Holy Branches

      Утро. Алиса заходит в его комнату бесшумно, как тень, и встаёт возле кровати. Бледное лицо выделяется из полутьмы. Было бы страшно, если бы Ральф не ждал, что она придёт.       — Тебе снился кошмар?       — Я не спала, — качает она головой и тут же ложится с ним рядом, как в детстве. Её глаза — мокрые от слёз, но в остальном она будто спокойна. — Я не хотела, чтобы завтра наступило.       В горле встаёт ком: ребёнок не должен так думать. Ребёнок каждый день ждёт с нетерпением и жадно вбирает всё то хорошее, что он может ему предложить. И только взрослые смотрят в будущее с опаской — значит, Алиса уже стала взрослой. Прямо как сказал отец.       — Эй, — Ральф садится на кровати, и утренний холод вгрызается в кожу, — не всё так плохо. Ты говорила, эта женщина поможет, верно?       — Кэра.       Алиса чуть улыбается.       — Кэра, — согласно повторяет Ральф. Имя переливается, как мёд, и дрожит, как огонь в домашнем очаге. Кэ-ра. Слово из двух слогов — «ма-ма». Отец страшно взбесился из-за Кэ-ры. С ума сошёл от того, что Алиса ей рассказала — а значит, в ней была сила, и Ральф верил, что она сможет их спасти.       Однако он никогда её не видел. Кэра была одним из многих персонажей истории под названием «Школа»: когда Алиса приходила домой, то так или иначе, но кто-то из Школы всплывал в её рассказах — пустые имена, прозрачные, ничего не значащие поступки. Круги на воде. Но если имя повторяется, значит, персонаж важный.       Кэра появилась в эпизоде, в котором в Школу пришли люди разных профессий — посланники знания, Прометеи нового времени. «Дети, сегодня вы познакомитесь с…» На сцене — пожарный с красными щеками и блестящими, как у ретривера, глазами. Он одевается в форму за несколько секунд, и дети хлопают, хлопают…       Полицейский. Ему рады не так сильно, да и сам он — мужчина средних лет, но уже старик — бубнит еле-еле, то и дело закладывая большие пальцы за ремень брюк.       И Кэра. Просто Кэра.       — Я вообще-то не врач, — несколько смущённо поправляет она учительницу, — но да, я много знаю об этом. Знаю о болезнях души.       «Болезни души» — слова упали в сердце Ральфа, как зерно — в благодатную землю. С этих пор Кэра стала чародейкой, последней провидицей, способной заглядывать в души людей и находить там жёлто-зелёные пятна. Она заглянула в Алису.       Она заглянула в него.       — Кэра поможет, — заявляет Ральф, бросая ободряющий взгляд на Алису. Но она только вздыхает и смахивает волосы с его лба.       — А что будет с тобой?       Почему-то Ральф ждал, что она спросит про себя: что будет с ней? Но Алисе это показалось не таким важным.       — Я… — слишком взрослый для детского дома, слишком глупый для того, чтобы жить одному, — …справлюсь, — доканчивает Ральф и прячет взгляд.       — Ты ведь не потеряешь меня?       — Что? Что ты такое говоришь? — он натягивает широкую улыбку. — Глупости! Если и потеряю, то сразу найду! Только это будет сложно… — она застывает от страха, но Ральф тут же продолжает, чуть разведя большой и указательный пальцы, — …ты ведь во-от такого размера!       — Перестань! — Алиса со смехом отводит его руку. — Я не такая маленькая!       — Да? Не вижу, кто это говорит? — он щурится, как слепой крот, и Алису это веселит, как веселило и раньше. — Где ты? Уже, что ли, потерялась?       — Хватит! — смеясь, она вдруг замахивается на него — в шутку, конечно, — но Ральф почему-то всерьёз вздрагивает и застывает; неужто он ждал, что она его ударит? Неужто он так привык, что его..?       Из комнаты словно украли свет: Алиса больше не смеётся. Заметила.       — Ральф, прости, — только и говорит она. Получается очень тихо.       — Ничего. Я что-то…       — Как твоя голова?       Вот и она — та самая взрослая Алиса, которая не помещается между его пальцами.       — Я уже говорил. Всё хорошо.       — Не позволяй ему больше. Не смей.       Ральф прикрывает глаза и выпускает из себя бледное, как сигаретный дым, и такое же едкое: «Я понял. Оставь меня в покое».       — И ты должен пообещать, — настойчиво добавляет Алиса.       — Что пообещать?       — Если что-то случится, ты просто убежишь.       «Просто убежишь» — как это по-дурацки. Далеко ли без него убежит Алиса? А одному бежать нет смысла: некуда и не к кому. Он как поезд, который движется только с машинистом внутри: нет машиниста — и поезд ржавеет, а его родные, туда-сюда исхоженные тропки-пути порастают травой. И глаза-фары без машиниста не горят, и гудок теряет голос. Нет, Ральф не имеет права такого обещать.       Но всё равно обещает.       Ральф лжёт так легко, как рассказывают сказки на ночь, как поют колыбельные; и Алиса, убаюканная его словами, вскоре сопит, прижавшись к плечу. «Маленькая», — с нежностью думает Ральф, заправляя ей волосы за ухо. И вслед за этой мыслью проносится другая, как будто обыденная: «Если я не умру, я должен ей ещё спеть».       Он улыбается, мечтая о том, что всё-таки не умрёт: найдёт Алису в любой точке Земли и намычит ей ту песню про Авраама, что ведёт на холм своего сына; посмотрит в её карие глаза и спросит: «Ничего не напоминает? Я ведь пел тебе раньше, чтоб ты заснула».       Но комната расплывается перед глазами.       Ральф много раз ждал, что отец убьёт его, но сегодня это как будто очевидно. Он не отпустит их так просто.       Нет, не отпустит, — слова проносятся над головой, и комната тонет, словно кто-то вдавил её руками в болото. И прежде чем Ральф успевает отплеваться от воды — от темноты, попавшей в рот, — он находит себя сидящим за кухонным столом рядом с Маленькой.       За окном — суровый, хмурый вечер. Дня точно и не было, как не было солнца — оно просто решило не подниматься.       — Может, он не придёт? — снова спрашивает Алиса с надеждой, но он должен, он обязан прийти, чтобы его поймали с кровью на руках.       И он приходит — появляется на пороге, отмеченный пьянством, как проказой. Грязь комьями слетает с ботинок.       — Встречаете папку?       Алиса резко, с присвистом вздыхает. Не к месту Ральф вспоминает, как однажды она, совсем ещё маленькая, на мгновение перестала кричать, когда услышала голос отца: его слова впивались ей в горло, как копья. Она боится, думает Ральф. Она не знает, что рядом со старшим братом ей ничего не угрожает.       Поэтому, когда отец шаркает к холодильнику (на полу остаются полосы грязи), Ральф пересекается с Алисой взглядом и коротко, как бы смущённо улыбается. «Всё будет хорошо», — шепчет он одними губами. И она, кажется, верит ему.       Под столом она находит его руку — непомерно огромную по сравнению со своей ладонью — и крепко сжимает её, пока отец гремит пивными банками. А Ральф улыбается, улыбается… Его глаза широко открыты, как бывает только у счастливых людей: ему хочется смеяться, хочется держать Маленькую на руках… От сдерживаемого смеха в уголках глаз скапливаются слёзы. Его потряхивает…       Алиса стирает слезу с его щеки: быстро, чтобы папа не заметил. Она думает, что он плачет? Ральф улыбается ещё шире, похожий, наверно, на безумца. Беззвучный смех распирает ему бока.       — Алиса, — дрожащим шёпотом, сквозь сжатые зубы, как если бы она его щекотала. Слёзы стекают по щекам — только их теперь так много, что смахивать бесполезно. — Алиса…       Он склоняет голову и разглядывает их сцепленные руки. Пальцы у него побелели от напряжения. Почему так тяжело сдерживать смех? Что это его вдруг распирает?.. Алиса гладит его дрожащее запястье.       «Я смеюсь», — хочет сказать Ральф, — «не плачу». Но вместо этого закрывает лицо ладонью и позволяет себе утонуть: в запахе алкоголя, в безжалостном вечере, в руках Алисы — и, наконец, в собственном рыдании, горьком, но в то же время отстранённом и безболезненном, как воспоминание о боли.       «Я плачу», — с удивлением осознаёт Ральф. Да, он плачет — и ему несмешно. Ему и не было смешно — с того самого момента, как он понял, что умрёт от рук собственного отца. Всё это время ему было только страшно.       Он вытирается рукавом как раз тогда, когда отец отворачивается от холодильника и пялится на него, как на енота, забежавшего в дом через окно.       — Ты чего красный? — хрипло интересуется он.       Ральф думает только о руках Алисы. На другое не хочется тратить время.       — Просто… я просто… — мямлит он, пытаясь соврать что-то, чтобы только папа отвернулся; но его спасают.       Телефонный звонок. Резкий и громкий — слишком живой для этого дома: звонили им, благодаря отцу, крайне редко. Никому не хотелось с ним общаться. Но тот, кто звонит теперь, вовсе не хочет разговаривать: только уведомить, а это разные вещи. Это записка, подложенная под дверь, не требующая ответа. Это камень, брошенный в окно.       Ладонь Алисы холодеет от тревоги: ей, конечно, известно, кто звонит. Кэра наверняка объяснила. «Молодец, Кэра», — Ральф усмехается про себя и прикрывает глаза.       Комната превратилась в часы: каждый шаг отца, каждый удар сердца — это время, стремящееся к неизбежному, как река, что сбегает с горного склона. Время хочет, чтобы что-то случилось. Время не может ждать.       Отец поднимает трубку:       — Да?       Если говорить короткими фразами, никто не заметит, что ты пьян.       — Кто? Не понял?       Алиса прижимается к его руке.       — Всё хорошо, — произносит Ральф громче прежнего, не боясь, что отец услышит.       — Что сейчас будет? — её голос — как натянутая струна.       — Ничего. Держись поближе ко мне, хорошо? — его голос — само спокойствие.       Ральф поднимается со стула, и отец сверлит его тёмным взглядом, плотно прижимая трубку к уху; губы шепчут проклятия, но Ральф улыбается и опускает голову, мол, потом поговорим. Алиса встаёт вслед за ним, цепляясь за руку — кажется, она не отдельный человек, а его продолжение: куда он, туда и она.       — Нет, — рычит отец то ли им, то ли телефону. Должно быть, думает, что сейчас они выскользнут на улицу — но нет, там он легко их нагонит.       Почти беззаботным шагом Ральф приближается к раковине, полной грязной посуды — и Алиса, хоть и боится проходить мимо отца, идёт за ним.       — Малыш, я тебя отпущу, хорошо? Мне нужно вымыть руки.       Её и без того широкие глаза округляются от удивления. Кажется, Ральф слышит её мысли: «Сошёл с ума, Боже, почему он сошёл с ума именно сейчас…»       — Всё хорошо, — в который раз повторяет Ральф и отпускает её руку. Он движется неспешно, как домохозяйка, ожидающая гостей. «Что ж, я и правда жду гостей».       Отец больше не говорит. Возможно, он уже и не слушает. Возможно, он думает, как прижмёт его к столешнице и свернёт шею, словно рождественской индейке, стоит только человеку из телефона докончить мысль… Ральф опускает ладони в раковину — пальцы дрожат, но терпимо, — и нащупывает влажную рукоять, выглядывающую из-под груды тарелок. Воду он не включает.       Вода ведь чертовски дорогая.       Отец спускает трубку к груди. Его лицо наливается красным, как у рака, на висках проступают желваки. «Я убью тебя», — говорит он одним взглядом, и Ральф едва сдерживается от желания показать ему большой палец.       — Заткни пасть, — еле слышно буркает отец, даже не попытавшись поднести трубку ко рту.       Услышал ли человек по ту сторону? Какой-нибудь миловидный парнишка со взъерошенными волосами и синим галстуком. «А? Простите, сэр?» — спросит он.       — Заткни пасть! — кричит отец и с размаху ударяет телефон. Ральф даже не дёргается. Всё, как он и ожидал.       Три, два…       — Сука! Что ты наделала? Что ты наделала, ты, мелкая…       Отец делает шаг в их сторону — и Ральф срабатывает как механизм: одной рукой закрывает застывшую от страха Маленькую, готовый отдать за неё жизнь; другой рукой, блестящей от влаги, он выставляет перед собой простой кухонный нож.       На секунду всё замирает. Часы не движутся. Реки не текут.       Отец опускает руки вдоль тела и щурит глаза.       — Ты что творишь? — медленно, смакуя каждую букву. Во взгляде читается усмешка: колкая и холодная. А ещё очень, очень пьяная. — Ты что, нападёшь на меня?       — Я ненавижу тебя, — тихо произносит Ральф, продолжая указывать на него ножом. Отец чуть улыбается. — Я ненавижу тебя, папа, — как простой факт.       — Вот оно, — он игнорирует сказанное и кивает головой в их сторону, — моё потомство. У одной — язык до пола, заткнуться не может, — смешок, — а другой вообще ножом тыкает. Ну-ну. Возьми и убей. Ну? Убей.       Ральф сглатывает. Сердце колотится как сумасшедшее.       — Оставь её — и я ничего не сделаю.       — Конечно, — отец с презрением морщится, — ты даже сейчас ведёшь себя как девка.       Нож разогревается в руке, и его влажное лезвие отбрасывает на стену «солнечного зайчика»: такого невинного и беззаботного, какими могут быть только дети. Ральф слегка разворачивает запястье — и вот металл сверкает, будто раскаляется добела. Будто в нём собрались все солнечные зайчики мира.       — Алиса, — выдыхает Ральф, и ему чудится, что он говорит от лица этого ножа: старого их сожителя, в былые времена нарезавшего морковку в суп, а сейчас возомнившего себя боевым кинжалом. — Алиса, тебе нужно выйти на улицу.       Отец поднимает брови: правда? Мол, думаешь, всё так просто? Но зачем-то ждёт — молчит и сверлит его взглядом.       — Но я… — Алиса давится словами.       — Я выйду прямо за тобой. Тебе нужно встретить людей.       — Почему не встретить их вместе?       Потому что отец не позволит ему перешагнуть порог. Потому что впечатает мордой в пол, как паршивого пса.       — Потому что я ужасно говорю с людьми. Ты сделаешь это лучше. И всё им объяснишь, — Ральф ободряюще улыбается, но не отводит взгляда от отца — выходит, будто он улыбается ему. Отец отвечает гримасой омерзения: его губы вздрагивают, готовые извергнуть одно из любимых словечек, вроде «твари». Но отчего-то — и вряд ли от страха — он молчит, а в его свинячих глазках проскальзывает понимание.       «Тебя за неё?» — спрашивает взгляд отца.       Они смотрят друг на друга, как два торговца, готовых совершить ценную сделку. А то, что вдруг заклокотало в венах Ральфа — это ли не рыночный азарт? Он хочет взять за себя побольше, продаться подороже? Ему не терпится? Он бормочет: «Иди же, иди», чтобы Алиса не мешала им. И в самом деле не чувствует, когда её наконец нет рядом. Только слышит, как хлопает дверь.       Отец облизывает сухие губы — хочет что-то сказать. А что сказать? Маленькой в комнате нет, и ему незачем выплёскивать на неё помои слов. А Ральф? Ральф лучше понимает через руки. Через ремень. Через грязные подошвы ботинок.       Так что же хочет сказать отец? И что хочет услышать Ральф?       Наверно, что он храбрый — для отца это мужское качество, так пусть скажет, что он настоящий мужчина. Хоть раз в жизни посмотрит на него с уважением и еле слышно прохрипит: «Знаешь, ты большой молодец, что дал сестре уйти. Ты спас её жизнь ценой своей. Мама бы тобой гордилась».       Отец снова проходится языком по губе, и Ральф замечает на ней тонкую трещинку, сочащуюся кровью. Его подташнивает.       Не кровь, убеждает он себя, вишнёвый сок. Просто сок.       — Доволен?       Ральф вздрагивает от неожиданно тихого, полного скуки и усталости голоса отца.       — Нет. Но ты не оставил мне выбора.       Усмешка. Вишнёвый сок на зубах и дёснах.       — Умеешь обращаться с этой штукой? — отец указывает на нож всем своим телом, качнувшись вперёд, как огородное чучело — Ральф в страхе отступает назад. — Ой, перестань. Положи его на место.       Он говорит с ним как с ребёнком, как с неразумным — для существа вроде него это считается лаской.       Ральф неуверенно мотает головой.       — Положи нож, — твёрдо.       Его руки дрожат, но он только крепче сжимает рукоять.       — Положи!       — Нет! — вскрикивает Ральф, и голос ломается как у мальчишки. — Мы должны дождаться людей!       — Людей… — эхом повторяет отец. — Наверно, люди вырастили тебя? Люди дали тебе крышу над головой, позволили валять дурака — в твоём-то возрасте? — он вздыхает, как старик, и вновь облизывается, делая шаг вперёд. — Я тебя здесь не держу. Иди к людям! Иди! Как ты им, наверно, нужен: ещё один безработный дебил, который…       — Отойди! — Ральф упирается в стену.       — Думаешь, я кусок дерьма? Что папка твой только пить и может? Посмотрим, как выживешь ты. В какой заднице ты окажешься, когда…       Что происходит в этот миг — сложно сказать: то ли отец делает лишний шаг, становясь слишком близко, то ли одно из его бессмысленных слов вдруг пробирается к нему в сердце, но руки Ральфа — его дрожащие, слабые руки — наполняются злостью и оживают. Они вцепляются в нож пальцами-лапками, как два морских краба, и с силой всаживают лезвие в чужое плечо.       Крик оглушает его. Ральф прижимается к стене и прячет руки — ожившие руки — себе за спину.       — Сукин сын! — ревёт отец, прижимая к плечу огромную ладонь. Вишнёвый сок заливает куртку.       Ральф не может двигаться. Последний раз такое было, когда соседская собака повалила его наземь. Но то, что мечется по кухне, завывая и сшибая предметы, куда больше собаки — это медведь, подстреленный охотником.       Он где-то слышал, что от медведя бесполезно бежать. Не поможет забраться на дерево, нырнуть под воду. Можно только притвориться мёртвым — так говорили, да, но было ли это правдой?       Нет-нет, ему стоило убежать, пока медведь не впился когтями в рубашку, пока не дохнул перегаром в лицо. В глазах полопались сосуды, а на лбу выступил сверкающий пот: медведь не поверил, что Ральф умер от страха.       — Я убью тебя, — зверь хрипит, придерживая лапой рану, — этим самым ножом…       Вздох — и слабый шёпот слетает с губ, как ветер, как душа умирающего. «Не надо» или «папа», а может очередное «Алиса»… Комната опрокидывается…       Разве больно телевизору, когда по нему бьют кулаком? А телефону — больно, когда его трубку сдирают о рычаг?.. Кончики пальцев горят синим. Внутри него так холодно, так пусто… Кажется, он смотрит на отца из черепа другого человека, через равнодушную синеву. Человеку больно. Ему — нисколько.       Снова и снова, бегущей строкой, как в новостях: его сознание внутри чужого черепа. Он наблюдатель, он бесплотный дух. Ведь это Ральф лежит на полу, это в его грудь упёрлась тяжёлая медвежья лапа, это на его свежую, недавно выстиранную рубашку капает… кровь. Всё же кровь.       А сознание внутри Ральфа?       Оно усмехается. Имя Ральфа — близкое и родное, но такое… человечье. Как можно жить с ним каждый день? Как научиться носить, как накладную кожу, чужое имя?       — Чего улыбаешься?       Отец что-то спросил — а Ральф молчит, только дёргает губами, точно по ним проходят электрические импульсы. Ещё бы — сознание внутри него заискрило, обособилось… Какое непослушное.       — Прекрати сейчас же!       Наверно, судорога держит на лице Ральфа улыбку. Вот бы взглянуть: что же так напугало старшего Уильямса, что он закричал, ухватился за спинку стула? Тень закрывает лицо…       И когда Ральф жмурится, что-то внутри него тихо моргает синим, будто вздыхает: хорошо, что он нечеловек; человеку было бы больно получить стулом по голове.       Стулом по голове… А дальше… Дальше…       — Он ведь не вспомнит, как это было? — тихий, слегка взволнованный голос согревает темноту внутри головы. — Обычно ведь не вспоминают.       — Такой стресс, как правило, забывается, это правда, — другой голос также знаком, но не настолько близок и не способен согреть его. — Но иногда — если постараться — можно вспомнить тот самый миг, когда память была утеряна. Я встречал случаи, когда…       — Не надо случаи. Я не хочу, чтобы он вспоминал.       Оба голоса краткое время молчат, прежде чем второй, чуждый ему голос не отзывается с мягким укором:       — Саймон, — он прерывается вздохом, — неужели ты взялся его оберегать?       — Врагу не пожелаешь такое вспомнить, — сконфуженно отзывается Саймон.       — Я понимаю. Но ты должен делать всё для того, чтобы он вспомнил… Да, Саймон, всё. Это его единственный путь к выздоровлению.       Собеседники вновь замолкают. Тишину нарушает скрип двери.       — Он может нас слышать? — негромко, словно боясь разбудить.       — Сомневаюсь. Ему дали ударную дозу.       — Господи.       — Для его же блага! Ты видел, как он…       — Да, да… Я видел. И я бы тоже так себя вёл.       — Убери этот тон — я нисколько его не осуждаю. Но он бы навредил себе, понимаешь? От страха.       Сквозь сон Ральф двигает головой и невольно морщится: левая сторона лица отзывается то ли зудом, то ли чем ещё. Как будто в неё вбивали гвозди.       — Ох, бедный, бедный мальчик… — различает он шёпот Саймона.       — Я думал, ты привык к чужой боли, — вновь укоряет голос.       — К душевной — да. Но это другое. Его лицо, его…       — Ты можешь от него отказаться.       — Брось!       — Если тебе тяжело.       — Брось, даже думать брось!       Ральф слышит мягкие шаги. Кто-то встаёт у его кровати.       — Саймон…       — Я останусь здесь.       — …я принесу тебе стул.       Последнее слово въедается в мозг, но он не может пошевелиться, не может закричать. Сознание заперто.       — Я буду благодарен, — на улыбке произносит Саймон.       Стул.       Ральф умер после того, как его ударили стулом по голове. Всё-таки он был человек, причём довольно слабый, как оказалось. Медведь поволок его тело через комнату, вцепившись в воротник рубашки с той силой, с которой хозяин хватается за ошейник непослушной собаки.       Ральф умер. Смерть была спокойна. Открыв глаза, он бросил сонный взгляд сквозь ресницы и увидел, как тучный дядька с носом, похожим на клюв, перекатывает что-то из ладони в ладонь.       — А, ты живой, — первое, что слышит Ральф в новой жизни. Он равнодушно моргает. — Ты как? Голова не болит?       — Болит, — сипит Ральф в ответ и пытается приподняться, но дядька нажимает ему кулаком на грудь и хмурится.       — Куда-то собрался?       Сознание качается на глиняных ногах. Он пытается разглядеть в себе мысли, но они ускользают от него, как призраки.       — Ральф хочет умыться, — слабо выговаривает он, чувствуя что-то влажное на щеке. Дядька поднимает брови.       — Ральф? — усмешка. — Это кто такой?       — Не знаю, — он отвечает честно, и дядька разражается смехом.       — Последние мозги что ли выбил?.. Умыть тебя? Ну, давай, — его глаза недобро сверкают, — папка тебя умоет. Поднимись.       Он мешкает, только сильнее прижимаясь к полу. Что-то в нём боится этого человека.       — Оглох?       — Ральф не…       — Говори нормально, — выплёвывает дядька, наступая тяжёлой ногой на грудь. — Скажи: «Я…»       — Ральф…       — Не придуривайся! — кричит он, и Ральф вздрагивает всем телом. — Подними голову! — однако сам опускается на его колени и сжимает подбородок. Ральф замирает от ужаса: кажется, нос-клюв сейчас проделает в нём дыру.       Но дядька только усмехается:       — Вот уродец.       От дядьки пахнет. Ральфу не хочется, чтобы он его трогал.       Он так и хочет сказать: «Не трогайте меня», но с губ слетает только всхлип.       — Ну-ну, — что-то встряхивает в кулаке, — не плачь, — слышно, как откручивают крышку, — сейчас папа тебя…       Продолжение повисает в воздухе. Сперва Ральфу кажется, что на его щёку пролились чужие слёзы; они стекают по коже, они разогреваются — и всё это в одну секунду. Боль ещё не пришла, и глаз ещё не переполнился синевой. Блаженная секунда.       Потом Ральф кричит.       Первый звук рождённого человека — крик. Он прорезает лёгкие, он обращается к небу, как самая отчаянная из молитв; он просит прекратить…       Только это и вернулось в воспоминании. Боль — сильнейшая в его жизни — не нашла к нему дороги; зато собственное тело, извивающееся на полу, руки, впивающиеся ногтями в щёку, в обожжённое веко, Ральф помнит отлично. Ему хотелось выдрать кусок своего лица, как хочется зверю отбросить ужаленную змеем конечность, остановить жар, расходящийся ручьями, остановить, остановить, только остановить и ничего больше… Он вскакивает с пола, продолжая кричать — крик стал самой его сутью, — наощупь ищет кран… Не находит. Если бы он видел… Не видит.       Ральф ничего не видит.       Он слышит чужой голос, будто направляющий его, но не может разобрать ни слова. И едва рука касается его плеча, он вонзает в неё первое, что находит.       Нож?.. Скорее вилка. Настолько тупая, что еле-еле входит в мясо.       Ральф не помнит, как выбежал из дома и ЧТО заставило его выбежать. Гонимый болью, как хлыстом, он несётся сквозь влажный ночной воздух, ноги его увязают в грязи, а руки бесконтрольно дрожат и хватаются за невидимые нити. Он даже не замечает угроз, доносящихся до слуха, он — ослеплённый бык, обезумевший, ошалелый… Кровь вскипает на его лице. Огненный дождь струится с неба.       Вскоре он спотыкается и падает лицом в грязь. Она — прохладная, нежная — чуть ослабляет его муки, но не уничтожает их совсем. Ведь что-то впивается в его грудь — какая-то палка… прямоугольная палка из металла. И этот гул, такой сильный, будто приближается…       Крики наконец настигают его.       — Убью! — одно слово, но какую силу оно имеет. Ральф сейчас же поднимается с путей и бросается вперёд, минуя гул и пронзительно яркий свет… Ноги сами несут его.       Вдруг гул проносится за спиной — тот дядька нагоняет его?.. Эта мысль заставляет собрать все силы, потому что… потому что…       Ральф ещё хочет жить.       Кровь мешается с грязью и слезами. Он первый человек, он Адам, вылепленный из глины; Бог подарил ему бег, чтобы спасаться от диких зверей… Но Ральф ужасно, ужасно им пользуется: воздух кончается в груди, ноги подкашиваются, и он падает, кутаясь в грязь, как в одеяло, рыдая, зажимая уши ладонями.       — Не трогайте Ральфа, не трогайте Ральфа… — повторяет он, не зная ещё, что рядом есть те, кто его услышал. — Не трогайте! — кричит он, когда незнакомые люди поднимают его с земли. — Оставьте!       Он первый человек, он Адам, брошенный выживать в жестоком мире.       — Чёрт возьми.       — Его лицо…       Руки едва не выпускают его, но быстро подхватывают вновь. У него нет сил вырываться, но он кусается и рычит, лишённый речи; слюна стекает по подбородку.       — Б.., да успокойте его уже!       Его прижимают к земле, с которой только что подняли, и он ревёт, как пойманное в капкан животное; новая боль пронизывает тело, но его продолжают держать — это черти уносят его душу в ад, понимает он, черти впиваются в него когтями.       — Ральф? — до слуха доносится женский голос: дрожащий от страха, но всё же уверенный.       У чертей такого не бывает.       Он умудряется поднять голову, но видит только мутный силуэт.       — Кто ты? — шипит он, чувствуя, как подёргивается рот.       — Я приехала забрать тебя и твою маленькую сестру, — мягко отвечает женщина, кажется, касаясь его грязного пучка волос, — я Кэра.       Имя тепло отзывается в нём — мышцы расслабляются, и он устало роняет потяжелевшую голову.       — Привет, Кэра, — шепчет он измождённо. — Кэра поможет Ральфу и Маленькой?       — Да. Я обещаю, — так же шёпотом отвечает она, и Ральф закрывает глаза.       Руки вновь поднимают его, на сей раз осторожнее. Он различает голоса и разговоры, но и те словно пробиваются сквозь толщу воды.       — Чёрт, там… Там только куски. Мы пока не нашли…       Его укладывают на что-то твёрдое.       — …не нашли голову. Чёртов поезд, он…       — Как это возможно?       — Наверно, отец за ним погнался. Пытался перебежать перед поездом и…       — Чёрт, это… чёрт…       Ральф падает в темноту.       В темноте нет боли, нет криков. Всё так же доносятся разговоры, но в них нет никакого смысла.       — Эта херня — кажется, такой прочищают сантехнику?       — Да, она классно убирает ржавчину. И, как видишь, неплохо проедает кожу.       Никакого смысла.       — А его глаз?       — Может с ним попрощаться.       Никакого.       Иногда он выныривает из темноты, чтобы зарычать на человека возле себя — но темнота накатывает снова, с каждым разом набираясь сил. А вот Ральф слабеет — тем более, что ему не было смысла возвращаться к свету — свет пах лекарствами и болью, всем, что так ему не нравилось.       Вскоре у него не остаётся сил даже на гнев: он просыпается, ощупывает обтянутую бинтами голову, вновь засыпает; просыпается и засыпает; просыпается и…       У кровати снуют люди без лиц. Точнее, лица у них всё же есть, но они, как нарисованные маски, смываются с них, едва Ральф перестаёт изучать их взглядом. Волосы — седые, тёмные, рыжие, светлые; собранные в пучок, распущенные…       Кругом люди без голов. Существа без тел, имён и голосов. И в прошлом Ральфа — они же. Пустые, обезображенные демоны. На них больно смотреть — и он не смотрит. Привыкает не открывать глаз.       Привыкает к Темноте.       Ральф не помнит, через сколько (дней или веков) взошло солнце, и первый человек с лицом и именем появился возле его кровати: он сидел на ветхом табурете и читал. Может, они уже виделись, может, даже говорили; а может, это и правда была их самая первая встреча…       …В тот день Саймон — впрочем, тогда Ральф ещё не был уверен, что его так зовут — показался ему очень странным. Начиная с того, что он не попытался усыпить Ральфа сразу же, как увидел его бодрствующим, и заканчивая тем, что сказал: «Погоди минутку», прежде чем отложить книгу в сторону. Именно таким — увлечённым и в то же время рассеянным — предстал перед ним Саймон в первый раз.       Воспоминание выдаётся среди прочих: лицо Саймона светлое и спокойное, непохожее на сумрачные маски остальных людей. Мягкая прядь волос спускается на лоб, и солнце золотит её, словно ласково касаясь рукой; подбородок и щёки гладко выбриты. Ральфу сперва сложно понять, сколько же тому лет, но ничего, он просто об этом спросит. И, конечно, забудет ответ. И да, спросит опять.       А Саймон будет терпеливо отвечать.       Когда он откладывает книгу и поднимает на него взгляд, Ральф забывает, что вечность провёл в Темноте: в его голубых глазах светится нечто настолько мирное и доверчивое, что кажется, будто они давно друг друга знают и только находились в мучительной разлуке, которой наконец суждено завершиться.       Саймон улыбается ему — его глупой башке, замотанной в бинты настолько, что сложно понять форму черепа.       — Хочешь поговорить?       «Да», — хочет ответить Ральф, но нервно сглатывает. Наверно, он похож на пещерного человека.       — Я Саймон, — нисколько не смутившись продолжает он. Ральф оглядывает его с ног до головы: свежий белый халат сверкает на солнце, что, конечно, иллюзия.       Затем, всё так же молча, Ральф протягивает ему руку: он бы не сделал этого, если бы заметил раньше, что и та вся в уродливых бинтах. Но Саймона ничего не смущает.       — Рад знакомству, — сияет он, лишь слегка пожимая его предплечье («Бережёт», — про себя отмечает Ральф).       Они немного молчат, изучая друг друга: Саймон — с улыбкой, Ральф — с приоткрытым ртом. Это выглядит как обложка для врачебной методички «Как понять пациента», пока Ральф не жмурится и не бормочет:       — У Ральфа болит голова. Ральф ляжет спать.       — О, — Саймон торопливо отпускает его, никак не выдавая удивление, — конечно, если хочешь. Только… — он дожидается, пока Ральф устраивается на подушке и продолжает, — …можешь показать, где болит голова? Просто показать?       Странная просьба. Ральф делает неопределённый жест рукой, и Саймон хмыкает: слышно, как он что-то пишет.       — Это с непривычки. Привык смотреть двумя глазами и теперь напрягаешься. Всё в порядке.       Каждым словом он точно убаюкивает его, но Ральф не поддаётся так легко — его зрение устало, это верно, но разум не торопится погружаться в Темноту. Он любопытствует:       — Ральф здесь живёт?       — Можно и так сказать, — Саймон выпускает очаровательный смешок, похоже, не чувствуя рядом с ним никакого напряжения. — Пока что ты будешь здесь. Тебе ведь здесь нестрашно?       — Нестрашно… А Саймон тоже здесь живёт?       Так они общаются первое время: Ральф задаёт наиглупейшие вопросы, а Саймон бережно объясняет ему всё, что он хочет узнать. Иногда их разговоры прерываются: Ральф просто-напросто уходит в себя — то ли спит, то ли бодрствует, — но Саймона не смущает и это: ему всегда есть что почитать. И он всегда рядом.       — Ральф видел такой журнал, — как-то буркает он, коротко глянув на то, что в очередной раз достал Саймон.       — Видел? Где? — оживляется санитар (он научил его этому слову). Но Ральф хмурится и не отвечает. Слово вертелось на языке и вдруг, в один миг забылось.       Саймон быстро понимает, что произошло, и отвлекает его, указывая тонким пальцем на страницу:       — Видишь, это картина…       — Ага, — Ральф перекатывается на бок, — красивая.       — Их тут много, видишь? Репродукции.       — Кто?       — Неважно. Смотри…       Саймон в самом деле пересаживается к нему на кровать, чтобы листать вместе с ним журнал — и это так же естественно, как то, что к вечеру небо окрашивается в розовый цвет, а ночью на нём, как белые веснушки, показываются звёзды. Сколько прошло времени? Может, дни. Но для Ральфа — секунды.       — Это любимый цвет Ральфа, — останавливает он Саймона на одной из страниц.       — Синий со «Звёздной ночи»? — на его лице показывается одобрение. — Тебе что, нравится Ван Гог?       Не нравится ему никакой Ван Гог — ему нравится сидеть вместе с Саймоном на кровати и не видеть, когда он уходит, а когда возвращается; чувствовать, что он здесь, и верить, что он всегда был и будет, как сам Создатель. Нравится халат, окутанный запахом порошка, нравится выглядывающий из-под него свитер. Нравится, что Саймон радуется, когда Ральф просто-напросто говорит с ним.       Но кивнуть проще, чем объяснить всё это.       — Какой у Саймона любимый цвет? — спрашивает Ральф.       Саймон удивлённо застывает: наверно не ожидал, что услышит вопрос не про больницу или что-то с ней связанное. Через несколько секунд он задумчиво и как бы смущённо потирает бледную безволосую скулу.       — Не могу выбрать между синим и зелёным, — отвечая, он слегка улыбается, и Ральф не понимает, почему.       — Этот синий?       Палец указывает в тёмную часть «Звёздной ночи», но Саймон мотает головой и проводит подушечками по светлым потокам воздуха, изображённым на картине.       — Красивый, — только и бормочет Ральф, быстро теряя интерес.       Если б тогда он умел запоминать, если б оказался более внимательным, потом, при встрече с Маркусом, он бы сложил два и два: синий и зелёный — цвета его разноликих глаз. Саймон уже тогда признался ему, что влюблён; что смотреть в глаза другого санитара ему приятнее всего прочего.       А если бы Ральф и понял: остановило бы его это?       Последние пару минут он смотрит не в журнал, а на Саймона — его сосредоточенное лицо. Наверно, это было абсолютно нормально: в смысле, после того, что Ральфу пришлось пережить, он всем сердцем искал успокоения. И в Саймоне оно было. Даже больше, чем в Кэре, хотя на тот момент он легко забыл её имя вместе с прочими именами.       На Саймона можно было опереться, как опирается на трость хромой калека, и Саймон не противился. Если честно, он стал идеальной тростью, и Ральф даже подумать не мог, что эта трость поддерживает кого-то ещё. Ему не хотелось его отдавать — с самых первых минут не хотелось; и с каждой секундой это нежелание усиливалось.       Он сломал свою трость об колено, чтобы никому больше она не смогла служить.       Комната плывёт, и Ральф закрывает лицо руками.       — Что с тобой? — Саймон захлопывает журнал и прикасается к его плечу — как всегда, осторожно и ненастойчиво.       — Голова, — врёт Ральф. Его реальность возвращается в воспоминания.       — Ты не можешь изменить того, что случилось.       Это он про отца? Естественно, не может, что за глупости…       — Перестань мучиться каждый раз, когда меня видишь.       Не про отца. Ральф отнимает ладони от лица и непонимающе хмурится, глядя на Саймона: его просветлённое лицо не изменилось; он будто не осознаёт, что сказал то, что никогда не говорил — тем более в день, когда они листали журнал.       Это больше не воспоминание, понимает Ральф, и сжимает кулаки на коленях.       — Помнишь, ты всегда мог со мной поделиться? — Саймон берёт его напряжённую руку и легко раскрывает пальцы. — Мог рассказать, что тебя тревожит.       — Тогда я мало говорил.       — Знаю, — просто отвечает Саймон. — Но и потом, когда слова уже не давались тебе так тяжело, ты… молчал?       — Я не молчал, — Ральф отстраняет его руки, и они такие лёгкие — совершенно невесомые, — тебя не было рядом, когда я хотел сказать.       — Ты бы не рассказал про РА9, — покачивает головой Саймон, словно упрекая его, но сейчас же улыбается.       — Я мог рассказать про Джерри.       — Ты рассказывал.       — Но так мало?       Саймон закусывает губу, и призрачная тревога отражается в его ясно-голубых глазах.       — Расскажи, — бросает он шёпотом и опускает взгляд.       — Я знаю, ты его недолюбливаешь. И я не понимаю, почему.       — Всё просто. Когда он с тобой, ты слушаешь затаив дыхание. Всё, что он говорит, попадает прямо в сердце, — Саймон прикладывает ладонь к груди, — слишком глубоко.       — Разве с Маркусом было не так?       — Именно так.       — Тогда почему..?       — Потому что, когда он исчез, у меня не осталось ничего, что было бы мне дорого.       Ральф хмурится и выговаривает:       — Джерри не исчезнет.       — Я надеюсь.       — Ты зря боишься, — Ральф встряхивает головой, и бинты почти не ощущаются, — моя жизнь стала лучше. Мне стало лучше. Я многое вспомнил. Я чувствую, — он обнимает себя руками, — что вот он я. Когда Джерри говорит, мне не нужно прятаться. Я не затаил дыхание. Наоборот, я дышу, Саймон, глубже, чем когда-либо. Почему ты не видишь?       — Я вижу. Рад за тебя, — горько и коротко отвечает Саймон, и Ральфа сбивает это с толку. — Ты, наверно, уже знаешь, где Алиса?       Из лёгких вышибает воздух.       — Нет… Нет, я не знаю. Может, Кэра в курсе. Я помню, что она…       — Ну, по крайней мере, ты знаешь, что встретишься с ней? — перебивает Саймон.       — Когда-нибудь, да, — произносит Ральф и в ту же секунду поджимает губы: он вовсе не был в этом уверен.       — Тебе стоит спросить Джерри о том, где его близкие и надеется ли он, как ты, однажды их встретить.       Ральф холодеет.       — Его отец мёртв, как и мой.       — Но ведь это не вся семья, правда, Ральф?       — Почему ты издеваешься? Если ты знаешь, где Алиса, то так и скажи, — злится он, сжимая одеяло под собой, но Саймон только вздыхает.       — Если бы я и вправду был здесь, — он поднимает голову, и Ральф наконец видит, что его глаза, несмотря на ровный голос, блестят от слёз, — я бы сказал тебе всё. Я бы уберёг тебя.       Дверь в комнату открывается, и Саймон оборачивается к гостю, не вытирая щёк.       — Похоже, пора уходить, — как бы про себя замечает Саймон.       — Подожди…       Саймон, конечно, отзывается: прикасается к бинтам на его голове, оглаживает место повязки… Если б он и вправду сделал подобное в тот день, Ральф бы сошёл с ума.       — Наклонись, — просит Саймон, и Ральф слушается, вскоре чувствуя невесомое прикосновение к макушке. Он не сразу догадывается, что это было, но по телу разливается тепло. — Будь осторожен. А теперь прощай.       Ральф тянется к нему руками, но пальцы натыкаются на спинку старого дивана в чёрную клеточку; он потерянно моргает.       Пару секунд он не верит в то, что произошло, а только вслушивается в мягкий шорох по левую сторону и потерянно ощупывает мягкую ткань. Последнее, что он делает — прикасается к лицу и не находит бесконечных бинтов и повязку.       Он дома.       По-настоящему дома.       Шорох затихает. Ральф поворачивает голову, чтобы наконец встретить его взгляд и вздохнуть, не затаивая дыхания, не прячась. За столом цвета яичного желтка, за приставленным к нему куском фанеры, с неряшливо растрёпанными волосами и мазком оранжевой краски на щеке сидит, скрестив ноги, самый близкий его человек. Сидит и боится пошевелиться, лишь бы не причинить ему страданий.       — Я скучал, — признаётся Ральф в первом, что приходит в голову, и Джерри расслабляется.       — Скучал? Ты дрых целый день, король драмы, — с наигранным раздражением. Но улыбка не может не появиться на его лице. — И да, пожалуйста, не делай так больше.       И Ральф, конечно, обещает. Не может не пообещать. ___