Тот, кто верил в Черного Человека (18+)

Питер перехватывает лезвие для удара, заносит руку и вдруг понимает, что перед ним Питч. Безоружный, испуганный его Питч. С детским неверием на дне зрачков. Нет. Тело сковывает льдом. Ладонь разжимается сама собой. Дальнейшее происходит слишком стремительно — Блэк хватает меч и вгоняет в грудь Фроста по самую рукоять. Питер беспомощно открывает рот, ощущая, как плавно погружается в него лезвие. Перед ним только испуганное бледное лицо Кромешника, в чьих глазах разрастается еще больший ужас. Фрост хватается за нож — это оружие не смертельно, он его таковым сделал — и ощущает, как по телу разливается предательская отрава. Тьма расползается огнем в груди, слабостью в коленях, руки уже едва слушаются. Он бросает на Питча неверящий взгляд. Он ведь не мог?.. Блэк похож на ребенка, разбившего на глазах матери ее любимую вазу и ожидающего падения небес на свою голову. Питер хочет посмеяться сравнению, хочет развеселить — черт возьми, он ведь дух веселья… Он… Все тело дрожит от нарастающего ужаса. Фрост не знает этих чар, но они — все то, что не он. Они жар и отчаяние. И Питеру страшно до дрожи в коленках. Он обращается к Питчу, но не может выдавить ни звука. Дыхание срывается короткими вздохами и не более. Губы пересохли и дергаются. Энергия пульсирует внутри с короткими интервалами, разгоняя болезнь. Дух из последних сил борется с тьмой, застящей глаза — если закроет, это конец. Вместе с темнотой к разуму подкрадывается ужас, обхватывая удушающими щупами. Фрост судорожно пытается удержаться в сознании, бьется, как пришпиленная бабочка, навстречу Питчу, но лицо остается недвижимо. И ни один палец не дергается. Колени слабнут и подгибаются. Питч спохватывается, бросается навстречу. Питер отстраненно думает, что, наверно, с его гибели прошло всего несколько мгновений. Хотя все равно уже непоправимо поздно. Обессиленное бессмысленным сопротивлением сознание сдается. Питер еще видит, как падает на лед, руки, тянущиеся к нему, но ни родной стихии, ни рук уже не чувствует… Он летит вниз, не способный остановить падение. Летит в темноту, не способный ее рассеять. Питер закрывает глаза, чтобы не видеть смерти. Кто-то хватает его за плечи, выдергивая из сна. Фрост распахивает глаза. Выныривает на воздух и делает жадный глоток, который уже не чаял получить. Перед ним Фея. Мозаика четких линий и ярких пятен. Концентрированная тревога. Питер пялится на нее с пустым непониманием, пока не вспоминает — он Джек… А это библиотека Ника… Он в безопасности, все прошло. На диванной подушке спит Кверти, свернувшись в комочек, насколько может книжка. На его голове все еще колпачок для сна. Так неуместно... Он неуместный. Питер смотрит на Фею снова, давится вдруг всхлипом и сжимает подругу поперек груди. Туф держит его, обхватив тонкими руками за шею, утоляет горечь слез и укачивает, как ребенка, подобная Дубу Страданий. Он даже не знает, по чему плачет. Фея прижимает его крепко. У нее напряженные узкие плечи и сильные маленькие пальцы. В тишине помещения слышно только прерывистые вздохи Фроста и шорох ее крыльев. К счастью, он до сих пор слишком расстроен, чтобы причинить вред Хранительнице добрых воспоминаний. — Уже все, Джек, уже все, Питер, уже все… — иступленно шепчет она. Питер мотает головой. Еще не все. Еще совсем не все. — Пожалуйста, — сдавленно лепечет Фея, обнимая собой. — Пожалуйста. Она отстраняется, пытается вытереть ему лицо, и умоляет: — Не смотри те воспоминания. Пожалуйста! Пожалуйста. Больше не надо вспоминать. У тебя уже есть все, что ты хотел… Клянусь всеми зубками!.. Дальше только кошмар и тьма. Питер прижимает ее к себе, заставляя затихнуть и не произносить никаких клятв. Ему не нужны заверения — он и так понимает, что подошел к черте. Дальше только конец. Ошибка Питча стоила Фросту слишком многого, и если бы не помощь Луноликого и Хранителей, вероятнее всего он бы так и остался в том озере. Но чем больше Ледяной думает, тем отчетливее становится ясно, что он обязан вспомнить. Каждый гран его памяти делал его тем, кто он есть. Без воспоминаний он все еще был собой, он помнил о веселье и морозных узорах, но… Именно память дала ему глубину. Память дала понимание, почему он делал так или иначе, дала причины поступкам, которые раньше казались спонтанными выходками. Как бы ни было опасно, это — то, что он искал все эти годы забвения и одиночества. И он готов принять все, что есть, даже если остались только самые жестокие и темные кошмары. Ведь они тоже его часть. Без них он не будет целым… Как не был уже более трехсот лет. — Я так хотела, чтобы ты забыл их, — со злым отчаянием шепчет Фея. Она собирается сказать что-то еще. Даже набирает воздуха в грудь, но так и не решается и отводит обжигающий взгляд. Туф резким предлагает жестом располагаться. Питер заставляет себя лечь и смотрит на Фею с ободряющей решимостью. Та качает головой, опускается на колени у дивана и кладет ладонь ему на лоб. — Проклятие Вечного Кошмара страшно не только тем, что бьет по самым страшным твоим страхам, но и потому, что время во сне искажается и растягивается, — тихо произносит Хранительница с горечью. — Это длится и длится, пока жертва не забывает о том, что это сон, и не погружается в постоянные страх и безысходность. Все происходящее кажется реальным… И спасения… Ты был заперт на протяжении почти сотни лет. Это вечность во сне… Никакой рассудок не смог бы выдержать этот массив агонии и ужаса, которым одарил тебя Питч! Мы смогли вытащить тебя слишком поздно… Рассчитывали, что однажды ты — твоя память — восстановится достаточно, чтобы ты мог выдержать произошедшее и не сломаться, но… Фея сдавленно всхлипывает и быстро вытирает слезы. Фрост сжимает ее руку, и она благодарно кивает, по-прежнему на него не глядя. Ее заплаканное лицо удивительно походит на человеческое из-за беспомощности на нем. — Я не знаю, Пит, — признается она. — Я не уверена, что ты готов. Что ты вообще хоть когда-нибудь будешь готов! К такому нельзя подготовиться. Пожалуйста, Питер!.. Пожалуйста… — Я должен, — просто выдыхает Фрост за все свои воплощения. По его телу пробегает нервная дрожь. Он закрывает веки, готовясь встретить лицом к лицу свои чудовищные сны. Туф кладет ему ладонь на глаза, а вторую — на рот. — Постарайся как можно дольше помнить, что это сон, который уже закончился, — с горечью советует Хранительница Памяти и всхлипывает. Питера пронзает вспышка. Он перед сердцем своего предела — алтарь сточен, сбит в крошево наполовину. В нем выбоины и царапины, а в руке Фроста нож. Кинжал из слез Найтлайта или кристаллизованная тень — нельзя разобрать. Впрочем, это и не важно. Любое оружие бывшего Найтлайта смертельно опасно. Это подтверждает тело Питча, лежащее у алтаря, из груди которого торчит знакомая рукоять. Какой это из мечей? Ледяной смотрит и ничего не чувствует, будто подернутый инеем. Он просто не помнит ничего из произошедшего. Юноша выдергивает оружие из чужой груди и выходит из пустого дворца. Родной дом пуст. В оживленном некогда домене никого нет, и даже друзья-ветра не ерошат волосы. В чащобе не резвятся помощники. Омертвевший пейзаж заставляет мурашки маршировать по спине. Фрост облизывает сухие губы и прячет нож в ножны на поясе. Рука тянется к посоху… Вспышкой укалывает тревога — его нет. «Я нашел его… и принес тебе. Вот он. Ты просто не можешь проснуться, чтобы увидеть. Ты не останешься один, Питер. Мне жаль.» Стараясь пока не переживать, отговариваясь нелепостями, юноша спешит к обитаемым землям. Но и те пусты. В домах не теплятся камины. Дети не играются на улицах, а взрослые не спешат по делам. Все мертво и холодно. Тел нет, и Фросту кажется, что это его вина. Он потирает грудь костяшками по бугрящимся ребрам и ищет дальше. Дух посещает знакомые места, переворачивает все уголки планеты, но не находит ни одного смертного. Ни одного зверя или растения. Сухие листья у корней молчат, и только голые стволы с немым укором остаются стоять. Нет даже духов. Феи, Кролика, Песочника, Ника… Никого. Нигде. Будто и не было. Паника крадется по груди, чтобы броситься в горло. Дыхание вырывается льдом, смертельным хладом, столь жгучим, как никогда не было прежде. Стихия кусает лопатки и уши, гоня прочь. «Малыш с Луны, лунные лучики, мотыльки», — цепляется разум в лихорадочном озарении, и Фрост уже несется к диску в небе, тщетно роет пыль земного спутника. Страх наступает на пятки и дышит в затылок. А вдруг он всегда был один? Не выдумал ли он всех, часом? Один, самый последний выживший на планете… Вдруг он единственный в мире? Всегда был? Такое себе уникальное явление — разум… Питер задыхается от ужаса. Нет, есть же… Есть же еще вся вселенная! Другие Хранители, другие миры. Бескрайний космос распахивает объятия, и Фрост без сомнений кидается его мрачные глубины. Там, где должны быть миры, ничего нет. Там, где должны быть планеты, пусто. Фрост поджимает озябшие ноги, обхватывает коленки и кутается в плащ. Он беспомощно всхлипывает, ощущая на себе взгляд необитаемого безграничного космического пространства вокруг. Земля потерялась. Он потерялся. Фрост умоляюще заглядывает в глаза звездам — они раньше были ему братьями и сестрами. Но они сияют мертвенным безличным светом и молчат. Грудь ноет, и он зовет на помощь хоть кого-то. Или не на помощь, а просто зовет, чтобы не быть одному. Хоть кого-нибудь. Кто-нибудь… Но вокруг только тьма, которую не может пробить свет. «Мне так жаль, Питер. Я слаб. Мне до сих пор не хватает сил, чтобы спасти тебя. Пожалуйста, не отвергай мои попытки помочь тебе… Я знаю, что это инстинкт, но когда твоя энергетика бросается на мою, это больно… Впрочем, я заслужил. Прости меня. В следующий раз попробую что-нибудь еще.» Фрост плачет, содрогаясь от отчаяния. В глаза бросается маленькая искорка вдали, проблеск надежды. Питер мечтал бы о такой — если бы все еще мечтал хоть о чем-то. Он с жадностью бросается навстречу, протягивая руки, как голодный. Это Земля, его дом. Планета ровно такая же, как раньше, с большими синими просторами и зелено-желтыми пятнами материков. Будто раскрашенный глобус. Живая и невредимая. Дух не может поверить в видение. От облегчения он смеется (невесело) и спешит увидеть всех тех, кто абсолютно точно существует. Люди спешат по делам, дети играют. Питер протягивает руки, чтобы схватить девчушку, бегущую прямо на него, но та проходит насквозь. На короткий миг сердце обрывается — он ослабел? Его забыли? Его не знали на этой Земле? Но Фрост качает головой и выдавливает укорящую улыбку из себя — для себя. Смертные уже давно не верят ни во что. Надо найти других духов, только и всего. Тщетно. Его не видит никто и нигде. Он бродит по знакомым существам, по тем, кого встречал за свою долгую жизнь, но даже духи его не видят. Горгона занимается змеями на острове, мимолетно скользя по нему своим острым взглядом. Фейри живут у Дуба, седлают птиц и ежатся от холодных порывов ветра. Лепрекон сует горшочек с монетками под радугу, насвистывая легкомысленную мелодию. Фрост старается не отчаиваться, хотя чувствует, как сыплется на части. То, что его не видят духи, всего лишь значит, что его сила на исходе. Такое может быть, учитывая, как долго он не занимался делом и мотался по космосу на своих двоих, но Хранители все еще смогут разглядеть его и должны знать, кто он. Они согласятся помочь. Он спешит к Фее. Та порхает над помощницами, диктуя адреса и перебирая воспоминания. Наверно, слишком занятая, чтобы уделить внимание… Питер, поколебавшись, ищет Песочника. Его песчаный остров удаляется по мере того, как Фрост спешит за ним и его золотыми зверьми… Возможно, Сандерсон просто выбрал такой маршрут. Фрост заставляет себя не обращать внимания на губы, подергивающиеся в сухом рыдании, и стискивающиеся кулаки. Ник на Севере, конечно, но тот еще юн и мало чем отличается от рядовых духов. Кролик носится с Пасхой. Она через пару месяцев, Фрост понимает… Но терпение исходит, и Питер срывается на пуку, требуя посмотреть на него. Хранитель Надежды проходит насквозь. Фрост — невидимка и пустое место даже для них. Его дни сочтены. Он не чувствует недомогания от потери сил, что странно. Только грудь побаливает, но Питер привык в небольшому подныванию, уже даже не тянет руку. Ледяной решает поискать упоминания о себе в истории Хранителей. В конце концов, раз есть Хранители, значит, был и тот, что вел переговоры с... Он не мог выдумать этого! В книгах, оставленных Омбриком, ничего нет. Хранители — те, кто борется со злом и защищает детей. Найтлайт вычищен из книг. Зима не отмечен на фресках. Фрост забыт. Или его просто никогда на самом деле не существовало? Отчаяние подступает к горлу. Питер обхватывает себя руками, чувствуя озноб. Его колотит дрожь, и ему холодно. Собственная чужая стихия грызет его изнутри, остатки оскверненного света бунтуют и бьются. Фрост задыхается, старается привычно подавить всплеск, пока не мелькает мысль: «Зачем сдерживать это?». Если он пустое место, если он умирает, то какой смысл сдерживаться? И он выпускает весь объем наружу. Сила взрывается во все стороны, будто он на какой-то миг становится долгожданной звездой, и становится так легко, так звонко и пусто, что на короткий миг Фрост чувствует коллапсирующее облегчение, сродни оргазму, от которого на миг темнеет в глазах. Он будто даже свободен. Будто даже… Фрост слишком поздно понимает, как ошибся. Холод обрушивается на земли неостановимым валом, поглощающим все живое. Цунами страха погребает духа с головой. Он бежит по пустым землям, выстуженным насквозь, словно хочет убежать, но везде натыкается только на смерть, которую принес сам. Листья опали. Людей больше нет. Зверей и птиц — тоже. Замерзла вода. Не горят костры. Не осталось даже ветров. Фрост останавливает судорожные метания по планете и опускается на мертвую землю. Это бесполезно — все мертво. Это его вина, ведь все повторяется. Круг замкнулся. Все заполняет ледяной ужас всех тех раз, когда подобное уже происходило с ним. Животный и неукротимый, ширящийся от цикла к циклу, он кристаллизует сознание, и Питер ясно видит, что должен это забыть. Обязан. Иначе просто не сможет дальше жить. В нем что-то треснет, трескается, от чего надо избавиться… Фрост возвращается в свой опустевший, омертвевший предел, и направляется прямиком к его сердцу, что в подвалах дворца. В каменных обмерзлых пещерах, где свет играет бликами на стенах, покрытых льдом, находится алтарь его силы, его сердце, источенное старыми шрамами. О плиту расслабленно облокачивается Питч. Скучающий темный чистит ногти одним из ножей Найтлайта — или Зимы, или Питера — и совершенно не переживает, что мир вымер. Его ожидание настолько невозмутимо, что, кажется, может длиться еще вечность — пока не достигнет цели. Фрост подходит ближе, равнодушно глядя на существо. Тут никого не должно быть. Оно мешает. Но это Питч. Дух смотрит на него и ждет... чего-то. Он уже ни на что не надеется. — А ты торопился в этот раз, — едко подмечает Блэк, сжимая губы в гримасе. У него настороженность в глазах. Питер не понимает почему. Фросту все равно. Он тянется к рукояти ножа на поясе, но Питч перехватывает свой за лезвие и с готовностью протягивает Питеру: — Ты еще помнишь, что это из-за меня? Тело Фроста прошивает короткая дрожь. Аж лопатки сводит. Часть его сознания накрывает слепой яростью. Она с облегчением срывается, как обезумевший зверь в цепях, стремясь рвать и метать. «Да-да-да, ты виноват, твоя вина!» — бросается она пеной. Другой части все равно. И она больше. — Нет, — произносит Ледяной ровно, принимая оружие. Пальцы крепко обхватывают острые грани рукояти. — Это всегда была только моя вина. Он заносит руку и без колебаний опускает ее, будто палач — гильотину. В глазах Питча вспыхивает боль, и не обязательно она от ножа. Фрост толкает нейтрализованное препятствие в сторону и шагает вперед. Он обнажает второе оружие перед сердцем своего предела и вновь заносит руку. До него, будто сквозь толщу воды, доносятся голоса. Родные и далекие. Фрост замирает, вспугнутый страхом. Он прислушивается, устремляя взгляд в никуда. Его тело оплетают тонкие сдерживающие ниточки светлых чар. Они мягко и бережно подбираются к ладони с оружием, заставляя ее расслабиться. Та часть, что еще жива, облегченно слушается, она бы и рада выпустить проклятый нож из пальцев. Другая просто ждет — неважно чего. Питер смотрит на собственные сжатые пальцы, и в памяти начинает всплывать смутное ощущение, что все это сон. Старый ужасный сон, который давно закончился… По лицу в реальности скользят невесомые пальцы, будто крылышки бабочек… Питер шире распахивает глаза во сне — это невозможно, ведь все бабочки вымерли. Бабочек больше не осталось. Они не смогли спастись. — Мы не можем разбудить его, Принц, — звучит голос Феи, полный горечи. — Я вижу надлом, который нельзя исправить. Мы опоздали. Фрост рад бы очнуться или заснуть, но реальность зыбко двоится, подобная мутной воде, и норовит потерять фокус, где бы он ни пытался остаться. Он одновременно стоит над алтарем с поднятым оружием, но также может взглянуть сквозь бесцветное марево и прикрытые веки, как в небе ясно сияет луна. Силуэт Туф спасает от этого яркого, выжигающего света, забирающегося под веки. Он кажется нереальным и расплывчатым. — «Но трещина — это не разлом. Его суть пока цела! Если мы разбудим его…» — тихо звенит Малыш. Его негромкая мысленная речь обволакивает Питера как сироп, омывает отравленные уголки его сущности, посылает мурашки, размером с крыс, скрестись за ребрами. — Слишком велик риск, что он просто сойдет с ума под грузом пережитой боли, — тихо и неумолимо возражает Туф. — Поймите, он бесконечное число раз забывал себя, но память все еще хранит это. Если он проснется, то вспомнит все, и это его погубит. Мне жаль, но нет таких счастливых воспоминаний, что смягчили бы его шок. Фрост безучастно слушает эхо их голосов над собой, но не понимает разговора. И одновременно понимает — теперь, глядя на все с высоты свершившегося будущего. — «Раз опасность в его памяти, можно приглушить, спрятать воспоминания. Время излечит его, и он сможет пережить это», — говорит Луноликий и добавляет настойчивости в свой свет. Его лучи требовательно трутся, как кошки, о локти Туф. Та остается печальна, и крылья бабочек снова принимаются рассеянно гладить застывшие черты Питера. — Страх отравил в нем все, мой Принц, — расстроенно заключает Хранительница. — Даже если мы попытаемся спрятать это от него, малейшее напоминание дернет за ниточку, и кошмар обрушится на него с неизменной силой. Дар Питча — не то, что можно легко выбросить. А Питеру досталось по старой дружбе щедрее прочих. Последнее Туф презрительно выплевывает. Питеру рассеянно хочется поддеть подругу, чтобы не была такой язвительной, ей не идет, но фокус внимания снова соскальзывает, бросая к подножию раненного алтаря. С большим трудом удается собраться снова. Даже осознание, что все это просто воспоминания, не облегчает задачи. Потом Хранители молчат, раздумывая о чем-то. Фрост сквозь сон чувствует что-то печальное и ноющее, когда они перестают говорить. — «Тогда забери все его воспоминания, Туф, — диктует Принц тем тоном, которым Фрост вменял себе вину. Бабочки на лице вздрагивают и пугливо исчезают, оставляя пронзительное чувство потери. — Пусть он забудет Найтлайта, себя самого, свою историю и предназначение, но сможет жить свободно! Мы закроем все на замок, который он не сможет вскрыть — на несколько! Это даст ему время, необходимое, чтобы выжить... Нам надо просто не дать ему вспомнить, а потом появится возможность выкарабкаться!» Фея молчит, колеблясь. С высоты воспоминаний Фрост осознает, что это тяжелый выбор. Хранительница добрых воспоминаний никогда не соглашалась стирать плохие, чтобы оставить только хорошие. Принц же предлагал ей стереть все. — Это бесполезно, — наконец, говорит Хранительница, но ее голос звучит так, будто она отговаривает себя. — Пустота в памяти породит вопросы и сомнения. Он будет вечно искать, и, зная его, получит то, что ищет, скорее, чем придет время… Если оно вообще когда-нибудь придет. — «Он всегда выживал, — хмуро указывает Принц и замолкает ненадолго. — Но я слышу тебя. Значит, надо заставить его не искать. Учитывая, что мы не сможем отдать ему память, полагаю, будет разумным… совершить подлог?» Оба ахают, когда слово произнесено. — Нет! — восклицает Туф. Крылья с хлопком раскрываются за спиной. — «У нас есть другие варианты? — иронично вопрошает Принц и сникает. — В любом случае, нам следует посоветоваться с Катериной, ее знания помогут нам создать… создать все наилучшим образом.» Они отстраняются. Фрост чувствует это по тому, как теряется его внимание. Все снова скатывается к опостылевшему кошмару, милосердно застывшему, но так и не разжавшему тиски. — Вы сможете держать его все это время? Мне бы не хотелось привлекать Песочника, — обеспокоенно спрашивает Фея. Ее голос звучит все дальше и расходится кругами на воде. — «Я справлюсь. После того, как мы забрали его у Питча, тот больше не сможет травить его. Купировать проклятье трудно, но возможно», — в мысленном голосе слышится тщательно сдерживаемое усилие. Присутствие Феи окончательно исчезает. Свет малыша тускнеет под веками. Питеру хочется широко распахнуть глаза, чтобы не дать страху и тьме вновь поглотить себя. Он не готов встретиться со своими давними спутниками так скоро. Но это всего лишь память, где он не имеет никакой власти над происходящим. Дальнейшие видения бесцельны. Фрост скитается по замерзшим землям, отравляя себе душу сожалениями. Иногда его боль так велика, что приводит назад, к алтарю и занесенным рукам, но струны чужих чар не дремлют и всякий раз мягко заставляют оставить оружие, вернуться к мертвым землям, где не горят огни и не смеются дети. Питер не знает, какие сны ненавидит больше: это бессмысленное ожидание — нить, протянутую над его головой, — или прежний леденящий ужас вечной пытки. И он все еще один… «Он отравлен. Ему поможет только смерть и очищающий цикл перерождения», — говорят над его головой. «Мы не можем убить его, чтобы в следующей жизни ему пришлось стать духом сразу же после этого!» — слышится в ответ. «Возможно, в этом есть смысл.» «Это жестоко…» «…и опасно…» «Вы представляете, чем он может стать?!» «…идеи?..» «Человеческая… » «Память восстановится потом…» «Смысл не в…» «Это безумие!» «…этот мальчик не…» «Какие у нас варианты?» «…обязаны!» «Питч ищет…» «…как объяснить?» «В моих хранилищах найдется подходящий ребенок.» «Это может сработать, но мы должны быть предельно осторожны!» «…сфальсифицировать цикл перерождения!..» «…если узнает…» «Я возьму ответственность за это решение на себя. Это в первую очередь моя ответственность и мой долг.» «Мы на одной стороне. Это наш долг.» «Питч! Требует! От нас! Он может подавиться своими требованиями, кровожадный ублюдок! Как он смеет после того, что сделал…» «Даже если… он найдет Питера…» «…не успокоится, пока…» «Договор?! С этим чудовищем?!» «…в своем уме?!» «…выбор…» «…что угодно…» «Он не посмеет… мы не мешаем, он не подойдет сам… Он дал клятву…» Фрост ловит обрывки их голосов и трясет головой, как пес, которому что-то попало в ухо. Реальность обрывочно выдергивает его из кошмара, подцепляет за сердце, не давая надежды на исцеление. Питер уже так устал… Просто устал. Он хотел бы упасть на землю и стать ее частью, такой же хладной и мертвой. «Нельзя больше тянуть, он измотан», — сочувственно замечает кто-то. Фросту хочется всплеснуть руками и закричать в небеса: «так убей же! Пощади!», но он молчит и безучастно смотрит в небо. За спиной ощущается могильная плита, на которой он лежит. — «Мы готовы. Ты подобрала нужные воспоминания?» — спрашивает Луноликий по-деловому коротко. — Да, — также отвечает Фея и ломается от горечи: — Мы даже не можем сохранить ему имя. — Но мы сохраним ему жизнь, — уверенно отрезает Лунарь, пресекая дальнейшую дискуссию о том, какой эта жизнь будет. Питер знает, что Малышу тоже страшно, но как лидер он обязан не допускать сомнений. Он прекрасно справляется. Фрост был бы рад сказать ему об этом сейчас. Возможно, скажет, когда проснется. А потом он чувствует, как постепенно выцветают воспоминания. Исчезают кошмары, которые он пережил, позволяя ему расслабиться. Фрост впервые за вечность улыбается от легкости и свободы в груди. Ему хочется лететь, окунуться в бескрайнее небо! Но бабочки на лице все еще порхают, и дух успокаивается, ожидая, когда они закончат. Начинает тлеть память. Поначалу он помнит все кроме парочки деталей, о которых нетрудно догадаться по оставшимся знаниям, но потом теряется, о чем он должен догадываться. Целые пласты вековой памяти уходят под вечный лед печатей. Они уходят и уходят, пока не остается только смутное подозрение, что он, кажется, что-то забыл. На чистый от личности лист ложатся новые линии. Работа Феи тонкая и кропотливая. Она набрасывает на естественные механизмы его сущности чужие воспоминания. Любой вопрос, который он мог бы задать, находит свой ответ. Любое побуждение находит свое объяснение. Вскоре лоскуты собираются в прекрасный гобелен его личности. Будто раньше он был нарисован маслом, а его вышили нитками. Фрост с первых рядов может по достоинству оценить, как мастерски Туф вкладывает в него чужую судьбу. Она изменила все на глубинном уровне, ничего не оставив прежним, и в то же время оставила трогательно неизменным… Чудовищное, невероятно искусное порождение ее гения, которому, вероятно, не нашлось бы аналогов во всей обитаемой вселенной. Даже если бы Фрост когда-либо злился на Фею за это, то сейчас не смог бы, перестал. Нельзя было сердиться на пуховое одеяло, сотканное из добрых снов и надежд, которое она ему подарила... Она даже оставила те его черты, которых избегала, потому что они были частью Фроста. — Я не могу обещать, что чужая память приживется. Никто прежде подобного не делал, — тихо говорит Туф, когда заканчивает. — «Это лучший шанс, что у нас есть», — утешает ее Лунарь. — Придется ограничить мысленное общение с ним, мой Принц, особенно вам, — указывает Хранительница после непродолжительного молчания. — Вы создатель его печатей. Его сознание будет для вас хрупко, как весенний лед. — «Я понимаю». Они понимали. И Фрост теперь тоже. Он смутно приходит в себя, когда Фея возвращает его в озеро, в ледяную воду, откуда однажды достала его. Часть его, наверно, теперь всегда будет страшиться этого. Туф с сожалением последний раз перебирает его память, обхватывает щеки и с нажимом целует в лоб: — Я буду ждать встречи с тобой, Джек Оверланд, мой щедрый и храбрый мальчик. Придет время, и я верну твою память туда, где ей положено быть. А пока пусть твое перерождение будет успешным, Фрост. Она отпускает его, и Джек захлебывается воспоминаниями о жизни смертного, проживает ее всю до последнего вздоха. Он спасает сестру, и из слепящего света мелькающих перед глазами вспышек, его бросает во тьму ледяной воды в проруби. Разум Фроста остывает, как остывает его тело, но страх не уходит. Что-то неизмеримо большее, чем он сам, скользит по краю сознания, и все, что ему остается, это ждать… ждать… ждать… Луна аккуратно будит его, достает из озера, как из колыбели. Джек чувствует внимание светила на коже, все в нем стремится туда, куда тянут его лучи. Но он не знает как, и смущен, и слегка напуган, и не хочет помешать… И недавно он был так напуган, что даже не верится, что это был всего лишь плохой сон. — «Джек Фрост», — с мягкой нежностью пробует его новое имя Луноликий. Что-то внутри незаметно надламывается. Теперь Фрост понимает, что это рвутся тонкие нити, которые связывали предназначенную ему историю с памятью. Присутствие в лунном свете испуганно вздрагивает и теряется. Но в тот момент он больше удивлен посохом, который не чаял увидеть. Тот кажется знакомым, как друг, и Джек легко прихватывает его с собой. А потом его подхватывают соскучившиеся ветра и увлекают за собой огни города, где есть жизнь… Только он для них больше не существует.