Хочу взорвать твой разум

«Боль хочет, чтобы её чувствовали.» ©Джон Грин, «Виноваты звёзды».

Чонгук приехал. Быстро собрался, сорвался с места и приехал, не задумываясь, потому что боялся, что из-за него могут пострадать другие люди. Другие, дорогие и любимые люди. Он не мог допустить этого. И поэтому, отвязавшись от чрезмерно заботливого Джина, который беспокоится разом за всех без исключения, и сказав ему, куда именно он собирается уйти и для чего (размыто и нечётко, само собой), Чон вынужден был согласиться на то, чтобы поехать с его собственным личным водителем, которого только недавно приняли на работу. Раньше на это не было нужды. Парнишка просидел всю дорогу в машине, ёрзая, нервно смотря на серые тучи, поглотившие собой светло-голубое небо, и беспокойно стуча ногтями по стеклу. Чонгука съедали вёрткие тараканы изнутри, отвечающие за тревожность и напряжённость, которых сейчас скопилось такое огромное количество, что, казалось, мальчишку разорвет на мелкие частички от страха и ужаса за его маму, которая вообще здесь была ни при чём. В голове все перемешивалось и надоедливо запрашивало ответа, но Чон говорил себе, что сейчас он все выяснит и узнает. По крайней мере, он надеется на это. Спустя двадцать минут парень отправляет неопытного водителя Мерседеса обратно домой, сказав, что его довезёт водитель Сокджина и что проблем с этим не возникнет. Тот лишь быстро закивал и пожелал доброго дня, улыбнувшись, что выглядело крайне несочетаемо с блеклой погодой, и спокойно уехал, даже никому не позвонив. Если начальство узнает об этом, то работника сразу же уволят, заставив написать заявление по собственному желанию. Некомпетентно. Но сейчас некомпетентность новоиспечённого водителя мало волнует мальчишку, быстрым шагом заходящего в кафешку, которую он не раз посещал с трейни из группы или просто один после школы. Вся внутренняя планировка выполнена в стиле девяностых, в стиле ярких красок и тонов, горящих жёлтых гирлянд и красно-синих диванчиков и столов, за которыми сегодня расположилось минимум народу. Возле каждого столика на правой стороне заведения выстроились в ряд большие, до пола, окна, а с левой стороны вальяжно разместилась огромная барная стойка с меню и стоящим за ней слегка полноватым рабочим, принимающим заказы. Чонгук ещё раз оглядел родное местечко, на миг ощутив ностальгию и грусть по старым временам, а после уже вспомнил о том, для чего он здесь стоит. Его глаза находят предположительно единственного человека, который равнодушно и сухо смотрит в окно и перебирает пальцы рук, постукивая ими по глянцевому синему столу. Это выдавало нервозность. Русые волосы девушки были небрежно собраны в низкий хвост, а под глазами виднелись яркие и заметные синяки, сообщаемые о ночах без сна и тяжёлом стрессе. Но когда она отрывается от рассматривания улицы за окном и переправляет зрачки на Чона, то все целиком и полностью меняется. Её взгляд становится надменным и высокомерным, уголки губ изгибаются в презрительной улыбке, а поза из сгорбленной и уставшей превращается в уверенную, присущую настоящей леди прямую осанку со скрещенными ногами и едва слышимым хмыком. Она перевоплощается так быстро и мимолётно, что по началу Чонгук и не понял, сидит ли перед ним одна и та же девушка или же это какой-то непонятный фокус по исчезновению и телепортации человека в пространстве. Виен, сложив руки замком и поставив их на локти, что говорило о высокомерии и доминировании её сейчас, поиграла бровями и неестественно улыбнулась, подбородком указывая на пустое место напротив себя: — Садись, Чонгук-и, — фальш и блеф в её интонации противно втыкались в барабанные перепонки, а от ласкового обращения из её уст только тошнило, — у тебя все равно нет выбора. Ты ведь хочешь все узнать, так? — девушка снова ухмыльнулась, заделав прядь волос за ухо. — И ты, конечно же, хочешь, чтобы никто не пострадал. Угроза. Она играла в угрозу, ставя перед беспомощным мальчишкой ультиматум, в котором она в любом случае одержит победу и выйдет с короной на голове. И поэтому Чонгук, сдерживая скрежет в зубах и страх в глубинах рёбер, сел на красный диван, около окна. Он обязан выяснить, что происходит и что этой девушке нужно от парнишки, у которого почти ничего нет и который дать современному молодому подростку ничегошеньки не может. Разве что только несколько сотен вон на тарелку лапши быстрого приготовления. — Молодец, — одобрительно хвалит она парня, все так же ненормально хмыкая и скалясь. Чон глубоко вдыхает и решается: — Это была ты? — подаёт он уверенный, лишенный и капли хрипотцы голос, удивляясь самому себе. — Это ты писала мне те сообщения? Сообщения, которые вызвали у него немалую долю ужаса в аэропорту Сеула, когда они с хёном летели на Чеджудо. Шестерёнки в мозгу Чона сложились тогда, когда Виен час назад перешла из дружелюбного и добродушного настроения в угрожающий и приказывающий. Эти СМС были похожи по стилю написания. И при всем этом было странно, что Виен ни с того ни с сего вообще настрочила парню сообщение с просьбой о встрече именно тогда, когда он только приехал обратно домой. Это точно не могло быть случайностью. С её стороны Чонгук улавливает новый безумный смешок: — Я тебе больше скажу, Чонгук-а, — Виен перестает улыбаться и направляет свои глаза прямиком в глаза Чона, — это я отравила тебя тогда. Бум. Все внезапно встаёт на свои места. Осколки стекла после его разбивания склеиваются воедино. «ЧТО?» Это… Это серьезное безумие! Кажется, что он уже догадывался об этом в какой-то миг, когда она написала о воде, но Чонгук и представить не мог, что отравление спроецировала она. Она! Девушка, которая толком с Чоном и не знакома, которая никакого отношения к нему иметь не должна и которая уже вовсе забылась на фоне Ким Тэхена и его выходок. Получается… Но как она смогла незаметно подлить что-то Чонгуку, чтобы это попало в его организм и… Стоп. Записка. И чуждая бутылка с водой, которую парнишка из-за невнимательности принял за свою… Виен была в его комнате. Виен была в его доме. Виен виделась с матерью Чонгука, говорила с ней, сидела на кровати мальчишки и писала записку. Виен… Это Виен оставила на его тумбочке ту бутылку с быстродействующим ядом. Значит… Это Виен следила за ним все это время. А если она следила, получается, она знает про все, что происходило с младшим, она знает про Тэхена… Она знает про Тэхена?! Но один непонятный момент выходит на первый план: зачем? Для чего она делает это? Для чего она подложила ту воду и позже вспоминала о ней, отправляя СМС с неизвестного номера? Почему она играет в этот цирк? — Почему ты… не оставишь меня в покое? — налетает на «беззащитную» девушку Чонгук, требуя от неё ясного ответа, сжав кулаки. — Почему ты вообще стала общаться со мной и делать все это? Зачем? — Он правда не мог понять этого. — Мне нечего тебе дать, что тогда тебе нужно? — К концу реплики его слова звучали чётче и грознее. А Виен, глядя на самоуверенного мальчишку, выскочившего из своей тёмной норки, лишь нездорово рассмеялась, выглядя как пациент психбольницы. — Ох, Чонгук-а, — она сделала вид, что утерла слезы с нижних век, до этого звонко смеясь. — Ты можешь дать мне кое-что, — Виен снова начала улыбаться; от её манипуляций у Чона холодок по телу проходит. — Можешь дать мне свою боль взамен на благополучие твоих друзей и семьи, — девушка чуть проигралась бровями, давая Чонгуку несколько секунд на раздумья. — Ты испортил мою жизнь, а я испорчу твою, малыш. — Она невменяема и сумасшедша, черт возьми. — Иначе… — Виен отвела взгляд в сторону и подперла пальцами подбородок, рисуя картину того, что она серьезно задумалась. — Иначе пострадаешь не только ты, детка, но и твоя любимая мама, — девушка хлопнула ладошками по столу, фанатично усмехаясь. «Что?» Из этого набора слов Чонгук не понял почти ничего. Или же не хотел понимать? Чем он мог испортить ей жизнь? Он же ничего не сделал! Ничего, абсолютно! И в каком смысле «отдать боль»? Что за… Но мальчишка все же приписал себе весь удар, осознавая, что сейчас жизнь человека, который вырастил и воспитал Чона, находится под большой угрозой. Он должен сделать все, чтобы не дать матери пострадать. Кто знает, что может натворить эта Виен, если она сумела чисто провернуть отравление Чонгука, что вовсе никто до сих пор не был в курсе, что это она? Даже полиция, даже высококвалифицированные врачи и хирурги! Никто! А что может произойти потом? Никто не знает. Никто. — Ты должен сказать Тэхену, что он тебе безразличен. Вот и она. «Нет!» Боль. «Нет, нет, я не хочу!» Этого она хочет. Хочет, чтобы Чонгук почувствовал боль. Хочет отомстить непонятно за что. Хочет сделать ребенку больно. Хочет разрезать его пополам, а затем сшить и сделать вид, что ничего не случилось. Или она хочет показать, что её личность является главой всех мелких сошек — людишек, похожих на тараканов и бегающих вокруг нее, королевы, восседающей на золотом троне. Все только наладилось. Все только начало идти в том направлении, в котором должно. Все только стало являться счастливым, трепетным и нежным, тёплым и весенне-розовым, влюбленным. А потом на порог заявляется Виен и ломает все стены, которые Чонгук упорно сооружал, собирая их по кирпичику. Девушка хочет разрушить Чона и его желания с мечтами. Девушка хочет доминировать и казаться властной и высокомерной. Девушка просто хочет увидеть то, как страдает парнишка, который раньше боли не знал. Чонгук сдувается, как воздушный шарик. Он ощущает давление в висках и тяжёлый мешок с железными болтами в левом предсердии. А на улице из облаков прыскает дождь, разливаясь на большие окна и смывая с них все отпечатки ладошек, которые они собрали за весь день. Дождь под стать внутреннему состоянию мальчишки, нашедшего смысл жизни в человеке, которого… Полюбил. Глухое биение сердца шустро реагирует на это. Тук-тук. Полюбил Ким Тэхена. И понял это только сейчас. Понял. Но… почувствовал он это гораздо раньше. «Я не могу… Я не могу любить его! Только не сейчас, прошу!» Но кого будет слушаться сердце? Правильно — никого. Ему нельзя приказать и посоветовать. И ему нельзя перечить. Чонгук не знает, сколько он так сидит. Чонгук не может прийти в себя. Он смотрит на капельку дождя, влекущую за собой своих родственников, и не думает ни о чем, потому что знает. Знает, что если будет думать, то станет ещё больнее. — Он здесь. — слышится где-то далеко и расплывчато. — Иди и скажи ему то, что я сказала тебе, и никто не пострадает, кроме тебя. «Он здесь.» В маленькое тельце мальчика, видевшего весь мир до этого момента через розовые очки, влетает метеорит и сносит все его призмы фантазий и ложных представлений. Мальчик, наивный и неопытный, беспомощный и слишком доверчивый, сейчас лишается самой главной части себя. Лишается своей же уязвимости, своей слабости и… своего счастья. Ему словно давят на кровоточащую рану, пальцами проникая под кожу и сдирая её вместе с жизнерадостным выражением лица и детской чуткостью и мягкостью. С одной стороны находится Тэхен. Прекрасный, апельсиновый, уютный, любимый… Тот, кого Чонгук никогда не хотел отпускать из объятий. Тот, с кем бы Чонгук пошел куда угодно. Тот, кто открыл парнишке новый мир, развернул завесу тайн и распахнул перед ребенком новые эмоции, чувства и ощущения, которые Чон до этого не знал и не видел. А с другой стороны стоит его мать… Женщина, с которой парень прожил всю жизнь. Женщина, готовая пожертвовать собой ради благополучия своего ребенка. Женщина, с которой Чонгук проводил самые неприятные и душераздирающие ситуации; с которой Чонгук мог часами говорить о чем угодно; с которой он вырос и стал тем, кто он есть сейчас. И Чон Чонгук, стоящий посередине, прямо между ними. Он оглядывается, смотрит в их грустные глаза, умоляющие выбрать кого-то из них. Он чувствует давление, идущее из двух сторон сразу. Он чувствует, как начинает задыхаться, захлёбываться в самом себе, захлёбываться в чувствах. Он не может выбрать кого-то одного. Не может. Но Чонгук встаёт. Просто поднимает тело, не слушая мозг, и со стеклянной, бездушной мимикой идёт на выход. Снова этот противный звук колокольчиков, снова эти ступеньки… И дождь. Освежающий, очищающий и промозглый, холодный дождь, вонзающийся в тёплую кожу холодными острыми каплями. Дождь охватывает его всего, запаковывают в вакуумную коробочку и не позволяет эмоциям взять верх. Дождь как будто замораживает его, как какого-то безжизненного морепродукта. Волосы сразу становятся влажными, но Чонгуку плевать. Ему страшно поднять голову. Ему страшно вздохнуть. Ему страшно. Просто страшно, что ноги и руки свело, а поджилки затряслись. Но на лице не дернулась ни одна мышца. — Куки, давай быстрее в машину! Этот голос. Низкий, проскальзывающий глубже костей и мышц. Родной и желанный. Радостный, счастливый. И от этого в Чонгуке что-то замкнуло, что-то оборвалось. Он не хочет. Чон поднимает голову, сохраняя безразличное выражение лица. Но безразличным оно было до того момента, пока мальчик не посмотрел на хёна. Его глаза, они… Горели. Горели и пылали, излучали искреннее и откровенное добродушие, желание, счастье и… любовь. Неподдельную, проникновенную и чувственную. Эти глаза хотели только Чонгука. Эти глаза смотрели только на Чонгука. Эти глаза… Они разгорались в понимании, что перед ними стоит их и только их мальчик. Больно. В носу зажгло, как будто туда попала большая порция горячей воды. И Чон просто смотрит в этот безмятежно-счастливый и ликующий взгляд и ощущает, как под ногами пропадает земля, а сам он превращается в пыль. В гребаную тупую пыль. В его голове пролетает, что он хотел бы стать пылью. Просто стать пылью, которая не может чувствовать всё это. Он не может. Он не может сказать это. Он смотрит на ангельские точёные черты лица хёна, на светлые промокшие волосы, на родинку на носу, на искусные губы, и не может произнести ничего. Ребенок хочет найти утешения в человеке, которого должен бросить. Ребенок хочет объятий от человека, которого сейчас раздавит. Ребенок хочет защиты от рук, которые этому ребенку самому нужно защищать. Ему нужно защитить маму, причинив боль самому себе. — Тэхен-щи… — Холодно и безжизненно. Он пытается показать своё безразличие. Он кланяется, сложив ладони вместе. Он собирается и выдавливает только: — я… Извините, я… «Я не могу!» Бессилие и жалость. — Куки, что-то случилось?.. — Чонгук ощущает, как хмурятся его брови и как лицо принимает более сомневающийся вид. А тон в голосе переключается на обеспокоенный, заботливый, взволнованный… Взгляд Чона опущен вниз, на скапливающиеся лужицы в углублениях тротуара. Туда же скоро парнишка выбросит своё почерневшее и обуглившееся сердце, от которого пойдет дым. — Детка, ты чего так рано вышел? Такси же ещё не подъехало. — Над ним раскрывается полупрозрачный зонтик, и он слышит этот горький ненатуральный голос. Вскоре он чувствует, как женская ладошка касается его локтя. И она стоит слишком близко. «Нет». Виен назвала его «детка»? Но зачем?.. Стоп. «Нет-нет-нет, только не так, нет!» Стоп! Чонгук резко выпрямляет шею. Он видит… Видит потухшие карие зрачки. Потухшие, как будто дождь все-таки смог заглушить жаркое вечное пламя, пылающее в них ранее. В глазах хёна смешивается всё: по началу непонимание, вопрошение и неясность. Но позже они переключились на секундное осмысление и переходом на место соприкосновения руки Виен и Чонгука. А потом… Потом мир в них взрывается. Все яркие эмоции, все чувства, до этого блещущие в теплой радужке цвета кофе, испарились, сгорели. Кофе остыл, обесцвечиваясь, словно в него добавили слишком много дождевой воды с привкусом соли. Брови распрямились, разглаживая вопросительные морщинки на лбу и переносице. Рот приоткрылся, вбирая в себя несколько капелек ливня. Он хотел что-то сказать. Но Тэхен просто стоял и смотрел, обречённо и неподвижно. По блондинистым волосам стекала небесная влага, переходя на белое лицо и тонкую шею. А все остальное тело онемело и не сдвигалось ни на дюйм. Чонгук смотрел в ответ. Смотрел и чувствовал, как в его живот пускали патроны с дробью, разрывающие кишечник и пищеварительные органы. Все изнутри остро разламывалось и распарывалось при виде этого взгляда. Взгляда, который отражал пустоту. Эту боль она хотела получить. Боль от того, что парнишка сделал больно человеку, которого любит. Любит. До жути, до чёртиков любит. Его сердце ноет. Ноет и колюще стучит по грудине, отдаваясь в лёгкие и заполняя их кровью, которую не перекачало. Глаза почему-то режет и жалит, как будто в них попала наждачная бумага. Переносицу сдавливает непонятная сила, словно кто-то пальцами стиснул область между бровями и жестоко давил на нее. А все тело перестает откликаться на какие-либо рецепторы и видит перед собой только его. «Я… не хочу…» И в ту же минуту Ким разворачивается. Разворачивается и молчаливо идёт к машине, на которой приехал. «Нет, хен, нет!» Весь образ и без того дождливого города плывет перед Чонгуком ещё сильнее. И он ощущает, как… как трещит по швам весь его внутренний мир. Как разламываются его кости. Как дрожат его коленки. Как все вокруг становится таким серым, таким безжизненным и холодным, лишенным смысла. «Нет!» Слезы сливаются с дождем, когда Чон выходит из-под зонта и отчаянно протягивает руку навстречу уезжающему автомобилю. Мальчишка стоит на окраине проезжей части и наблюдает, как значительный кусочек его жизненной силы отламывается от целостного организма и сгорает, тлея и испуская пар. Мальчишка чувствует, как его разломили на две части, как какую-то жалкую плитку шоколада, и одну из них просто слили в канализационную трубу. Мальчишка ощущает… боль. Боль, перетекающую в страдания. Боль, сжимающую вены. И когда эта самая боль добирается до нервных узлов в солнечном сплетении, защемляя их в крепкий моток и сводя в приступ мучений, то детское сердечко Чонгука не выдерживает. Мальчонка задыхается в собственных всхлипах и слезах, промокая под холодным дождем. Его сдавливает толстая крепкая веревка, обвязавшаяся вокруг ребер и талии. Его сдавливает вода, падающая с неба, и он тонет в ней, захлёбывается и барахтается. Она поглощает его, обвивая детский разум и щупальцами залязя в головной мозг, перебирая извилины своими склизкими темно-фиолетовыми, точно чернила, лапами-присосками, как у осьминога. Она впивается в виски и высасывает из парнишки тепло. Она впивается в сердце, выпивает из него все детские кристаллики счастья и, не наевшись, заглатывает его полностью. Она съедает его. А потом легко выходит, выливается из глаз солёными отходами вместе со всей болью. И уже после не остаётся ничего. Ничего, кроме воздуха и скрежущей пустоты. И когда сзади к нему подходит Виен и желает сказать что-то, положив руку на плечо, то Чон резко убирает её ладонь с себя и, небрежно проведя по влажному лицу рукой, идёт вперёд. Вперёд, туда, куда ведут его ноги. Он не знает, куда идти. Но на миг, на один коротенький миг он оборачивается на девушку под зонтом и сквозь зубы произносит: — Больше не трогай меня и мою семью. — Злость и свирепость, смешанная со слезами. — Больше не смей прикасаться ко мне! — яростно кричит Чонгук, быстро стирая влагу на лице. — Не смей! И это была последняя фраза перед тем, как он окончательно сломался и перестал чувствовать свои конечности. Конечности, которые вели его домой.