По ту сторону луны

США. 1890–1892

Восьмилетняя Сольвейг за какие-то полгода побывала на половине материков и в десятках различных стран и городов. Однако вскоре родители предпочли остановиться в Соединённых Штатах Америки. Климат, отсутствие языкового барьера и максимальная отдалённость от Великобритании убедили чету Вегейрос, что это лучшее решение. Они поселились в пригороде Нью Йорка — Бронксе. Тихое и спокойное место пришлось по душе миссис Вегейрос и её дочери. Рядом жили такие же соседи, причём одна из них была семьёй то ли волшебников, то ли потомков волшебников — Лорелея умела отлично видеть циркулирующую в крови магию. Сольвейг обожала свой дом, вернее небольшую квартирку и крошечный зелёный сквер с прудом в центре. Она любила наблюдать за падающими листьями и пытаться их поднять своими силами. Но пока несформированные каналы не проводили магическую энергию. Она могла лишь представлять как это здорово — колдовать. Родители повествовали Сольвейг о том, как сложен мир, сколько таинств и магии скрывается в нем. Они рассказали о величайших школах магии Европы и Азии. Сольвейг знала, что Хогвартс самый древний, а Ильверморни — молодой, что красивее Шармбатона нет ничего на свете. Но также ей было известно и то, что в эти школы ей путь закрыт. — Запомни, детка, ты и подобные нам — есть тьма, которая необходима и без которой невозможны ни развитие, ни знание. Но также, ты — собственная противоположность, и всё же вне их обоих. Это — не загадка, а утверждение Мастерства, и того, что, увы, столь немногие имеют способность понять. Лорелея обучала свою дочь тому, что знала и умела сама. Естественно, только в теории. Но девочке было довольно и этого. Сольвейг обожала наблюдать за колдовством своей мамы. Она никогда не произносила заклинания, а только молча улыбалась и взмахивала своей волшебной палочкой. Может поэтому, как считала Сольвейг, яркие узоры на окне в Рождество или тёплый чай с корицей были самыми лучшими? Некоторое время Сольвейг пробовала и сама колдовать. Но мамина, ровно, как и папина тщательно скрываемые как от не-магов, так и от случайных волшебников палочки просто нагревались в руках дочери. Приближалось девятилетие Сольвейг. Воспоминание о счастливых моментах — это всего лишь приятное воспоминание и не больше, но воспоминание о моменте печали — это уже не память, это чистая и настоящая боль. В день своего девятого рождения Сольвейг испытала эту боль. Её папочка заболел драконьей оспой. Теперь счастливый и весёлый родитель превратился в бледную копию себя. Сольвейг плакала и не знала, как ему помочь. А мамочка знала. Она отдавала свою силу и магию. День за днём старалась вылечить любимого мужа, но угасала сама. Вскоре женщина слегла сама, истощённая, обессиленная, готовая в любой момент уйти за грань. В попытке найти лекарство, она отдала свою жизненную силу. Но её усилия были тщетны. Болезнь поражает многих волшебников, но чем ты старше, тем невозможнее с ней бороться. Сольвейг плакала рядом с их кроватью, готовила им чай, обтирала лоб, но все было тщетно. Они угасали на глазах. — Мамочка, пожалуйста, не умирай, — забравшись на родительскую кровать и улёгшись посередине между родителями, умоляла Вега. — Вставай. Папочка. Ну, же. Я хочу есть. У нас дома холодно. — Милая, — шептала женщина истощёнными потрескавшимися губами — супруг уже был без сознания, — ты моё целое, моё сокровище. Ты будешь жить, я знаю точно. Но ты останешься совсем одна в этом жестоком мире. Как прекрасна природа, так опасны люди. Они уничтожат всё, что ты любишь, только чтобы причинить тебе боль. Ты всегда должна помнить это. И всегда беречь себя. — Обещаю, — сквозь слезы протянула девочка. — Пожалуйста… — Малышка, прости, что тебе придётся испытать это. Я лишаю тебя детства. Это больно и страшно. Ты должна была оставаться ребёнком ещё очень долго. Ты не должна видеть и познать эти ужасы теперь. Но я подвела тебя. Будь сильной. Ради меня, ради своего отца. Лорелея на мгновение прикрыла глаза, чтобы больше их не открыть. Сольвейг сжимала постепенно холодящиеся ладони родителей, прибывая в подобии полусна. Но когда сердце Лорелеи Бенц, ныне Лорелеи Вегейрос замерло, девочка ощутила ни с чем несравнимую боль. Агония. Сольвейг спала, комкая в руках одеяло, выгибалась и плакала, пока древняя как сама мир магия наполняла крошечное тело. То, что должно было произойти с Сольвейг не раньше шестнадцати лет, случилось с ней на семь лет раньше. Дети всегда были ментально связаны с родителями или родителем со дня рождения. Смерть старшего родственника особенно на глазах ребёнка запускала защитные механизмы в сознании последнего. Память предыдущих поколений обскуров становилась доступна невинному ребёнку. Вся история, все их трагедии, все предательства, вся боль, сила и невероятные знания. В ту ночь, когда Сольвейг потеряла родителей, она сгорала заживо, перестраивая своё тело. Столь юный возраст не сочетался с великой ответственностью и могуществом, что стало доступно маленькой девочке — обскуру. Она металась в беспамятстве, изредка вскрикивая, покрытая холодным потом. Лишь через несколько дней её неестественно горячее тело, распростёртое на кровати с телами мёртвых родителей рядом, нашли соседи. — Элли, Элли, у неё же лихорадка. Осторожно! Заберите её оттуда. Девочка ещё жива. Надолго ли? — Нужно вынести её родителей. Вызовите санитаров. — Смотрите, она совсем без сил. Три дня прошло, не меньше. Тела совсем холодные. Бедный ребёнок. Сольвейг кричала и плакала, когда все эти люди забирали её от мамы и папы. Ей было больно. Она хотела спать. Хотела лежать между ними. В голове постоянно проносились страшные картины. Больно. Очень больно. Страшно. Горячо. Двигаться сил не было. Но люди вокруг бегали и что-то кричали. От их криков голова болела ещё сильнее. Каждый новый звук рождал тысячи других внутри. Сольвейг мечтала о тишине. Люди в белом осмотрели её, дали пить и повели куда-то. Она подчинилась неохотно, постоянно оглядываясь назад. А потом она осталась одна. Большой дом, серый пол и потолок. Одна кровать. Одно окно. Тоскливо и страшно. Сольвейг ничего не понимала. В её голове смешалось то, чего она никогда не знала, и то, что умела всегда. Она чувствовала себя неуютно. Она не хотела оставаться здесь. Сольвейг вскочила на ноги, потерянно оглядываясь. Она знала, что нужно идти. Нужно найти мамочку и папочку. Они не могли её оставить одну. Только не они. Они обещали ей всегда быть вместе. «Они мертвы» — шептало ей что-то внутри. Дверь оказалась заперта. Сольвейг была сильнее. Она стучала руками по твёрдому дереву мечтая выбраться наружу, оказаться рядом с родителями. Внутри поднялась горячая волна. Магия. Сольвейг поняла это сразу. Родное ощущение, знакомое, сладостное, долгожданное. Девочка открыла глаза, почувствовав холодный ветер на своей коже. Она стояла босая на земле посреди кладбища. Было холодно. Замёрзшее небо, замёрзший ручей неподалёку, замёрзшая земля и она — маленькая сломленная девочка ни живая, ни мёртвая среди этого белого безмолвного льда. А в земле лежали погребённые столь стремительно угасшие Лорелея и Деон Вегейрос. Последние ниточки, соединяющие Сольвейг и родителей, разорвались. Горячие слезы потекли из глаз. Она опустилась на колени. Выплакав последние слёзы по мёртвым родителям, Сольвейг начала привыкать к этому. Она все ещё была девятилетней Сольвейг Вегейрос, но что-то внутри неё как будто жило своей жизнью, что-то имело гораздо более старший возраст. И это что-то трезво смотрело на мир. Оценивало ситуацию. Убеждало Сольвейг смириться и продолжать жить. Их мало. Она не должна губить себя. Ей стало нравиться это жестокое бездушие природы по отношению к человеку. К ней самой. Пусть. Всё уже было кончено. Её существование отныне будет отравлено смертью. Ничего уже никогда не вернуть назад. Девятилетнюю Сольвейг Вегейрос нашёл старый сторож на кладбище на могиле родителей, обдирающей свежевскопанный холм с покоящимися под землёй телами. Сбежав из одного сиротского дома, Сольвейг попала в другой. Людям было плевать на неё. Всем до единого. Страшная карга в монастырской рясе проверила её зубы и волосы и выделила койку в комнате, где жило ещё семь девочек разного возраста. Данное место Сольвейг возненавидела, едва только увидела. Тёмная покосившаяся крыша, мрачное здание, скрипящие половицы и отсутствие хоть какого-нибудь света делали его пугающим и одиноким. Ожидая «свой новый дом и возможнее всего семью», она малодушно понадеялась и в самом деле найти что-то похожее, но наткнулась на презрение, безразличие, ненависть и одиночество. Никому не нужна была сиротка из обеспеченной семьи, вмиг оставшаяся без гроша в кармане. Сольвейг с первых дней оказалась «отвратительной, наглой, бесцеремонной» воспитанницей. Она не делилась своей скудной порцией еды со старшими, не исполняла прихоти сестёр-хозяек. Сольвейг не любила ходить в церковь — она не понимала в ней надобности, она боялась её. Одно это место приводило её в ужас, и каждую ночь с воскресенья на понедельник Сольвейг мучилась от кошмаров, где она сгорала заживо. Настоятельница перевела её в одинокую маленькую комнатку на чердаке после того, как Сольвейг с криком просыпалась посреди ночи и говорила на другом никому не понятном языке. Вспышки безумия и одержимости заставляли девочек бояться ей и ненавидеть. Там было тесно, холоднее, чем везде, но не было соседок. Сольвейг не скрывала то, что верит в магию. Она не боялась произносить это слово. Она проклинала страшными словами своих обидчиков. И проклятья сбывались. Девочка хохотала, видя, как у Билли течёт кровь из носа, а Евгения сломала руку за то, что пыталась украсть её новое платье. Сольвейг наказывали. Много и часто. Старый одиночный карцер стал её домом. Каждое наказание превращалось в сеанс изгнания демона. Ремни расстёгивались, трость ломалась, открывались замки, хлопали двери или выключалось электричество. Склеивалась посуда или рвалась одежда у недоброжелателей. И это ещё больше пугало мать настоятельницу. Миссис Норт была очень богобоязненной женщиной, она всегда подозревала, что ведьмы живут среди обычных людей, и считала себя божьим посланником, уничтожающим зло. Директриса, принимавшая девочку, написала в документах имя с ошибкой. Поскольку сама Сольвейг в приступе истерике произнесла его коряво. Отныне её звали Сола Вегайрос. Спустя несколько месяцев наказания Сольвейг стали ежедневным ритуалом, холодные ночи стали обыденностью, а посещения церкви непреклонной истиной. Проводимые священником «обряды экзорцизма» делали Сольвейг уставшей и слабее физически, отчего магии требовалось время для концентрации. В теле обскура её было с избытком. Каналы были сформированы, и ничего не мешало Сольвейг совершить самое масштабное колдовство, но отрывки памяти и отсутствие правильно сформированных познаний не давали ей этого. Она развлекалась тем, что залечивала полосы от ремней на своей коже, парила в воздухе, поджигала и тушила старый покосившийся шкаф в комнате и воровала еду у тех, кто её бил. Взрослая новенькая подвергалась гонению старших детей, ненавистью младших и презрению нянечек. Ей пояснили, что наказывают тут всех, но одни становятся «примерными» детьми, выполняя данную им работу хорошо, а другие переходят в категорию «как ты». И последние долго не выдерживают. Сольвейг знала, что она здесь ненадолго. Она ненавидела сиротский приют. Она ненавидела людей. Она мечтала о свободе и магии. Она мечтала о покое. — Я выбью из этой девочки дьявола! — Сестра Магда, падре, пожалуйста, остановитесь. Смотрите, она уже без сознания! Вы убьёте её. Что скажет директор об ещё одной смерти ребёнка? Сольвейг плавала в тёмном небытие. Её тело превратилось в один сплошной нерв. Они никогда её не щадили. Руки крепко прикованы к деревянной кровати. Спина вновь исполосована ремнём. Это уже неважно. Магда Норт знает, что через несколько дней демонический ребёнок снова будет в порядке, и её снова нужно будет лечить. Безвольную голову Сольвейг повернули набок, чтобы убедиться, что она жива. Эта нянечка не любит её. Она боится, что её посадят в тюрьму. В приюте умирали дети от болезней или травм, но никогда ещё от избиения воспитательницами. Они боялись. И правильно делали. Руки Сольвейг освободили. Вылили в рот кисловатую воду. Хотели уйти. Сольвейг открыла глаза. Она знала, что выглядит пугающе. Она знала, как её видят остальные. Она ловила небывалое ощущение восторга, осознавая это. — Нельзя играть со мной, — прошептала она, поднимаясь с жестокой лежанки плавно и грациозно, словно не её тело только что избили. — Вам разве не говорили — не играть с огнём! Сольвейг впитывала в себя весь их ужас и страх. Они оцепенели. Девочка, пробывшая в этом аду ровно год, заливалась смехом, наблюдая, как земля уходит из-под ног. — Демон! Оставь в покое эту невинную душу! — заорал настоятель местной церкви, куда её принудительно водили. Сольвейг взмахнула рукой, и дверь позади них с силой захлопнулась. Она словно врастала в стены, теряя свои очертания. Не было входа. Не было выхода. — Exorcizo te, immundissime spiritus, omnis incursio adversarii, omne phantasma, omnis legio… — Раз-два-три-четыре-пять, кто-то хочет убивать, — нежно напевая песенку девочка приближалась к столпившейся кучке теперь совершенно безвольных и испуганных магглов. Те, кто жестоко издевались над своей подопечной, вымещая на ней свои проблемы, не могли молвить и слова. — Ipse tibi imperat… qui mari… ventis… satana… mortis adductor, — заикаясь и глотая слова с широко распахнутыми от ужаса глазами настоятель Патрик смотрел как меняется тело маленькой одержимой девочки. Глаза налились потусторонним светом. Волосы развивались за спиной, превращаясь в тёмные спирали. — Раз-два-три-четыре-пять, Сольвейг хочет поиграть. — Пощади нас! — закричала молодая Эльза и тут же замолкла. Крик прервался также внезапно, как и начался. В воздухе чувствовался запах страха, и, кажется, экскрементов. Сольвейг взмыла в воздух, не ощутив никакой преграды. Она была сильна. И она стала свободной.