Хочу взорвать твой разум

Больше всего я хочу прийти к тебе и лечь рядом. И знать, что у нас есть завтра. ©Мацуо Монро, «Научи меня умирать».

— Ким Тэхен, твою мать! — уже не сдерживает злости и крика Бан Шихек, разговаривая с макне группы. — Я уже сказал тебе прижать свою задницу к дивану и сидеть в общежитии! Зачем тебе вообще ехать за ним, если я могу спокойно отправить водителя и телохранителя?! Светловолосый не чувствует стыда перед ним. Он не чувствует, как сам проваливается сквозь землю и хочет поскорее скрыться с глаз долой от этих отчитываний и упрёков, которые происходили с ним очень часто, если считать ещё разговоры Джина и Намджуна. Ким участвует в этом споре, упорно отстаивает свою позицию, на которой держится очень даже хорошо, не соскальзывая и не падая, как это бывает обычно. Он хочет, и он получит это, любым путем и любой ценой, пусть это будет даже ссора с самим директором, умеющим хорошо мстить, но одновременно и понимающим, что самый младший участник — самый упрямый и похожий на барана участник, с которым почти бесполезно спорить и разговаривать. — Я обещал ему, и я поеду, если хочу, и Вы не сможете остановить меня и заставить сесть и сложить руки в ожидании, — спокойно, не повышая голоса, парирует Тэ, скрещивая руки на груди и смотря на уже, кажется, закипающего директора. Мужчина бьёт кулаком по чистому белому столу: — Ты видел вчерашние статьи на Диспатче? Не видел? Ох, тогда советую посмотреть, потому что некоторые уже уверены, что у тебя есть парень, черт возьми! — он повышает тон к концу предложения, придавая ему более резкий посыл. — Советую также посмотреть видео, на котором все четко слышно! Я не знаю, сможем ли мы купить этих журналистов, но всё это уже распространилось по всей сети! — Да мне все равно на это! Эта информация не подтверждена, и умные люди это поймут, а за остальных я отвечать не обязан! — Тэхен тоже стал говорить громко, потому что нервы у него действительно были не железные. — Я обещал этому ребенку — ребенку, Шихек-щи, — что я заберу его сам, лично, потому что он боится незнакомых! Вы бы видели, как он вел себя со мной, когда первый раз встретил! — Тэ перевел дыхание и мельком взглянул на часы. — И сейчас, уж простите, я должен ехать, потому что я пообещал ему, и он ждёт МЕНЯ, а не телохранителя. Ким разворачивается на пятках в сторону двери, чтобы побыстрее покинуть эту комнату, но он все-таки слышит в спину: — Это последний раз, когда ты вот так просто уходишь, запомни это, — уже остывая, но ещё не окончательно, прошипел продюсер, сверля своим прожигающим взглядом спину слишком самоуверенного светловолосого, который всегда приносит одни только проблемы на свою задницу и делится ими со всей компанией, не славясь особой жадностью в таких случаях. «О, Вы всегда так говорите», — не сдержал наглую и надменную ухмылку Тэхен, выходя из кабинета с табличкой «Бан Шихек, директор» на тридцатом этаже.

* * *

Почему именно американо с апельсином и корицей? Почему исключительно это ощущалось в воздухе каждый раз после того, как хён стоял где-то рядом или же смотрел в глаза Чона? Что это значит? Эти вопросы выплыли наружу, когда к нему в палату зашёл Тэхен, одетый в светлую и яркую оранжевую кофту, которая просто чертовски сильно делала его похожим на сладкий, с небольшой кислотой мандарин, упавший с высокого дерева и теперь спокойно разгуливающий по улицам города, проживая полноценную жизнь и выделяясь из всей массы людей совсем чуть-чуть, почти незаметно. Его лицо не было покрыто макияжем, в ушах не блестели серьги-цепочки, а волосы, похоже, были только лениво и плохо расчесаны, разделяясь на два пробора и открывая лоб посередине, спадая на лицо. Это выглядело весьма мило и так уютно, что Чонгуку вдруг показалось, что хён — это самое настоящее солнце, которое щедро дарило свои лучи только одному человеку в этой вселенной, в данный момент раскрывшему от восторга и восхищения губы. Снова эта нежность, которая распространяется от макушки головы до кончиков пальцев, порождая много, очень много мурашек, вынуждающих волосы встать дыбом и почувствовать на коже мороз, словно на Чонгука разом кто-то высыпал ведро с кубиками льда и заставил пробежаться так по улице далеко не теплой поздней осенью. Снова парнишка должен был задержать дыхание от изобилия неземной красоты и блаженства, обвившее его тело со всех сторон и транспортирующее его разум в какие-то далёкие и мягкие высоты, о которых словно знал только сам Чонгук, никому не показывая и не рассказывая свой секрет. — Хён! — Чон все ещё смотрит прямо на солнечного парня, который, услышав, как к нему обращаются, почти в ту же долю секунды улыбнулся, пальцами отодвигая маску немного подальше, чтобы она не мешалась. — Ты приехал… Младший, хоть и помнил, что Тэхен дал обещание, все равно до конца не мог признать, что тот и правда сам, лично приедет за ним и отвезёт в общежитие на том самом черном Мерседесе. И поэтому сейчас Чон просто сидел и пытался как-то прийти в себя от небольшого шока, захватившего сознание, но получалось это очень плохо, судя по тому, что карамельные глаза до сей поры были на апельсиновом взгляде, в котором виднелась радость и некоторый неприкрытый энтузиазм с искрами… чего-то ещё, что не хотело читаться и объясняться, и вызывало этим какое-то странное ответное ощущение в желудке Чонгука. — А куда бы я делся, м? — улыбаясь, спрашивает Ким и постепенно подходит чуть ближе к кровати. — Я ведь обещал, Чонгук-а. И я заберу тебя. «Заберу тебя» Почему это так… так отозвалось в груди, как звон, как нечто… горячее и в то же время приятное, затем уже находившееся на уровне живота? Почему это прозвучало так… по-собственнически и эгоистично, но… Чонгук ощутил, что именно это ему и нужно. Именно эти слова, и ничего больше. — А теперь одевайся, Куки, — рука младшего дрогнула от такого обращения. — Мы уезжаем отсюда. Ким подошёл ещё ближе, ставя бумажный большой пакет на кровать и говоря: — Я принес тебе одежду… Чонгук сразу пробежался по значку бренда на пакете и тут же начал возражать: — Хён, нет, это… это слишком дорого, — мотая головой, упрямился он, даже не дослушав реплику светловолосого до конца, — я не приму это, нет, я итак должен тебе… Парень, как обычно, свойственно и присуще только ему, поднял ладони вверх и, споря и заставляя младшего замолчать, произнес: — Чонгук-а, перестань, сколько уже можно повторять, что ты ничего мне не должен, — сжимая губы в тонкую нить, напомнил Тэхен. — А сейчас просто возьми вещи и надень их, иначе я сам это сделаю. Но учти, что за свои поступки я отвечать не собираюсь, — он закусил нижнюю губу, не сдерживая соблазнительной (горячей) полуулыбки и вызывая у парнишки очередное покраснение кончиков ушей и щёк. Тэхен приподнял голову и посмотрел на смущенного до невозможности ребенка как бы сверху вниз, возвышаясь и показывая нескрытую доминантность, кричащую о своих признаках через томное и оценивающее выражение лица старшего. «Что-о?» — Хён, я… — Чонгук опустил голову от стыда из-за своих собственных мыслей и этого парня, любящего играть с его стеснительностью и знающего, за какие ниточки нужно дёрнуть, чтобы у Чонгука в горле встал стягивающий трахею ком, который никак не хотел проглатываться и исчезать. Кровь приняла более высокую температуру, принося жар куда-то намного, намного ниже груди. — Хочешь, чтобы я помог? — выдвинул своё предложение Тэ. Чон, кажется, почувствовал, как горят его внутренние органы и как кипит кровь, приливая ближе к лицу и превращая его в спелую клубнику. — Нет… — промямлил он одеялу, сильно сминая его пальцами. — Тогда сейчас я выйду, а когда зайду, то ты уже должен быть готовым, ясно? — это была даже не просьба, а целый приказ, который должен быть выполнен беспрекословно и как можно скорее, при неисполнении тут же демонстрируя помноженное на самого себя несколько раз жёсткое наказание. Почему-то от такого твердого и требовательного тона хёна где-то аккурат под желудком зашевелился маленький, почти крошечный комочек, обитающий внутри его организма. Он затем немного расширился в размерах и стал приносить уже не приятные и лёгкие ощущения, а какие-то слегка болевые и ноющие. Он завывал и настаивал на чем-то, чего Чонгук не понимал и никак не мог понять, стараясь незаметно это терпеть, практически скручиваясь пополам. — Да… я понял… — на грани шёпота ответил младший, не смотря на Тэхена, потому что что-то ему подсказывало, что если парнишка сейчас поднимет свой взгляд, то это неприятное ощущение станет отзываться ещё больнее и требовательнее, надавливая на желудок с большей силой и рвением. — Молодец, — с небольшой хрипотцой похвалил старший Чонгука и направился к двери. — Я за дверью, как будешь готов, выйди, и мы поедем. Шаги заглохли, а через секунду послышался щелчок двери, означающий, что теперь в этой комнате находится только Чон. Увидев, что Ким наконец ушел, парнишка сразу приложил к разгоряченным щекам свои ладони, накрывая пылающую кожу, чтобы хоть как-то охладить ее и привести себя в порядок. «Что это было?» Он же уже пережил эту стадию стыда и стеснения, тогда почему опять краснеет? Что за бред произошел после почти обыденных слов Тэхена? «Почти обыденных? Он всегда говорит вот ТАК, понижая голос и почти хрипя? Он всегда вот ТАК поднимает голову и всегда смотрит ТАК?» «Что? Как именно ТАК?» Да что творится с этим парнишкой? В его мыслях ведь крутится характеристика именно ТАКОГО тона и вида хёна, тогда почему он не может выдавить ее из себя и произнести себе же в своей голове? Это правда странно, потому что при всем этом Чонгук до сих пор не может вникнуть, почему его же тело так подводит своего хозяина и позорит его, когда Тэхен рядом. Темноволосый тысячу раз задавал себе этот вопрос, но также тысячу раз он слышал от себя тихое и робкое: «Не знаю», давясь пылающим апельсиновым воздухом. Он запутался о свои же мысли и чувства, сжимая горло толстым узлом непонимания и неизвестности. Все это мешало вздохнуть полной грудью, потому что давило и оказывало сильнейшую тяжесть как на мозг, так и на ребра и сердце. Как будто Чон проглотил огромный и очень тяжёлый камень, который теперь тащит его к земле и мешает нормально жить. Может… кто-нибудь поможет понять, что с ним происходит, и… сможет объяснить это?

* * *

Спустя некоторое время оба парня сели в машину и были готовы ехать хоть куда. Если честно, то им было совершенно без разницы, в какое место их привезут. Главное, чтобы они были вместе, чтобы они чувствовали друг друга, как ментально, так и физически; легко, как пуховое маленькое перо, касаясь кожи на подбородке, ушах… Все это было не желанием или просьбой. Все это было необходимостью, как кислород или вода, как еда или сон. Просто это отличалось лишь тем, что роль той самой необходимости играют люди, которые ощущают, что каким-то образом тянутся друг к другу, пытаются понять причину этой тяги и, не находя ответа и не получая его от других, не заходят дальше из-за тумана неизвестности и дымки неуверенности, обожающей их сопровождать. Чонгук вдруг спохватывается о матери, о том, что она может потерять его или волноваться, потому что сын не сказал, что его заберёт Тэхен в десять часов утра. Но хён успокоил его, говоря, что встретил Сунан внизу и сказал ей, что младший обязательно позвонит, когда они доедут до… дома?.. Наверное. Теперь общежитие уже, кажется, — это их дом, если судить по одному предложению в контракте, подписанном родителями. Время бежит, и водитель, видимо, уже оповещенный и проинформированный главным пассажиром в этом авто, Тэхеном, едет далеко не в сторону общежития, а куда-то в центр Сеула, в его сердце, в котором кипит жизнь двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю, считая выходные. Чонгук, переживая и не понимая ситуацию, тут же спрашивает хёна о том, куда же они направляются, и получает многообещающий ответ в виде обворожительной и прямоугольной улыбки, смешанной со словами: «Я обязан накормить тебя, и теперь ты уж точно не сбежишь и съешь все, что я тебе закажу». В итоге Чонгук, смущённый одной только мыслью о том, что Тэхен хочет провести с ним завтрак и пойти в ресторан, снова немного зажался. Но он почти сразу почувствовал на своём подбородке музыкальные нежные пальцы, которые подняли его стыдливую голову в таком родном и уже вросшемся в сознание обоих жесте, который означал лишь одно: «Прекрати смущаться меня». Это случалось каждый раз, когда Чон неуверенно мямлил, прижимая лицо как можно ближе к ключицам и вжимая голову в плечи, и чувствовал себя как не в своей тарелке, словно на него смотрит весь земной шар, каждый человек, и надменно хохочет, выводя Чонгука на посмешище. Но, если рассуждать о чувствах, то это был самый лучший день, который Чон только мог себе представить, создавая образы в воображении. Вкусный и тающий во рту завтрак, от которого только при виде бегут слюнки, беспечные и беззаботные разговоры и улыбки, а потом… Звёздное небо и луна, мост с проезжающими мимо быстрыми автомобилями, какие-то редкие разговоры, не значащие практически ничего и не имеющие смысла; прогулки по ночному городу, Сеулу, под винтажный свет фонарей и яркий отблеск рекламных вывесок, свет от которых падал на такого прекрасного человека, как Тэхен. Он не замолкал ни на минуту, желая только того, чтобы Чонгук не ощущал себя лишним или ненужным, не чувствовал себя скромно и так, будто он находится не там, где он должен находиться. Ким сделал все, чтобы в результате Чон, совсем ещё маленький беззащитный ребенок, остался счастливым и радостным, вспоминая этот день чаще и прокручивая эти воспоминания заново, как пленку в старом кинотеатре при показе фильма. И оба ощущали, что так и должно быть. Они не вспоминали о дискомфорте и неприятности, не вспоминали о том яде, которым отравили Чонгука, ни о времени, пока он лежал в больнице, ни о компании и остальных трейни… Не вспоминали ни о чем, а просто шли и наслаждались тем, что они здесь, рядом. Это было важнее. Намного важнее, чем весь остальной мир, населенный семью миллиардами людей. И когда Тэхен, сидя в кожаном салоне машины на пути домой, ощущает на своём плече неожиданную тяжесть и видит спящего на нём Чонгука, то он не удивляется такому исходу. Он чувствует, как его сосуды окончательно разрываются, разбрызгивая кровь по всем внутренностям и принуждая сердце колотиться чуть теплее и быстрее. Почему-то именно сейчас Ким почувствовал, как в его груди резко что-то замкнуло и захлестнуло. Почему-то именно сейчас он начал догадываться о чем-то важном. Почему-то именно сейчас парень аккуратно убирает со лба Чонгука прядку темных волос и хочет, чтобы так было всегда. Сейчас. В эту секунду. Что-то взорвалось, информируя о каком-то пожаре, неприятно сигналя громкой сиреной, которая жестоко бьёт по ушам и глушит все остальное начисто. Сейчас, когда он несёт младшего в его комнату и аккуратно кладет на кровать, укрывая тонким одеялом. Сейчас, когда Тэхен остается с ним, потому что в нем очнулось какое-то чувство страха, что Чонгук может проснуться в незнакомом месте, один, и испугаться этого. Что-то меняется. В данный момент. И это ясно и четко вырисовывается в зоне коры головного мозга узорчатым цветком, нарисованным неотрывно и одной, фиолетовой линией. «Что… что это?» Его карие глаза очерчивают спящего ребенка, который спокойно посапывал, уткнувшись носом в подушку и немного приоткрыв рот. «Не могу понять…» «…это…» «Что?» Ким приложил свою ладонь к сердцу, к левой стороне груди, чувствуя слегка ускоренное биение и жар, исходящий из внутренней стороны тела. «Для чего ты так хочешь до меня достучаться?» Но спрашивать это было глупо. Глупо, потому что парень уже знал ответ.