его руку.       — Это здорово, — тихо, будто по секрету. — Значит, ты с этими снами легко справишься. Когда пройдёт первое… — Джерри ведёт взглядом, изображая, что у него кружится голова, — ...ошеломление, что ли. Но всё-таки, для интереса, — подмигивает, — как ты назвал соседа?       — Ни за что.       — Брось. Скажи на ухо, — веселится Джерри, останавливаясь, и Ральф устало мотает головой. — Давай, это было давно, уже не стыдно.       — Тебе, может, и не стыдно, — ворчит Ральф, но поднимается на мыски. Его волосы так близко, что он слышит запах снега — влажный и холодный. Он набирает в лёгкие воздух и говорит.       А Джерри сейчас же хохочет, не вытерпев ни секунды.       — Какой ужас, Ральф!       — Перестань!       — Прости, ты просто так это сказал… Очаровательно. Ну, брось, — он встряхивает его руку, затихая, — много ли зла, что маленький мальчик обозвал кого-то?       Ральф молчит. Он не говорит, что отец потом узнал про случившееся и дня через два соседская собака-щенок умерла, а соседи после того навсегда уехали. И всё это, конечно, могло быть чередой случайностей. Но когда во дворе в последний раз замаячила белая голова соседа, отец подошёл к подоконнику, на котором сидел Ральф, и плотно задёрнул шторы. «Нечего жалеть этих педиков», — сказал он и посмотрел на него — они с отцом редко смотрели глаза в глаза. В них-то всё и было: что собака сама бы не умерла и что соседи сами бы не уехали, а также что ему кажется, будто он совершил самый главный для отца поступок и вступился за сына.       Сейчас Ральф думает, что никогда отец не защищал его как ребёнка — только как имущество, которым распоряжался он один. И Ральф уверен, Джерри скажет то же самое; но знать ему это необязательно, нет. Ральф, правда, говорит:       — Это было большое зло, — имея в виду тот день. Джерри опускает глаза. — Зачем Ральф это вспомнил?       — Наверное, без плохого не вспомнишь и хорошее. Это честно.       — Тогда Ральф вообще не хочет вспоминать.       — Ты знаешь, что это неправда.       Это и в самом деле неправда.       Окна дома тёмные, как потухшие глаза. Без людей жизнь в нём не держится: это снова ничей дом, заброшенный. Но с Джерри всё пробуждается: он влетает в дом и бормочет возле печки, точно ругает её, что она не дождалась его и померкла, неловко, одной рукой ворошит пепел и угли, и пара искр возникают из мёртвой пустоты, как птенцы феникса.       Это похоже на ритуал оживления. Дом наполняется гулом, будто бы раздувает лёгкие, и скоро по усталому лицу бегают бойкие рыжие тени.       Джерри прислоняется к уголку дивана и слегка раскрывает парку.       — Иди сюда, — зовёт он утомлённым голосом и, едва Ральф садится, протягивает ему один из тех листков, которые приготовил для растопки. Ральф сразу понимает, к чему это, но не уходит даже когда Джерри вкладывает ему в ладонь карандаш. Пальцы невольно сжимаются в кулак. — Ничего страшного. Просто повторим алфавит.       Но ему страшно. Страшно даже прикоснуться к бумаге.       — Тебе будет проще, если ты обведёшь уже написанное, Ральф?.. — интересуется Джерри, забирая у него карандаш и несколько раз вычерчивая букву А. — Есть тетрадки, в которых так и делают. Жаль, у нас их нет… Держи, — он снова складывает его пальцы вокруг карандаша, как в прошлый раз, и прижимает грифель к краю написанной буквы, — просто повторяй. Здесь невозможно сделать ошибку.       Ральф хочет с этим поспорить: ему тяжело, кисть напряжена до предела; но через первую строчку буквы А становится так привычно, что он молчит.       — Здорово, — замечает Джерри, когда он ещё и не закончил писать, — значит, так и сделаем.       Он пишет буквы в столбик, и Ральф засматривается на то, как легко у него это выходит. Но что-то изменилось. Как будто бы…       — Как ты это делаешь?       Джерри бросает на него быстрый взгляд.       — Что, пишу?       — Нет, то есть… да… нет… — Ральф хмурится. — Не та рука?       — О чём ты?       — Ральфу казалось, ты всегда… писал правой?       — Ага, — хитрая улыбка.       — Но сейчас?       Джерри молча отдаёт ему карандаш.       — Ральф тоже так сможет? Писать двумя руками?       — Давай хотя бы одной, — осаждает он его, впрочем, сдерживая смех. — Ты всегда находишь, чему удивиться.       — А у тебя есть любимая рука?       — А ты что, тянешь время, чтобы не заниматься?       — Нет.       Джерри недоверчиво хмыкает.       — Есть.       — И какая?       Ральф думает, он тянется, чтобы как всегда, уже привычным движением поправить пальцы, неловко сжимающие карандаш. Но вместо того он подхватывает его запястье — пульс бьётся под кожей, — и поднимает к своему лицу.       — Вот эта, — дыхание слов обдаёт руку, и Джерри улыбается: он ждёт, когда Ральф выдернет запястье и смутится, возвращаясь к письму. Это правда, так бы и случилось; но Ральф забылся, глядя ему в глаза, и мгновение, когда никто бы ничего не заметил, было упущено. Теперь они смотрят друг на друга, и Джерри не смеётся — улыбка кажется застывшей.       Одно лишь слово — и это исчезнет, как мираж. Один смешок, и они вернутся каждый к своим мыслям и будут смотреть в огонь, пока глаза не станут сухими и горячими.       Никто не говорит, никто не смеётся, и темнота за их спинами смыкается.       Джерри хмыкает чему-то своему.       — Когда мы встретились в больнице, нам… мне казалось, ты очень пугливый. Что стоит забыть затворить окно — и ты навсегда пропадёшь. Как, знаешь, некоторые цветы. Всего боятся. Живут только в луче солнца, — негромко рассказывает он, ничего толком не выражая, и прислоняется к тыльной стороне его ладони: губы сжаты, но улыбка так и впечаталась.       Тень карандаша змеится по полу. Ральф долго не решается что-то сказать и даже отстранить свою руку от Джерри, хоть тот уже и не поддерживает её. Момент хрупкий, и он бережёт его, пока хватает терпения.       — А сейчас?       — М? — помутневший взгляд Джерри снова оживляется и вспыхивает. Он был где-то не здесь.       — Ты говорил: в больнице тебе казалось…       — Да. Казалось, что тебя можно чем угодно спугнуть. Сейчас уже думаю… — смешок, — ...что такого нужно сделать, чтобы ты и правда спугнулся, а?       — А ты хочешь?       Джерри усмехается: «Нет», мягко опуская его руку. Хорошо, что он не взялся за неё, думает Ральф, стараясь незаметно вытереть потную ладонь о штанину. Ему нервно, и он не знает почему. Всё то же, что было всегда, кажется другим, и мысли его, бессловесные, бесформенные, стали иные; он боится в них вглядываться, как в запотевшее зеркало.       Он и не замечает, что склоняется к Джерри всё ближе, будто силясь что-то разглядеть в его лице. Карандаш касается пола и волочит по нему бледные линии, как какой-нибудь аппарат из больницы, который слушает твоё сердце — название слишком сложное, чтобы Ральф помнил.       Дыхание уже обжигает губы, когда Джерри вдруг с хриплым смешком мотает головой и почти вежливо похлопывает его по здоровой щеке. Ральф непонимающе хмурится.       — Ты тактик, и ты тянешь время, — поясняет Джерри, и весёлый огонёк не покидает его взгляда. — Ведь если что-то и пугает тебя, Ральф, так это наши занятия. Верно?       От неожиданности он открывает рот. Джерри кивает, словно ждёт разгромной речи, но Ральф опускает голову и бурчит что-то неразборчивое, продолжая вытирать ладонь о штаны.       — Это не жестоко, — каким-то образом Джерри разбирает всё, что он себе там набормотал. Ральф сердито на него зыркает. — Ладно, немного. Но, пожалуй, в следующий раз мы сделаем хотя бы что-то, когда ты об этом напишешь.       — Что? — выдыхает Ральф. — Это…       — Твоя новая мотивация.       — Ты издеваешься.       — Это поможет тебе сконцентрироваться, — Джерри пропускает его упрёки мимо ушей. — Тебе этого всегда недоставало, и ты сам на это жаловался. Так что бери и…       — Ты. Издеваешься.       Ральф бросает карандаш и отворачивается, хмуро глядя в тёмную, словно чужую стену. Стало мерзко, даже хуже, чем раньше: потому что, как бы он себя ни убеждал, на Джерри получается злиться совсем недолго; и злится он не из-за него. Зачем это происходит сейчас, когда совсем недавно Джерри назвал его взрослым?.. Ральф не может отрицать: он был счастлив это услышать.       Взрослый — разумный. Взрослый всегда знает, что делать, а не корчит из себя невесть что, когда появляется сложность.       Джерри хмыкает. Ральф испуганно распахивает глаза — хорошо, ему не видно, — что скажет?       — Злишься? — слишком спокойно.       — Не знаю.       — Как думаешь, зачем мы это делаем? — Джерри дожидается неуверенного пожимания плечами. — Это нужно не нам, Ральф. Это нужно тебе: чтобы ты мог быть уверенным и не сравнивать себя с другими. Чтобы ты не думал: «Я глупый, я ничего не могу»… Ты можешь.       Ральф вздрагивает, когда ладонь Джерри ложится ему на спину, но не отстраняется.       — Ты всё-всё можешь, — он слышит улыбку в голосе, когда Джерри осторожно, точно боясь рассердить, поглаживает его через куртку. — Хочешь отдохнуть?       — Нет, — Ральф выпрямляется и растерянно подкатывает карандаш, — нет, не надо.       — Знаю, это тяжело.       — Наверное.       Он снова смотрит на лист с буквами и пытается прогнать лишние мысли; он хмурится, и Джерри, пытаясь его поддержать, оставляет на щеке быстрый поцелуй. Ральф удивлённо встряхивается.       — Но ты же сказал…       — Тихо, — Джерри прикладывает палец к губам, — мы об этом не говорим.       А сам подмигивает.       У него на листе — весь алфавит. Значит ли это, что здесь уже есть все слова, все, которые нужны?.. «Но какая разница?» — думает Ральф. «Мне их никогда не разобрать».       — Знаешь, Ромилли проделал с нами что-то подобное, — негромко замечает Джерри; на вопросительный, с плохо скрываемой ревностью взгляд он хихикает. — Ну, не прямо такое же, расслабься. Он просто… — Джерри замолкает, неловко потирая шею, не решаясь продолжить, — ...когда Ром перестал говорить, он отказался общаться через записки. Только жестами.       — А вы знали язык жестов?       — Нет, — вздыхает Джерри, — нет, он его чуть-чуть знал, я не знал вообще. Это было… тяжело.       — Ты в обиде на него?       Джерри встречается с ним глазами и улыбается, смеясь над самим собой.       — Нет. Сработало ведь.       — Но как?       — Человек ничего не делает, пока ему не нужно. Уверен, он бы не дышал, если бы без этого не задыхался. Это природа. И, эй, ты уже спокойнее держишь карандаш, так ведь?       Ральф смотрит на свои руки так, будто видит их впервые.       Когда буквы, написанные Джерри, заканчиваются, тот убеждает его написать свои — такие же. Это большой шаг вперёд, говорит он, когда на бумаге появляются первые кривые символы; говорит и треплет его по плечу.       Они почти не прикасаются друг к другу и мало говорят, но Ральф всё равно чувствует, что не один.       Время тянется медленно: сквозь затихающий огонь и усталость в суставах. Небо за окном не меняет цвет, будто кто-то заволочил стекло тканью, и Ральф отвык туда смотреть. Он пишет непостоянно, конечно, но карандаш всегда в руке: ведь труднее всего было взять его.       — А ты молодец.       Ральф вздрагивает: он отвык от голоса.       — Молодец, — повторяет Джерри и проводит пальцем от буквы к букве, кажется, безо всякой последовательности, пока не вышёптывает на ухо, — м-о-л-о-д-е-ц, — и снова показывает что-то — уже другое.       Ему приходится сделать это несколько раз — пока не темнеет кожа на пальце. Тогда Ральф читает:       — М-и-р.       И Джерри спрашивает:       — Что это?       — Не знаю.       — Прислушайся, — он показывает на свои уши, словно это может помочь, — постарайся себя услышать.       Ральф читает: д-о-м, и Джерри велит ему помолчать. Подумать. Вспомнить.       Он рисует круги своим чёрным от грифеля пальцем, и они остаются, как ожоги, как раны.       — Дом, — повторяет Ральф, когда прошла уже целая вечность.       — Что это такое?       — Это там, где мы.       — Да, — Джерри облегчённо потирает его запястье, — да, Ральф, да.       Он показывает ему: с-н-е-г, буква за буквой, затем закрывает глаза и повторяет:       — Теперь помолчи. Подумай. Вспомни.       Это странно. Ральф не уверен, что так читают другие люди: он бормочет буквы про себя и уже потом вспоминает, как звучал его голос. И даже после — ему нужно время, чтобы понять, что значили эти звуки.       — Снег, — он открывает глаза, — то, чем Ральф в тебя бросал.       — Эй! — Джерри смеётся. — По-другому нельзя было?       К-р-ы-ш-а.       — То, что над нами, — бормочет Ральф.       — То, что у нас давно съехало, — возражает Джерри.       И так они повторяют несколько раз.       — Ты не устал?       Устал. В висках покалывает чуть ли не предупреждающе: то и дело вспоминать свой голос оказалось тяжело. Но Ральф говорит:       — Нисколько, — потому что ему хочется продолжить.       Джерри забирает у него карандаш — но писать ведь больше нечего? Однако он пишет слово и останавливается.       — Ничего, если ты прочитаешь вот это?       По буквам, ничего не изменилось. «Камин» — то, что греет.       Джерри пишет снова. И снова. Он написал три слова, прежде чем решился дать ему одно побольше: оно похоже на длинного зверька, прижавшегося животом к листу.       Это труднее, чем кажется. Зверь извивается и ёрзает, уходя от его взгляда, и буквы, слоги меняются местами. Ральф знает, что сделал ошибку, когда Джерри просит прочитать снова.       — Я не могу, — вдруг выдавливает он и закрывает глаза ладонью, — не получается.       Джерри не заставляет его. Он бережно прикасается к волосам и хмурому лбу, разрешает на себя опереться. Будто бы и не разочарован.       — Хочешь остановиться? — умиротворённо спрашивает он, когда Ральф устраивает голову у него на плече.       — Может, что-то другое?       — Ты сегодня упрямый.       — А это плохо?       — Нет, это здорово. Тебе на о.       — Окно.       — Орнамент. На т.       Так они и проводят время, закрыв глаза и оперевшись друг на друга. Всегда можно было забраться на диван, но у огня слишком тепло, чтобы его оставлять. Если кто-то замолкал, не называя своё слово, второй сейчас же решал, что тот засыпает и не продолжал. Но, как правило, это была минутная передышка, не более.       — Город.       — Джерри, — Ральф приподнимается, чтобы размять шею, и устало разглядывает тёмно-синее небо за окном, — а что было за слово?       — Город?       — Да нет. Слово, которое Ральф не прочитал.       — «Диагностика»… Ещё дуешься?       — Нет.       — Тебе надо ко многому привыкнуть. Со временем — уже скоро — ты прочитаешь и это, и слова подлиннее. А за сегодня и этого достаточно.       — Но… — начинает Ральф и закусывает губу.       — Что?       — Хочу написать что-нибудь.       Джерри смотрит на него неверящим, но восхищённым взглядом.       — Это на тебя так мотивация сработала?       — Отстань, — фыркает Ральф, постукивая карандашом по полу и снова пытаясь привыкнуть к нему — это самое сложное. — Дай подумать.       — Ох, исторический момент, — то ли шутя, то ли всерьёз шепчет Джерри.       Ральф долго решает, что ему хочется выбрать в качестве первого слова. Оно должно быть — и он это сразу знал — коротеньким и ёмким. И иметь с ним что-то общее, так или иначе — поэтому «мир», «дом» и прочие никак не подходили.       Но есть и другое слово, к которому он уже привык. Имя. Да, имя.       Он чертит — медленно, ещё слишком сильно надавливая на карандаш: «Р-а…»       — А, ясно, — хмыкает Джерри, — не слишком-то скромно для первого слова.       Ральф смущённо улыбается, переглядываясь с ним: он знает, это шутка. Но, снова посмотрев на лист, он понимает, что его мысли уже не о том. Что-то переменилось.       Грифель карандаша в бумагу, как копьё. Бум — Джерри, который впервые касается его шрама; Джерри, который первым заходит в дом и проводит пальцами по вырезанным надписям. Джерри, зрачки которого расширяются — он видит его; он видит надписи.       Одна — в древесине, другая — под мостом, в разогретой пещере музыкантов; надпись на втором этаже полуразрушенного здания, надпись, окраплённая красным отсветом жертвенного огня.       Ральф думает про раненую руку Джерри, про то, как он шёл от него по снегу в одной рубашке и сидел на лестнице, похожий на брошенного пророка. Думает о том, каково было остаться с ним наедине, даже если потом его накрыла лихорадка и он бредил, прижимаясь к нему горячими и сухими губами.       Он думает обо всём этом, когда решает не доканчивать своё имя — так, как хотел изначально.       Ральф пишет всего один символ, прежде чем поднимает голову и смотрит на Джерри с осторожностью и стыдом: и тому больше не смешно.       «РА9» — вот его первое слово.       Джерри молча подтягивает к себе ноги и устраивает голову на коленях. Всё это время его немигающий взгляд не отрывается от свежей надписи. Кажется, он её гипнотизирует: пытается заставить буквы раствориться в воздухе или хотя бы сложиться во что-то другое. Наконец, он прочищает горло и отворачивается.       — Мне жаль, — тихо.       Ральф скатывает в трубочку край бумаги.       — Почему?       Он долго не получает ответа.       — Твоё первое слово должно было быть другим, — шепчет Джерри и вдруг морщится, прижимая пальцы к виску, будто его пронзило сильнейшей, резкой болью.       — Что-то не так? — Ральф беспокойно тянется к нему, но тот отмахивается.       — Ничего. Ты знаешь, — глухо отвечает Джерри, не глядя на него и осторожно потирая кожу на виске, — нужно взять перерыв. Нельзя заниматься слишком долго.       — Ты расстроен?       — Нет.       Обычно это значило, что он расстроен. Однако Джерри замолкает, а Ральф решает больше его не тормошить; ему, может, привыкшему к недомолвкам, не верится, что увиденное — совпадение. Больше похоже на то, как Ральф, ещё маленький, заговаривался при гостях и новых людях и вдруг ловил на себе сердитый взгляд отца — тогда Ральф прикусывал язык и затихал на весь вечер, лишь бы не получить за свою болтливость.       Больше похоже, что Джерри остановился не сам по себе.       — Как думаешь, скоро утро? — спрашивает Ральф спустя долгое время беспрерывного молчания. За него он успел по второму кругу обвести написанные буквы.       — Уже утро, — негромко отвечает Джерри.       — Так и знал, что ты не спишь.       Короткая, усталая улыбка.       — Подожди рассвет. И мы сможем идти.       — Ну уж нет!       — М? — Джерри даже открывает один глаз.       — Надо же что-то сделать с твоей рукой… Необязательно её показывать, ты хотя бы сам посмотри.       — А, не беспокойся об этом, — вновь расслабляется он, — она в полном порядке.       — Ты невыносим.       Смешок.       — Ага.       — Ты ведь…       — Подожди рассвет, — прерывает Джерри, вслепую находя его колено и сжимая. — Расслабься, пока есть время.       И Ральф ждёт, сперва сердито, а затем сосредоточенно отрывая от бумаги клочки и бросая их на разгорячённые угли, где они сразу скукоживались.       Скоро небо за окном теплеет, и отдалённый, мутный свет касается их лиц. Он не греет, он как тень скользит по коже, но Джерри поднимается ему навстречу, не раскрывая глаз, крепче сжимая пальцы, — и его рука, его тёплая здоровая рука — она дрожит, как от испуга.       — Джерри…       — Тихо, — шепчет он и раскрывает глаза, даже не жмурясь, когда луч расцвечивает ему радужку, — ты слышишь? Ты слышишь?       — Что? — Ральф прислушивается. — Ничего нет. Ветер свистит.       Джерри поджимает губы и отпускает его, словно с жалостью. Свет полностью озарил его лицо — его яркие, задумчивые глаза. Он поднимается — рывком, как если бы заметил кого-то за окном, — склоняется к стеклу, прижимается к подоконнику и всё гладит свою, видно, ноющую руку сквозь парку.       — Больно?       Не отвечает. Смотрит слепо перед собой, глаза распахнуты.       «Сам не свой от страха», — сказал ему Саймон, в очередной раз с боем сменив повязку, — «ты сам понимаешь, что это не ты. Ничего не видишь и не слышишь. Ну же, вернись ко мне? Уже всё».       — Вернись ко мне, — повторяет Ральф, ничего из сказанного не понимая, только чувствуя, осязая собственные слова, — вернись.       Но Джерри вряд ли слышит. Это не тот Джерри, который учил его читать и писать, который утром целовал его красную шею и шептал, шептал что-то, никак не умолкая; не тот, который бредил и улыбался, когда метель не давала ему спать — назло ей улыбался…       Вот его губы двигаются — сказал что-то, ничего не разобрать. Совсем чужое. Позже, думая об этом, Ральф решит, что это был другой, неизвестный ему язык; но хотя бы на нём, разве Джерри говорил с ним? Нет, не с ним. Он даже на него не смотрит.       Джерри прижимает к стеклу здоровую ладонь и застывает, глядя вдаль.       — Твоё первое слово, — тихо, но отчётливо, — почему оно?       — Не знаю… Что с тобой?       — Не знаю, — копирует он его, но в голосе нет ни тени шутки. Кровь просвечивает между пальцев. Его ли это ладонь прижата к окну?       Важно ли это?       Ральф дрожит, касаясь его холодных пальцев, с ужасом заглядывая в безликие глаза. Как будто бы внутри нет человека.       Вдруг Джерри смотрит прямо на него, и Ральф едва сдерживается, чтобы не отшатнуться — такой этот взгляд жёсткий, изучающий, без капли привычной ласки.       — Тебе страшно, Ральф?       Ему страшно.       — Нет.       — А почему дрожишь?       — Я за тебя волнуюсь, — слабым голосом отвечает Ральф, и сердце бьётся в горле.       — Незачем, — твёрдо отвечает Джерри. — Ведь ты что-то хотел спросить?       — Нет, не хотел.       — Про руку?..       — Ты говорил, она в порядке.       — И ты веришь?       Ему кажется, он держит экзамен. Ему нельзя отводить взгляд, нет, нельзя… Ральф опускает голову. Никогда ещё не было так тяжело смотреть в его глаза.       Он чувствует, Джерри держит его за руку — и если бы не это, думает он, ноги бы давно потеряли опору.       — Ты лжёшь, что не боишься. И ты боялся, когда сегодня шёл за нами — но шёл. Правда это?       — Правда, — выдыхает Ральф.       — Сказал, что лучше злиться на тебя, ты к этому привык. И это тоже правда?       Дыхание сбивается.       — И это правда.       — Ты смелый человек, Ральф, — голос обволакивает его. Впервые ему будто дозволено вдохнуть полной грудью. — За это знай, что и я тебе не врал, когда ты спрашивал. И ты встретишь только правду, пока будешь так же крепок, чтобы её выдержать, и ты увидишь то, что другим было видеть не дозволено, пока не испугаешься смотреть. Посмотри же на меня, — говорит Джерри, прижимаясь к его лбу — и кожа влажная, горячая; слышно, что он тоже запыхался. — Возьми мои руки и взгляни на них.       Ральф дрожит, может быть, сильнее прежнего, когда поднимает на него взгляд. Слабый свет окна из-за спины обжигает. На нём больше нет парки — она на полу, под ногами, как ненужная тряпка. Он обнимает ладонями его плечи, неуверенно соскальзывая, — давно ли Ральф касался их, пока вода заливала лицо; был ли он храбрее тогда? Был ли перед ним кто-то другой?..       Как слепнущий больной, Ральф боится пропустить хоть что-то в его руках: он спускается по ним, прижимаясь к локтям, к предплечьям, задерживаясь на выпирающей косточке запястья. Его ладони. Его пальцы. Всё то же, что и всегда, только такие холодные, такие… Он нажимает пальцами в середину его ладони, смотрит влево и вправо, сравнивая руки: ни крови, ни порезов? Ничего?       Джерри сжимает в кулаках его большие пальцы, и они вновь смотрят друг на друга. Ему страшно отпустить. Ему страшно взглянуть снова.       — Ведь это невозможно, — шепчет Ральф.       — Ты видел их и чувствуешь сейчас.       — Но тебе было больно. Ты даже не смог… Ты не смог надеть парку.       Словно в доказательство, Джерри поднимает правую руку — свет падает на неё; она нисколько не хуже, и Джерри, помешкав, прижимает ладонь к его щеке. И Ральф, напуганный одним лишь его взглядом до этого, вдруг жмурит глаза от прикосновения. Сердце так и колотится.       — Объясни мне, прошу.       — Я очень хочу, — шепчет Джерри, и Ральф снова слышит тепло в его голосе, — но я не могу, я не могу тебе объяснить.       — Не знаешь, как? Или тебе нельзя?       — Прости, — он осторожно проходится по его волосам, — прости, не могу.       Джерри приобнимает его, и силы — те остатки, которые Ральф сохранил, — совсем покидают тело. Он вжимается в его грудь и слышит, только слышит, как сам же всхлипывает и бормочет, словно ребёнок. Вот скрипит кровать — Джерри усадил его рядом с собой и молча покачивается, ожидая, когда это закончится. Он и не пытается успокоить его, но раскрывает ладонь навстречу губам, когда Ральф прижимается к ней и плачет.       «И чудо, и проклятие», — думает Ральф, бездумно ласкаясь к нему, чувствуя, что это точно он и никто другой.       — Знаю, это тяжело.       То же самое он сказал, когда Ральф выписывал буквы на листе. Но это и рядом не стояло.       — Нам пора идти.       Дрожащий полувсхлип.       — Ещё немного времени.       — Хорошо, — соглашается Джерри, всё ещё обнимая его и опускаясь спиной на кровать, — немного времени.       Свет заполняет комнату. Его руки тёплые, а дыхание — тихое.       — Он взял — Он и вернул, — слышит Ральф.       Больше они не разговаривают. ___