Хочу взорвать твой разум

«Каждому нужен кто-то, кто его выслушает.» ©Чак Паланик, «Призраки».

twenty one pilots — my blood.

Темно. Почему-то вокруг всё облито темнотой, как черной липкой краской. И везде тишина. Кромешная тьма и пустая, безжизненная тишина, которая несёт в себе лёгкость. Лёгкость от того, что всё пусто и свободно, ничто не давит на грудь и тело. Это чувство можно описать словами «никак» и «безвкусно», как таблетка, когда ты её случайно раскусываешь и ощущаешь оттенок не имеющего вкуса порошка на языке. Всё это длилось довольно долго. Чонгук как будто ходил по громадной темной комнате, пытаясь нащупать любой предмет своими руками, но все было тщетно. Он не обладал осязанием, обонянием и слухом, лишаясь и зрения из-за темноты. Мальчишка был похож на слепого крота в земле, или на только что родившегося беспомощного котёнка. И вдруг он услышал, как от невидимых стен отражается усиливающийся с каждой секундой голос. Он был глубоким, низким и басистым, сладким и мягким, и таким до боли знакомым. А потом парнишка стал различать, что же этот голос говорит, и сердце ушло в пятки. — Куки, малыш, просыпайся, — нежно и ласково молвил он, пронося по телу мальчонки мурашки, тем самым постепенно возвращая ему чувствительность. — Давай, слышишь? У тебя получается, ещё совсем чуть-чуть, — проникновенно продолжал уговаривать Чона родной тембр, по которому Чонгук до безумия скучал. Сейчас парнишка глазами пытался найти место, из которого этот голос исходил, но не смог разглядеть местность из-за потихоньку плывущих бликов света. — Малыш, я верю в тебя, ещё капельку сил, и всё. На языке стал различим сладостный и упоительный привкус его апельсинового аромата, который Чонгук не хотел терять и облизывал губы. Некий вкус ощущался, и парнишка осознавал, что к нему понемногу начинают возвращаться все рецепторы и органы чувств. С каждым разом свет отбирал у тьмы по маленькому кусочку, поглощая уже наполовину белую комнату в свои светлые простыни освещенности. И Чонгук вдруг услышал: — Я знал, что ты сильный, Куки. Я всегда это знал… И внезапно в его глаза бьёт нестерпимо яркий свет. Чон старается разжать свои крепко склеившиеся веки друг от друга, чтобы привыкнуть к нему, и понимает, что он чувствует своё тело полностью. От неверия он даже двигает указательным пальцем, в конце наконец сумев раскрыть глаза. Они ещё не привыкли к свету, но Чонгук в силах догадаться, что это из-за незашторенного окна и солнца, решившего показать свои тёплые лучики. Мальчишка осторожно вертит шеей, чувствуя под ней мягкую подушку и снимая тем самым отёчность, и помаленьку пытается разглядеть место, в котором его тушка сейчас находится. Первым ему показывается как раз-таки то самое открытое окно, занавешенное только прозрачной тюлью. Потом виднеются пастельно-зеленые стены, приближенные к белому цвету, а дальше на зрачки попадается тумба, поручни медицинской кровати и собственная тонкая рука, в которую воткнута игла. Она ведёт маленькой трубочкой к рядом стоящей капельницей с непонятным препаратом. В воздухе плывет запах спирта и железа. И Чонгук вдруг думает о том, не решила ли судьба вернуть его обратно во времени, в тот самый день, когда Тэхен пришел к нему в больницу, и не приказала ли она избавиться от Кима как раз в этот момент, чтобы позже не было так больно. И вот, парнишка поворачивает голову в другую сторону, ожидая увидеть там свою маму, спящую в кресле, но там пусто. Значит… «Всё продолжается». И сейчас он не вернулся во времени. Сейчас его тело настолько ослабло, что не вынесло таких мук и отключилось, потребовав скорейшей госпитализации. И от понимания того, что Чонгук снова вернётся обратно, в мир душевной боли, его захлёстывает волна обиды и досады. Он не хочет снова чувствовать всё это. Он не хочет возвращаться обратно. Он хочет снова в ту темноту с приятным голосом. С голосом самого желанного человека в этом мире. И Чон хочет найти в той тьме образ, который так сладко говорит. И одновременно он понимает, кем этот человек является. Прерывая горькие думы парнишки, белоснежная дверь больничной палаты раскрывается, и в неё входит очень высокий и худой человек с напыщенным и недовольным лицом мамочки. Рядом с ним, уткнувшись в небольшую стопку бумажек, ковыляет молодой врач в белом халате и со стетоскопом на шее. Очки сползали с его носа, и доктор поправлял их и продолжал вчитываться в бумаги, не оглядываясь по сторонам. Чонгук направляет ослабленные глаза на собеседника врача, который все ещё показывал сердитось и хмурость мимикой, расставив руки по бокам и, кажется, стараясь вызвать у Чона стыд. Его высокий рост и широкие плечи рядом с низким доктором сильно выделялись, а выкрашенные в светлый цвет волосы и огромная бежевая толстовка известного бренда лишь подтверждали, что он айдол. Самый старший и беспокоящийся член группы, или просто Ким Сокджин, отчитывающий маленьких детей за их провинности и обладающий материнскими инстинктами мужчина. Но сейчас, как не странно, Джин молчал, только просверливая в мальчишке дырку зрачками, и, похоже, ждал, пока доктор разберётся с непонятной писаниной и историей болезни. В комнате повисла напряжённая тишина, сопровождаемая звуками перелистывания страниц. Никто не посмел заговорить, потому что все ждали вердикта доктора. Парнишка смог прочитать буквы на его бейджике: Ю Минхо, детский психиатр. По прошествии двух минут врач, наконец, поднял на Чонгука глаза, а потом перевел их на Джина и кивком пригласил его сесть на кресло для посетителей, намекая, чтобы тот подождал. После мужчина сосредоточил все своё внимание только на Чоне, снова оправляя сползшие очки. — Привет, Чонгук, — поздоровался он, украшая лицо лёгкой приветственной улыбкой и разряжая обстановку. — Я твой лечащий врач, Ю Минхо, и по совместительству детский психиатр. — Его голос был спокойным и ровным. Под него было бы прекрасно засыпать. — Вчера вечером ты поступил в детскую больницу, то есть сюда, с полным изнеможением и истощением организма. Все могло прийти ещё и к обезвоживанию, но, к счастью, этого не произошло, — продолжает Минхо свой монолог. От него веет умиротворенностью и расслаблением. — За тебя поручился Ким Сокджин в связи с семейными обстоятельствами: твои родители в Инчоне на важных и срочных делах, поэтому они не могут приехать. Мы уже позвонили госпоже Чон и оповестили её о сложившейся ситуации. Обязательно позвони ей позже, — с долькой беспокойства напомнил господин Ю. — Что насчёт твоего лечения: мы колем тебе витамины и питательные вещества, чтобы восстановить замедленные процессы метаболизма и вернуть твоё тело в прежнее здоровое состояние. Тебе нужно хорошо питаться, Чонгук, и больше отдыхать. Скоро придет медсестра и уберет капельницу, а потом ты сможешь спокойно поесть. Господин Ким тебе в этом поможет, я уверен, — говорил Минхо, листая историю болезни. — Сейчас ты должен отдыхать и восстанавливать силы, а потом мы с тобой побеседуем. Скажем, завтра, хорошо? — Его речи действовали на Чона как снотворное, поэтому мальчишка просто кивнул, завороженно смотря на чистый белый халат. — Вот и отлично, — улыбнулся он. — Пока я вас оставлю. И доктор, слегка кивнув головой, убрал очки на макушку и, развернувшись, вышел за дверь. Теперь в комнате остались только взрывоопасная бомба Сокджин и слабый Чонгук. Теперь слабому Чонгуку точно не сдобровать. Через секунду стал слышен скрежущий звук деревянных ножек стула о пол: Сокджин пододвигался на стуле ближе к кровати парнишки. Старший уже набрал в лёгкие побольше воздуха, чтобы сказать что-то причитающее и укоризненное. Он уже приготовил недовольно хмурые брови, и вообще он выглядел довольно устрашающе. Но ему, как назло, мешает телефонная трель с кармана темных брюк. — Сейчас я отвечу, а потом поговорим, — грозно бросает Джин перед тем как выйти из палаты, прижимая смартфон к уху и злостно рыча в него: «Чего надо?». И Чон Чонгук снова остаётся один вместе со своей пустотой в груди, которую уже никто не заполнит. Но… Чуть погодя двери вновь раскрываются, и мальчишка смотрит в проход, ожидая увидеть там Сокджина. Только вот это не Сокджин. Далеко не Сокджин…

* * *

На улице началась осень. Хрустящие под ногами жёлтые листики, то и дело падающие с деревьев; свежий прохладный ветерок, нарочито заглядывающий каждому под тёплый вязаный шарф; запах сырости и лучезарное солнышко, проникающее в окна больницы. Это не совсем совместимо, потому что на улице все живёт и радуется, а здесь, в онкологическом отделении детской больницы, наоборот, всё угасает и медленно умирает. Такой вот контраст. Ли Виен — девушка, потерявшая смысл жизни, сидит на том самом подоконнике, на котором она плакала уже больше недели назад. Она поглядывает на желто-красные от засохших листьев улочки, и, поджав колени к подбородку, бесконечно думает. Всё в голове отчего-то быстротечно мешается, превращаясь в какой-то суп с потерянными деньгами, сестрой Ёнван с лейкемией и Чонгуком. Да, именно Чонгуком. Непонятная сила под желудком колотит по внутренним стенкам организма. Кажется, эта непонятная сила называется «совесть», но… Откуда у Виен совесть после всего того, что она натворила? Вчера вечером, когда девушка вошла в холл больницы на первом этаже, она услышала крики фельдшеров и медсестер. «В этом нет ничего необычного, это же поликлиника», — скажете вы. Но нет, кое-что необычное в этом всё-таки есть, потому что Виен увидела, как несколько человек в синих костюмах с красными крестами выносили из машины скорой помощи бесчувственное тело одного парня, повышая голос и крича имя новоприбывшего пациента. «Чон Чонгук, это Чон Чонгук! Записывай в карту! — на высоких тонах выкрикивал главный фельдшер, таща носилки с бледным худым парнишкой. — Скорее всего полное истощение и обезвоживание! Пиши быстрее!». Это было обращено бедной растерявшейся девчушке за стойкой регистратуры. Она тогда принялась писать все на первый попавшийся листик бумаги, принимая экстренного пациента и говоря, чтобы его несли в палату на четвертый этаж, а врач там подойдёт и осмотрит его. Все взгляды зевак, конечно же, были на бездыханном и бессознательном Чонгуке, который никак не реагировал на происходящее, дыша кислородом в маске. И это было, на самом деле, страшно. Было страшно смотреть на этого мальчика, поскольку только недавно Виен видела его оживлённого, с красными щеками, с радостной улыбкой и искрами в глазах. А теперь он является полной противоположностью того человека, коего девушка видела неделю (или больше) назад. Парнишка, можно сказать, потерял жизнь. И, кажется, из-за Виен. Ещё тогда, в холле, смотря на всю суматоху, Виен почувствовала укол совести. Но она не придала этому значения, ибо не знала, точно ли она виновата во всем этом. Но позже, когда она все хорошенько обдумала и переосмыслила, то осознала, что Чонгук здесь из-за неё. Из-за её жажды мести и зависти. Из-за её проступка и действия. Но почему-то, отомстив ему, Виен не ощутила насыщения. Она ощутила только то, что виновата перед ним. Но этого не должно было произойти. Она ещё никогда такого не чувствовала. Девушка всегда была безбашенным психом, который не смотрит на жалость и слёзы, презирая их. Она жаждала мести, чтобы разделить свою чёртову боль ещё с кем-то. Чтобы не быть белой вороной среди других темных особ. И чтобы знать, что не одна она такая несчастная, что не у неё одной жизнь такая паршивая. Но теперь… Виен чувствует ответственность за жизнь Чонгука. И это так напрягает, это настолько глупо, что девушке даже не верится в это. Лишив его Тэхена, она лишила Чонгука всего остального. Она нашла его слабость и надавила на неё, ибо была сильно обижена на весь мир и, что самое главное, на отца Чона. Только вот есть одна маленькая несостыковочка, о которой Виен все это время размышляла. И сейчас именно из-за нее девушка вытаскивает телефон из кармана и набирает номер мамы, быстро кликая по сенсорному экрану. Сначала идут долгие гудки, но после четвертого трубку, наконец, сняли. — Да, милая? Что-то случилось? — хрипло слышится на линии связи родной мамин голос, пропитанный усталостью и отчаянием. — Нет, мам, все в порядке, но… — делает паузу дочь, хорошо обдумывая свой вопрос. — Скажи честно: за какой долг ты заплатила господину Чону такие большие деньги? — Терять Виен нечего, потому что она уже смирилась, что все обречено наповал, но узнать это она хочет. Дырка в событиях этому способствует. Подозрительная и тревожная тишина в ответ. Девушка различает лишь долгие вздохи и смятенность матери. Пахнет чем-то неприятным, словно Виен обманули и выставили тем самым на посмешище. — Родная, понимаешь… — Невнятно изъясняется женщина, теряясь в словах. — Это не телефонный разговор. Давай я приеду и мы… — Нет. — Твердость и уверенность в голосе пугают даже саму Виен. — Либо ты расскажешь мне сейчас, либо я сама поеду к господину Чону и узнаю все у него, — сжимая кулаки и вонзая в ладони ногти, предупреждает она. — Имей ввиду, я настойчивая и очень злая сейчас. Ханыль ещё долго дышит в трубку, осмысливая, стоит ли рассказывать дочери такую горькую правду. Но мать не хочет остаться лгуньей в глазах своего старшего чада, поэтому с тяжестью в груди отвечает: — Милая… Тебе может быть больно от этого… — Мне больно, что ты врешь мне, мама! — срывается на крик она. — Скажи мне правду! И женщина уже не видит смысла скрывать что-то, потому что лгать Ханыль не умела. И не хотела. — Хорошо. Я расскажу, Виен, только, прошу тебя, не приезжай к господину Чону. Он здесь ни при чем, я понимаю его… — вдруг выпаливает она, чем вгоняет дочь в удивлённое положение. Но Виен молчит и ждёт, что будет дальше. — Господин Чон законно забрал у нас деньги, потому что мы были должны ему… — Ханыль мнётся. — Точнее, твой… Твой отец, Виен. «ЧТО?!» Бум. Это… это больно. Девушка поднимает брови вверх от непонимания и удивления, выпрямляя ноги и ровно усаживаясь на белую поверхность подоконника. «Отец?» — Родная, на самом деле твой папа не пропал без вести, он… Он был судим за тяжкое преступление, и его отправили в тюрьму, а недавно он вышел и… — Матери тоже больно рассказывать это, но ничего поделать было нельзя. — И он начал зарабатывать на жизнь мошенничеством. Он… Он обманул господина Чона, чуть не обанкротив богатую компанию. И господин Чон вынужден был… Потребовать от нас долг. — Сквозь большой камень в горле проговаривает она. — Прости меня, Виен, прости, Бога ради, я… Но Виен уже не слушала. Она отложила телефон от уха и в шоковом состоянии пыталась переварить всю вошедшую в неё информацию, еле сдерживая идущие наружу горячие слезы. «Мой папа был в тюрьме, а теперь…» Места под глазами уже начинает слабо жечь от выбежавших слезинок. «Он не умер, но… Он ограбил господина Чона… Мой папа…» И Виен так обидно, что в груди тянет до невозможности сильно и больно. Ей обидно за враньё собственной матери, которая скрывала местоположение отца долгие, долгие годы. Ей обидно за самого отца, который, оказывается, не был тем добродушным и хорошим папой, которого она рисовала себе в мыслях. И, наконец, ей обидно за саму себя, ибо, когда Виен повелась на все эти россказни, она втянула в них и… Чонгука. А он здесь вообще не участвует. Он здесь вообще не виноват. Виен хватается за голову, крепко сжимая пряди волос на голове и оттягивая их в стороны от беспомощности и незнания, что же делать дальше. Слезы продолжают идти, а в голове почти пусто от апатичных мыслей. И девушка поддается слабости и тихо разрывается в плаче, позволяя испытать к себе хоть немного жалости. Её рвет от всех проблем, что она держит на своих плечах. Но эти проблемы такие тяжёлые, что слабые тонкие плечи не выдерживают этой ноши, ломая ключицы и кости предплечий. Её жизнь сломалась, и в знак мести вселенной она захотела сломать жизнь кому-то ещё. Она так завидовала идеальной жизни Чонгука, что хотела всеми возможными способами испортить её. И она испортила. И теперь от этого ей только больно, потому что она понимает, что не может нести на себе целых две несчастных жизни. Она чувствует всю ответственность только сейчас, и ей просто обидно и гадко. Так обидно и гадко… Через двадцать минут рыдания прекратились. Виен восстановила собственное дыхание и привела рассудок в относительную норму. И в голове была только опустошенность. Неразбериха и путаница сложила в девушке полное ничто, марево, темень нерешительности и маленькой паники. В глубинах сознания Виен понимала, что нужно делать и как поступить. Но сами глубины сознания делиться с девушкой советами, кажется, не желали, жаждя отомстить глупой особе за все её грязные делишки. И в голову внезапно бьёт мысль: Тэхен. Тэхен, который тоже влюблен в мальчишку до одержимости. Недавно девушка случайно наткнулась на статью о нем в интернете, которая гласила, что «айдол Ким Тэхен ушел в депрессию, или как знаменитости переживают тяжёлые события в жизни». Виен не знала, жёлтая пресса это или нет, но журналисты не могли же с воздуха все это взять? У них были причины, чтобы писать такое. И, похоже, причины довольно-таки весомые. И теперь юная леди уже отвечает за три разбившихся об асфальт судьбы, включая свою. Все это давит и сжимает, как будто девушка идёт по коридору со сдвигающимися друг к другу стенами. И она уже находится на грани, её вот-вот придавит и расплющит, если она ничего не предпримет. Виен жадно вдыхает кислород, а потом шумно выдыхает и спрыгивает с высокого подоконника. Её ноги отчего-то слабо трясутся, но девушка стискивает зубы и переступает через саму себя. Она держит путь в палату, номер которой услышала ещё вчера. Она намерена рассказать всё. И ей уже все равно на себя, на самом-то деле. Все равно на свою «месть» и зависть. Ей просто хочется избавиться от тугого комка в животе, который мешает ей жить. И Виен отчаянно надеется, что Чонгук не выгонит её.

* * *

Это не Сокджин. Откуда у Сокджина такие изящные женские плечи, длинные вьющиеся волосы и хрупкое телосложение в сочетании с небольшим ростом? Правильно, ниоткуда. В проходе дверей появляется Виен. Она молниеносно поворачивается обратно и защелкивает двери на замок, ловкими движениями справляясь с этим делом за доли секунды. А после проделанной работы девушка разворачивает тело в сторону Чонгука. Мальчишка в полном непонимании и шоке. Он просто лежит, открыв рот, благодаря медсестру, снявшую его капельницу, за то, что она ушла раньше, чем нужно было. Иначе вопросов бы возникло уйму, а ответов на них так никто бы и не получил. В конечном счёте мальчишка все равно не может вымолвить и звука, ошеломляясь человеку, который сейчас вошёл. И Чон не знает, бояться ему или все же удивляться. Его мозг отключился, причем в очередной раз, а если считать то, что он не получал достаточного питания всю эту неделю, то можно вообще не сомневаться в его нетрудоспособности. «Вдох. Выдох. Вдох. Выдох…» Руки немного подрагивали. — У нас мало времени, — выдает она, приближаясь ближе к кровати и садясь на стул рядом с ней, на котором раньше располагался Джин. — Нужно поговорить. Не бойся меня, я ничего тебе не сделаю, обещаю, — успокаивает Виен мальчишку, у которого глаза были больше, чем долларовые монетки. — Просто мне нужно кое-что тебе сказать. И… — почему-то она замолкла, прикладывая руки к лицу и томно вздыхая, после снова выпрямляясь и осматривая Чона. — Это касается тебя и Ким Тэхена. «Меня и Тэхена…» В груди затрепетали распускающиеся цветы, которые все это время были увядшими и мёртвыми. Они защекотали организм изнутри, и впервые Чонгук почувствовал это в ближайшие дни. Потому что до этого Чонгук чувствовал лишь боль в мышцах и в сердце. — Сейчас просто слушай меня и не перебивай, потому что рядом за дверью Сокджин, который по-любому скоро зайдёт сюда. А мне лишних проблем не надо, как и тебе, я думаю, — предупреждает Виен, а парнишка только и делает, что хлопает глазами, ибо до сих пор не может отойти от шока. — Начнем с самого начала: ресторан, непонятные сообщения и бутылка с отравленной водой. Все это — первый этап моего плана «мести» тебе, Чонгук-и, — девушка грустно усмехается, отводя взгляд в сторону и тормоша ткань брюк. — Я завидовала твоей жизни, — внезапно признается она. — Завидовала, что у тебя счастливая семья, много денег, есть будущее и любящие родители: мать и отец. Я завидовала, потому что хотела, чтобы у меня все так же сложилось, но не вышло. — Она продолжает горько улыбаться, не смотря в глаза собеседнику. А Чонгук глядит на неё неотрывно, внимательно слушает и осознает, что в данный момент девушка полностью искренна и оголённа на эмоции до самого предела. — Только сейчас я понимаю, насколько глупы были мои попытки сделать твоё существование таким же жалким, как моё, потому что выгоды от этого я никакой не получила бы. Только разделила бы свою боль напополам с тобой, но это… Это не принесло мне радости. Только наоборот: я поняла, что не разделила свою боль, а умножила её на три за счёт тебя и Тэхена. Вот так, — продолжала она свой монолог, не решаясь посмотреть молчаливому Чону в глаза. — А потом я пригласила тебя в кафе. Тогда я знала всё о твоих перемещениях благодаря кое-каким связям, но они тут значения не имеют, — отмахнулась от ненужной информации Виен, возвращая историю в прежнее русло. — Я знала, что ты как-то неровно дышишь к Ким Тэхену. И я хотела разлучить вас, чтобы тебе было чертовски больно. А знаешь, почему я это сделала? — задаёт риторический вопрос девушка, придавая разговору интригу. — Потому что твой отец забрал у моей матери деньги, которые мы копили полгода на операцию моей маленькой сестре с лейкемией, — она выплёвывает это с небольшой толикой злости. — Это я тогда так думала. Я верила в это, потому что услышала это от собственной матери. Но знаешь, как было на самом деле? — выпуская смешок, спрашивает Виен. — Моя мать мне соврала. Соврала, потому мой отец украл деньги у твоего отца, а позже твой отец потребовал эти деньги с нас, — горестливо подытоживала она. — Знаешь, как больно осознавать, что тебе врал самый родной человек больше пяти лет? Врал, что отец пропал без вести, а потом оказывается, что на самом деле он был судим, а после вышел и принялся за старое, — в горле стоял ком обиды, но девушка не позволяла себе большей эмоциональности перед Чонгуком. — Думаю, ты испытал всю боль на себе за это время и теперь прекрасно меня понимаешь, — пояснила она, снова набирая в лёгкие воздуха. — Теперь из-за этого подонка, который назвался моим отцом, умрёт единственный человек, которого я по-настоящему люблю, — Виен скрывает тоску за натянутой улыбкой и держит слезы на привязи. — Я тоже понимаю тебя, Чонгук. Я знаю, насколько это больно — терять любимого человека. И… я хочу извиниться за… за своё тупое и детское поведение… — Сколько сил ей понадобилось, чтобы наступить на себя и заткнуть своим сомнениям пасть. — Я… я просто глупая. И теперь мне уже всё равно на этого ублюдка. Я уже смирилась с тем, что он жив и здоров, но смириться с его блядскими делами я не могу, — злостно говорит девушка. — И поэтому я предлагаю тебе сделку: я перестаю быть сукой и не лезу в твою жизнь больше никогда, а ты соглашаешься помочь мне с поимкой моего отца. Я хочу отомстить за Ёнван и забрать свои деньги обратно, а связи в полиции у твоего муженька точно есть, — предлагает свой исход событий Виен. — Выгода нам обоим, согласись же? Я стараюсь помочь сестре выжить в этом поганом мире, а ты снова сходишься с Тэхеном. При этом я даю слово, что никогда не посмею вторгнуться в твоё личное пространство. И угрожать тебе я тоже больше не буду. Я обещаю. — Чонгук видит, как она пытается из последних сил отчаянно хвататься за любую соломинку посередине открытого моря, желая спастись. В её глазах перемешана грусть и долгие ночи без сна в слезах. «Ей, наверное, было не лучше, чем мне…» И тут в дверь кто-то громко стучит, прикрикивая: — Эй, Чонгук, ты с дуба рухнул, что ли? Дверь открой! — слышался раздраженный голос Сокджина по ту сторону стены. — Если через пять секунд не откроешь, я за охранником схожу, а у него-то точно ключи есть! — Чонгук, думай быстрее! — поторапливает мальчишку Виен, ёрзая на месте. — Времени в обрез! В голове разносится гул работающих шестерёнок. Парнишка судорожно прикидывает все возможные варианты развития событий и одновременно с этим с опаской и страхом смотрит на дверь, за которой стоит злой Джин. А потом Чонгук думает о Тэхене. И все мысли заполняются только им, а разум отключается и готовится ко взрыву. — Я согласен, — неожиданно выговаривает он, даже не хрипя. Девушка подозрительно улыбается, изображая этим нескрываемое детское ехидство, и быстро отвечает: — Теперь я не буду травить твою маму, если ты будешь с Тэхеном, — слишком радостно произносит Виен, вставая со стула и напоследок подмечая: — Я и тогда её отравить не смогла бы, кстати. Чон недовольно щурит глаза и изумлённо таращится на улыбающуюся девушку. — Ну все, я за охраной, ты меня вывел! — обиженно и недобро цедит Джин. Позже проносится гул его громких шагов по коридору, и Виен пользуется подвернувшимся моментом. Перед тем, как выбежать из палаты, через плечо она бросает: — Удачи с муженьком. И юрко, как полевая мышка, скрывается с места преступления, оставляя мальчонку со своей запутавшейся в мыслях головой. «То есть, получается, что… Виен при любых событиях не отравила бы мою маму? Даже если бы я остался с хёном?!» Абсолютное недоумение мальчишки перекрывает собой все остальные рецепторы, поглощая Чонгука в большой пузырь из размышлений. «Я… я мог остаться с хёном тогда?.. И это не понесло бы за собой последствий?» И мальчонка ощущает себя так, как будто его обдурил и обвел вокруг пальца трехлетний ребёнок, хихикая где-то позади над его доверчивостью. Чон совершенно забывает о том, что его тело слабое и вялое сейчас. Он выпадает из реальности и впадает в оцепенение и потрясение. Сердце стучит чуть быстрее, чем обычно. Организм щекотит от перевозбуждения после сказанных Виен признаний и извинений, а пальцы трясутся от переполняющих детское тельце эмоций и чувств. И это… кажется, это надежда. Надежда на счастье. Парнишка умирает от льющегося через край воодушевления, ощущая острое желание кому-то выговориться и поделиться разрывающими крохотное сердечко приступами взволнованности и пылкости. Его эмоции берут верх над здравым смыслом, и Чон в полнейшей растерянности. «Что же мне делать?» Глазами ребёнок потеряно выискивает любую вещь, которая может ему хоть как-то помочь справиться со всеми этими чувствами, от которых крошечная грудь скоро разорвется на кусочки. Зрачки бегают туда-сюда, обречённо и неистово ища помощь. И спустя мгновение в дверях палаты появился умилительно низкий человек с осветленными волосами. Он двигался как крошечный, но в то же время грациозный котёнок, имея повадки хитрого лиса. Добродушная улыбка с глазками-полумесяцами, через которые он ничего не видел, когда особенно сильно и ярко улыбался, освещает и без того светлое помещение белой палаты. От этого айдола веет очаровательностью и умилительностью, которые могли всегда разбавить критическую тишину своим обаянием. И это Пак Чимин, шустро закрывший за собой двери и медленно подходящий ближе. Он продолжал сиять, смущённо топчась на месте и оттягивая рукава огромного ему свитера. А потом он мелодично произносит: — Сокджин-хён сказал, что ты закрылся, и я хотел поговорить с тобой об этом, но… — Пак поправил прядь своих волос цвета соломы. — Ты уже открылся, так что… Чонгук не теряет момент, спрашивая: — Чимин-щи, я могу… — Чон медлит, не решаясь на вопрос. — Я могу поговорить с тобой кое о чём? Светловолосый так сильно удивляется этому вопросу мальчишки, что сначала просто стоит и пялится на него, как на ненормального. — Ко… Конечно, — Пак прочищает горло от растерянности, а потом направляется к стулу. Знал бы Чимин, сколько людей уже на нем сидело. Знал бы Чимин, как этот гребаный стул перевернул жизнь Чонгука вверх ногами. Знал бы Чимин, каково сейчас Чонгуку… — Не ожидал, что ты захочешь говорить со мной, Чонгук-и, — признается он. Пак настроен не так враждебно, как был настроен Джин, поэтому и разговор с ним начать гораздо легче. Но перед этим парнишка протяжно вздохнул, закусывая губу, и только потом прохрипел: — Чимин-щи… — грустно проговаривает Чон, печально хмуря брови и нервно теребя одеяло, которым он был укрыт. — Как Вы думаете, хён… — его голос ломается на этом обращении к Тэхену. — Хён хочет, чтобы я вернулся к нему?..