Тот, кто верил в Черного Человека (18+)

Обеспокоенный перспективой отлучиться «ненадолго» и застать Питча в глубокой старости, Питер старался не оставлять смертного дольше, чем на пару дней. Не паниковал, конечно, стоило Блэку пропасть из виду, но завел привычку хотя бы мелькать иногда. Забросил все дела на другом конце планеты, отмахиваясь помощниками. В городе Питча определенно завелись самые счастливые дети на свете. Это все замечали, а Блэк отметил и поблагодарил лично… Фрост от признательности по стенкам бегал и мог только невнятно попискивать от восторга. Что могло быть лучше признания стараний?! Питер вообще не мог надышаться таким Питчем. Будто все дурное, что было в повелителе теней осталось за смертной чертой и обнажило золотое сердце, не тронутое ни предательством, ни болью. Слова Эмили об очищении сбывались. Питч имел успешную карьеру, устоявшуюся благоприятную репутацию в обществе, любящую семью, верных друзей, уважение коллег. Блэк был счастлив, и Фрост был готов на все, чтобы так оставалось. Имея могущественного духа в почти постоянном доступе, Питч положением не пользовался, но улучал каждую свободную минуту, чтобы спросить что-нибудь. Его интересовало, есть ли бог и каков он, чем занимаются ангелы, вроде Питера, и как им живется. Фрост как мог пытался донести, что он существо холода и света, это работает не так, но Питч этого принять не мог. Питер отчетливо видел: он не должен настаивать. Но они все еще могли общаться! Дружить! Дружить с новым Питчем было тепло. Они много говорили обо всем, развлекаясь тем, какое разное у них восприятие мира. Питер иногда вызывался приглядеть за дочкой и помогал Белле с домашними делами. Та его не замечала, а когда Лили рассказывала, принимала за выдумку. Питч весьма волновался по этому поводу. Фрост относился к собственной невидимости философски. Он начинал привыкать, что его не видят смертные. Да и это было не критично, пока не мешало исполнять предназначение. Даже если бы все дети мира перестали его видеть, он все равно мог играть с ними и не переживать, потому что… смертные хрупкие и мимолетные. Сто лет — довольно большой срок, но уже в тысячелетии эта цифра выглядит значительно меньше. Что уж говорить о нескольких прожитых тысячах. Фрост был древним духом Золотой Эры. Как говорил Питч, «видел рай своими глазами» и смотрел с беспомощным благоговением. Блэк вообще восхищался им столь откровенно и глубоко, что Питер чувствовал себя немного неловко — самозванцем, занявшим место настоящего ангела. Трепещущее обожание бывшего повелителя теней стало новым поводком для Фроста. Дух мог смеяться над собой, мол, даже бескрылой гусеницей Питч оставался умелым дрессировщиком, но не мог устоять. Он привязался к человеку, которым стал жестокий дух — привязался к образу счастливого и живого Питча, который тот воплощал. Каждый взгляд на Блэка заставлял губы разъезжаться в глупой улыбке, но из глаз не уходили вина и печаль. Питч как-то робко спросил, не вменяет ли господь ему какую-нибудь трудную миссию в грядущем, раз его посланник смотрит с такой болью. Питер смог только хмыкнуть-всхлипнуть, и горько ответил: — Ты должен найти это сам. В тебе есть особенная искра, Питч, но только ты можешь решить, что с ней делать. Если тебе важен мой совет, то проживи эту жизнь счастливо. Это будет лучшим подарком твоему богу. Ты уже делаешь все правильно. И Блэк улыбнулся, склонив голову к плечу. Он всегда так делал, когда мало понимал в словах духа, и потому мудро решал что-то вроде: «Время еще не пришло, потом все прояснится», или «Я должен догадаться сам, Господь проверяет мою веру». Питер не стал скрывать, что в Блэке есть искра, потому что в свое время не стал скрывать Питч. Конечно, тому было выгодно, чтобы смертный задумался над своим предназначением и растерял свой свет. Более того, Питч тогда изрядно покуражился, выбивая из преданного, бестолкового Найтлайта то, что выгодно ему, не особо, впрочем, надеясь на успех. Фрост тоже решил воспользоваться шансом, умолчав об их прошлом. Пусть Блэк задумается. В прошлый раз он стал духом теней, потому что его выходили тени — вряд ли они давали ему шанс подумать. В этот раз Питер разогнал всех его приспешников. Если Питч все еще захочет вернуться к тьме, это будет его выбор. Питер в отличие от бывшего любовника не собирался влиять на выбор Питча эмоциональным шантажом. Он хотел только, чтобы выбор Блэка был его личным решением. Как и говорила Эмили. Только Фрост собирался убедиться, что там не торчат хвосты теней или носы Хранителей больше обычного. Это было самой основной причиной, по которой он, забросив все на свете, оставался рядом со смертным. Время за их ненавязчивым знакомством шло удивительно медленно для Фроста. Прежде он скакал по миру, незнакомые счастливые лица были для него калейдоскопом, проносясь столь стремительно, что он не успевал всматриваться. Он исполнял обязанности, не привязываясь к месту. Друзья — другие духи — тоже были вечны и мелькали лишь изредка. Фрост не нуждался в еде или отдыхе, чтобы работать… Но получив «минутку», осев, Питер оказался втянут в мир глубже обычного. Будто провалился в трясину. Стоило притормозить, как духа нагнали воспоминания, усталость, страхи, переживания. Прогулки к местным детям не помогали отвлечься — он видел, как они растут. Мог наглядно оценить, как все в мире меняется и стоит на месте. Люди подрастали, влюблялись, женились, заводили детей, росли, любили… Питер вдруг с болезненной ясностью понял повелителя теней, которому доводилось наблюдать за этим круговоротом жизни веками. Для него, однажды властвовавшего вселенной, маленькая планетка была такой же песочницей, как сейчас городок — для Фроста. Питер сразу же нашел множество параллелей и пояснений действиям темного. Для начала, у Питера тоже появилась причина, чтобы оставаться на месте — многообещающий росток, уникальный в своем виде, обещание новой вехи, пусть и смутное — и не было причин идти дальше. По сравнению с необходимостью проследить за развитием сокровища, даже собственное предназначение стало казаться вшивой отговоркой. Кто угодно мог порадовать детей, а Питч Блэк один. Однако, необходимость и предвкушение не избавляли от скуки и усталости. Иногда Питер ловил себя на мысли, что готов на что угодно, лишь бы разбавить течение времени. Он принимал любой вызов, откликался на любую просьбу или предложение. Что угодно, лишь бы развлечься, заняться чем-то еще. У него даже появились любимчики из смертных! О, сколь многое в Питче стало понятно… Он начал спать. Часто. Со временем это стало привычкой, потому что ожидание — даже, если заветный миг неизвестно когда случится — выматывало. Питч, если находил духа таким, накрывал пледом и просил домашних не шуметь. Сны Питеру почти не снились, разве что воспоминания всплывали с невероятной четкостью — хорошие или плохие. Со временем это стало почти необходимостью, потому что сны помогали утрясти память, заново оценить произошедшее. Со снами было легче жить. Они отвечали на вопросы. Фрост и не знал, что нуждался в этом! Еще Питер начал есть и пить. Ну, скорее пить, чем есть, но суть одна. Питч предлагал, Лили предлагала, другие дети иногда подсовывали, и Фрост начал соглашаться. Обычно духи не ели, конечно. К чему бы? Только загрязнять тело, и еще вкус — еды. Это было слишком необычно, чтобы лишний раз так делать. Не отрава, но слишком чуждо. После третьего раза Пит распробовал травяной отвар и сладкое молоко, за которое когда-то дразнил самого Питча. Вином не соблазнился, но вода всегда была в тему. Из еды ничего ему особенно не нравилось, может, печенье к чаю или хлеб, но не более. Класть в рот мясо или какие-то растения — вот еще! Они с Питчем привыкали друг к другу. Чем дальше, тем сильнее, и уже плохо мыслили жизнь по-раздельности. Иногда в голове Питера звенел тревожный колокол: он привязывается к отражению! Это тупик! Питч после перерождения может не вспомнить его. Или вспомнит не сразу, а лет через сто!.. Да сто лет — это же вечность! Они с Питчем знакомы три года, а ему уже кажется, что давным-давно… Питер просто копал себе яму и не мог остановиться без отрезвляющего пинка. У них с Питчем появилась традиция выбираться на балкончик, сидеть и беседовать до глубокой ночи, пока Белла ушла к подругам-соседкам, а Лили спит. Питч всегда приносил чашку чего-то и садился за кованный столик. Питер не мог сидеть смирно, крутился вокруг, шастал по перилам, балансируя посохом, катался по крыше. Усадить его за стол было почти невозможно. Блэк находил такое поведение духа милым и смешным. Разумом он понимал, что этому существу с белыми волосами многие века, оно обладает могуществом убивать и создавать лишь касанием, но Питеру было всего семнадцать на вид. Он был вечен и всегда по-юношески порывист. Питч относился к нему покровительственно, будто старший родственник. Порой им доводилось изменять традиции, если Блэка отправляли в монастырь или еще куда. Он был молод, но на высоком посту — любимая кандидатура, чтобы послать куда-нибудь за тридевять земель за книгами или документами. Белла злилась, потому что Питч всегда соглашался. Как он мог не согласиться? У священников нет жен, а их сожительство становилось угрозой карьере и репутации Блэка. Официально Белла была вдовой, которая работала у епископа экономкой и содержала хозяйство. Настоящее положение дел никогда особо не скрывалось, но Питч был ценен церкви, так что пока оно не мешало делу, их не трогали. Любовь — и в самом деле была грехом нового Питча. Фросту было жаль, что он не мог воспользоваться силой, чтобы доставить Блэка к нужному порогу и обратно в считанные часы. Это было бы слишком подозрительно. Даже Белла не оценила бы такой выходки! Да и опасно… Питер ни на миг не забывал, как оставил ожог, коснувшись ребенка, как коснулся бы прошлого Питча. У смертного до сих пор были шрамы на груди. Так что Фрост избегал трогать мужчину лишний раз, но составить компанию в пути был не против. Еще труднее было избегать соблазна украсть Питча ветрами на пару дней, показать красоты планеты, а потом вернуть, будто он все это время был в пути. Смертные хрупкие — Питч мог заболеть! И, что хуже, это было грубым вмешательством в его жизнь. Даже если бы Питч с удовольствием согласился, Питер не имел права влезать. Они прибыли в монастырь за городом к ночи. Питча встретили тепло и показали комнату, дали расположить скарб и предложили принести ужин. Блэк отказался и быстро уснул. Питер устроился в глубоком, словно бойница, окне, распахнутом в ночь. Природа за городом была особенно тиха и пустынна. Светила полная луна, позволяя находиться на улице без всяких фонарей. Пахло сладковато и душно ночными цветами. В середине лета ночи были теплыми. Питч проснулся ранним утром до рассвета и подъема монахов. Питер тоже раскрыл глаза, едва заслышав возню смертного. Его сон был скорее медитацией, чем отключением сознания. И сны его были просто воспоминаниями, где мешались люди и слова из разных времен, а не выдумкой. — Доброе утро, — тихо прошелестел он, не решаясь на что-то более громкое в умиротворенной тишине. — Тебе тоже, — улыбнулся Питч. — Как насчет прогулки? Питер посмотрел на улицу. Было все еще темно, и только на краю неба брезжил рассвет. Питч уже поднялся и накинул свою черную робу, с которой не расставался, подвязал епископский пояс, только крест не стал вешать, обернув вокруг запястья. Фросту показалось это необычным, но ничем из ряда выходящим. Он выпорхнул в раскрытую дверь за Блэком. Они прошли к скромному парку рядом с храмом. Там были каменные скамеечки и пара деревьев у пруда. Устроились на одной из тех, что была скрыта ветвями ивы от посторонних глаз. Питер не удержался — заморозил пруд, чтобы стало еще красивее. И посмотрел на уходящую луну с улыбкой. Он иногда гадал, как там Принц, но не пытался с ним связаться. Их пути разошлись. — Мой ангел, помнишь, ты однажды сказал, что всякая любовь прекрасна? — спросил вдруг Питч. Питер обернулся и склонил голову к плечу. — Конечно, — засмеялся он. — Это едва ли не первое, что я тебе сказал. А еще, что меня не надо звать ангелом. Блэк смущенно разворошил волосы. Кажется, он просто не мог называть Питера иначе. — Я знаю, что ты любишь исполнять свое предназначение, у тебя есть друзья, — продолжил Питч издалека. — Но я хотел спросить, умеют ли такие как ты любить? В смысле, не как соратников или друзей, а более… близко, м? — Питч сплел пальцы и бросил на Питера умоляющий взгляд, потому что правильного слова подобрать не мог. Фрост мягко засмеялся и залюбовался смертным Питчем. В который раз. Разве его открытость не была чудом? Разве его можно было не любить? Благослови чертов Господь эти щенячьи глазки! Питер очнулся и понял, что заданный вопрос весьма серьезен. Он перевел взгляд в пустоту, рассуждая, как можно ответить. Он и сам не знал, умеют ли духи любить, как люди. — Я не знаю, — решил не лукавить Питер. — Мы в первую очередь воплощения своих стихий, а уже потом личности. Предназначение сродни необходимости. Как ты нуждаешься в еде или сне, так и я обязан исполнять свои обязательства… Бывает, что по долгу службы я пересекаюсь с другими духами, и может возникнуть некое притяжение. Духа может тянуть к другому духу инстинктивно, если их стихии родственны или они работают вместе. Вот, например, мы с Туфианой. Она хранит добрые детские воспоминания, а я приношу радость людям. Мы близки по предназначениям, и поэтому дружим. Мы бы не смогли пересечься, если бы ее долгом был — я не знаю — присмотр за птицами. Понимаешь? — Пока да, — осторожно согласился Питч. — Для ангела в первую очередь важна служба Господу и долг. Но неужели только это и важно? — Обычно это решающий фактор, — вздохнул Фрост и опустился на лавочку рядом с Питчем. Устроил посох у бедра. — Но не единственный. Духи все еще личности со своими характерами и особенностями. У меня есть приятель, Астер, он приносит надежду — тоже в своем роде радость. Мы должны бы ладить, но он совершенно невыносим. Мы можем работать вместе, но ругаемся через слово. Просто невероятно! Питч улыбнулся его возмущению и порадовался, что у духа есть с кем в шутку воевать. И Питер гордо задрал нос и отвернулся, не собираясь жаловаться на невыносимого пуку, которому втемяшилось уберечь Фроста от «грабель». Астер с Туф там сговорились — Питер забыл предупредить подругу, что не стоит разбалтывать его переживания о своей «найтлайтовости». Так что теперь Баннимунд уверился, что надо спасать неопытного придурка, пока тот не попался в лапы Космотиса снова… Как будто, еще остался шанс! Наивный пука, да Питер бы за нового Питча стеной встал с первых секунд их встречи. — По поводу любви-любви, — вернул себя к разговору Фрост и обхватил себя руками. — Бывает, наверно. Это трудно сказать, потому что духам чужд секс и все с ним связанное… Питч подавился воздухом, закашлялся, полыхая до кончиков ушей. Питер засмеялся. — Прости, что выражаюсь так прямо. У нас нет каких-либо запретов в этом плане. Духи могут таким заниматься, но совершенно не чувствуют потребности вообще в любом выражении близости, не только в соитии. Физические удовольствия важны людям, чтобы чувствовать любовь, у духов же близкая дружба и любовь практически не различаются. Телесная близость скорее исключение. Поэтому я не могу сказать, что знаю пары среди своих… — Но из-за близости в целом тебе не станет плохо или что-то такое? — серьезно уточнил Питч, схватив Фроста за руку так порывисто, что тот прыснул со смеху. — Ну до этого не помер ведь! — легкомысленно воскликнул он и потух. Рука Питча сжалась и сразу же отпустила. Он невесомыми касаниями развернул Питера лицом к себе. — Ты уже любишь кого-то? — спросил он обеспокоенно. — Это трудно сказать наверняка, — Фрост подтянул коленки к груди и спрятал лицо, стиснув пальцами предплечья. — Мы были… Наши силы подходили друг к другу. И мне казалось, что я любим также, как любил сам, но… Не думаю, что это правда так. А теперь П… тот дух мертв, а я пытаюсь начать все заново, и как-то отойти от всего этого. — Ты никогда не рассказывал, — заметил Питч, придвигаясь ближе. Питер поднял глаза и взглянул в лицо смертного. У Блэка были черты Космотиса, но более мягкие. К тому же, он был все еще молод. И в его карих глазах были лишь чистое сочувствие, волнение и любовь. Фрост сжал губы, чтобы не плакать, и сморгнул пару раз слезы, застелившие взор. Он развернулся из клубка и ссутулился, глядя в землю. Он едва ли заслуживал такой доброты, плачась смертному отражению на его бессмертную суть. — Какой она была? — вдруг спросил Блэк. Фрост повернулся и поднял брови: — Кто «она»? — Та, которую ты любил? — неуверенно ответил Блэк, растерянный недопониманием, возникшем на пустом месте, и сменой настроения. — А, — Питер горько усмехнулся. Каждое слово в его ответе показалось камешком, стукнувшемся о зубы, когда он выплевывал их: — Он был отец Дьявола и сам ужас. Фрост неожиданно почувствовал слезы, слепившие ресницы инеем, и закусил дрожащие губы. Он так скучал по тому Питчу — мрачному господину теней, циничному и жесткому. Этот смертный Блэк был добр и мягкосердечен, но с тем Питер провел века, и многое в них было пронизано весельем и теплом. По крайней мере, для него. При любом затруднении бывший Найтлайт мог расчитывать на помощь и защиту Питча. Даже если тот смеялся над проблемой, Космотис оставался рядом. Парень выдохнул стужу, которую отвел в сторону, чтобы не задеть смертного, и прикрыл глаза. — Раньше я и в самом деле мог бы зваться ангелом, самым чистым и самоотверженным из всех, — признался он. — Тебе это покажется смешным, но я и помыслить лишний раз не мог без приказа... Так было, пока он не украл меня. Он же научил делать выбор и нести холод. Соблазнил на предательство и отравил… И я останусь ему искренне благодарен за это, даже если он был самым черным чудовищем, что тушило звезды ради забавы. Его слова упали в вечерние сумерки и погрузили все в тишину. Фрост медленно открыл глаза и посмотрел на смертного. Тот был встревожен услышанным, но еще больше обеспокоен состоянием дорогого друга. Ему ведь никогда не доводилось видеть Питера в хоть сколько-нибудь упадочном настроении. Парень печально улыбнулся. Он напоминал себе человека, зажившего в достатке, но с ностальгией вспоминающего ту самую корочку хлеба, украденную однажды в голодный год. — Значит… Дьявол? — нерешительно переспросил Блэк, чтобы заполнить неловкое молчание. Питер милостиво поправил: — Тот, кто создал Дьявола. Он гораздо хуже. — Бог создал Дьявола, — возразил Питч, который был богослов от людей. — Всемогущий и Дьявол — одно лицо. И его создал Эль Кукуй. — Детская страшилка? — неподдельно удивился Блэк, почти рассмеялся от неожиданности. Питер смерил его насмешливым взглядом, отчетливо понимая, насколько его протеже юн и неопытен: — Зло в человеческих душах берет корни в страхе. Вся низость зиждется на этом. Детство же — исток всякого взрослого. Страхи детей — то, что определяет мир взрослых. Дьявол — сын детским страшилкам… Разве не забавно работает мир?.. Самый чистый свет притягивается к самой глубокой тьме. Стремится слиться и протравить друг друга. Свет меркнет и оказывается, что и в нем есть огрехи. Тьма рассеивается, и становится ясно, что не вся она однородна… Питер растеряно замолчал, пригревшись от едва ощутимого тепла смертного. Питч взял его руку вновь, но его руки быстро остыли, несмотря на старания Фроста придержать силу. Немногие из духов могли это выносить. Для смертного касаться его — даже краев одежды — все равно, что держать кусок льда. — Ты не с ним, лишь потому что он мертв? Разве такие, как ты, мой ангел, могут умереть? — в голосе молодого человека дух услышал не столько дрожь от холода, но и ревность. К неизвестному духу. Даже к смерти. Питер не сразу поверил, заиндевел и отстранился. — Почему ты спрашиваешь, Питч? Лицо смертного дрогнуло, а потом Блэк порывисто наклонился и поцеловал его. Фрост оторопел, ощутив призрачное тепло на губах, задержал дыхание и немедленно оттолкнул мужчину. В его глазах отразились ужас и острое неприятие. Питер и не думал, что целовать смертных… это вот так. Он бросил дикий взгляд на обеспокоенного смертного. Питч переплел пальцы в молитвенном жесте по привычке и ждал вердикта на своем личном Страшном Суде. — Нет, — прошептал дух, тыльной стороной ладони стирая прикосновения с губ, а потом повторил четко и уверенно: — Нет. Никогда не смей больше касаться меня. — Но… — Нет, Блэк, — выдохнул Фрост, стараясь, чтобы его дыхание, проморозившее все поверхности вокруг, не коснулось смертного. — Мы похожи внешне, мы даже можем говорить на одном языке, но мы никогда не будем похожи. Ты смертный, а я дух холода. Я есть Зима, что испокон веков ходит по земле, я есть стужа, что убивает путников, я — стихия, и не тебе… В следующий раз я не сдержусь, и ты умрешь. Замерзнешь изнутри. Мой поцелуй — это неизбежная смерть. И я не хочу... Тебя спасло лишь чудо! Возможно, у тебя и правда есть ангел-хранитель! Но больше ты не будешь так рисковать, Питч. — Ты мой ангел-хранитель, — выдохнул облачко пара Питч, поднимаясь следом за парнем. Но глядя в холодные, как льдинки, глаза, человек дрогнул в сомнении. — Мне жаль это говорить, Питч, но вряд ли мы еще увидимся, — отстранился от Блэка Фрост. — Живи счастливой жизнью со своей семьей, слушай прихожан, замаливай их грехи перед своим богом. А меня не ищи. — Ты — мой бог, — с ужасом прошептал Питч, осознавая, чем обернулась его смелость. — Я тебе не бог и не ангел. Мое сердце не сможет занять человек. — Тогда я перестану им быть! — Блэк порывисто схватил его за руку, лихорадочно сжимая ледяные пальцы. Фрост, осознав, куда все ведет, смягчился. Нет, нет, он не может позволить, чтобы Питч поддался эмоциям из-за него. Он уже сильно напортачил. — Не надо, — настоятельно попросил он, сжимая холодеющие руки смертного. — У тебя чудесные жена и дочь. У тебя блестящая карьера впереди, ты помогаешь людям. — Да, и нет тебя, — признал Питч, едва разлепляя замерзающие губы. Его взгляд исполнился болью и сожалением. Фрост отшатнулся. Его выражение тоже исказилось страданием. Парень с силой взъерошил волосы и раздраженно крутанулся. Он не был готов решать такие проблемы. С нажимом провел по лицу и выдохнул стужу, промораживая все в радиусе нескольких миль вокруг. Только пятачок, где стоял Питч остался нетронут. К общему расстройству добавилось раздражение — о чем он думает, середина лета в субтропиках! Да теперь погоду по всей равнине несколько лет лихорадить будет! Зарычав с досады, Питер обернулся к Питчу: — Я тебе не нужен. Может быть, однажды я смогу простить свой глупый поступок, и мы увидимся снова, но я не могу обещать, что это произойдет скоро. Не ищи меня. Прощай.