По ту сторону луны

США. Март 1926

На какое-то время Лорелея позабыла про Бэрбоун, акцентируясь на своих поисках. Она не выдержала однажды и залезла в голову Мэри Лу. Её поверхностные мысли были столь же глупы, как и её вера в особенность человека. Лансера там не было. Никаких разговоров, никаких намёков, ничего. Либо маг не обсуждал со своей любовницей свои дела, либо тщательно подтирал ей память. Для чего тогда вообще нужно было использовать эту Бэрбоун? Лорелея прекратила также посещать агитационные митинги женщины. Но здесь ей велел так Грейвс. Оказалось, что Порпентина Голдштейн не прекратила своё расследование и изредка следит за магглой. Видеть кого-то близкого к Персивалю колдунье не следовало. Грейвс определённо точно не хотел, чтобы о его планах кто-то узнал. Он что-то скрывал. И Сольвейг была единственной в какой-то степени посвящённой в его интриги. Мужчина сделал Тине выговор, но всё равно знал, что та будет ходить и следить за Мэри Лу, считая ту опасной противницей. — Грейвс, может быть, ты откроешь мне эту тайну? Кого я должна найти для тебя? Почему этот ребёнок так важен для тебя? — Сольвейг пригубила бокал красного вина. Грейвс стоял у окна, перекатывая в бокале идентичную жидкость. — А почему так важно то, что делаешь ты? Ведь ты, моя дорогая, не смирилась с неудачей. Или я неправ? Лорелея замерла. Что он хотел услышать в ответ? Персиваль не знает о них. Не знает как порой болезненны и точны воспоминания прошлого. Как от них не избавиться. Как тяжесть потери давит и давит на всю сущность. Как материнское сердце чувствует ребёнка, но не в силах отыскать его, казалось бы, в таком небольшом городе по сравнению со всем миром. Но ещё он не знает и о том, что Сольвейг ищет не только убийцу, а ребёнка. Своего ребёнка. — Что бы ты почувствовал, Персиваль, если бы внезапно потерял все, что тебе дорого? Достаточно честный ответ? — Вполне, — хмыкнул он, оборачиваясь. — Ответь мне, Лорелея, не-маги, в чём их сила? Ты никогда не задумывалась о них? — Я... я… — Сольвейг прикусила губу. Она могла солгать. В очередной раз. Сделать то, что делала годами. Или ответить честно. Не существовало плохих и хороших людей. Лорелея презирала и магов и магглов. У каждого были свои недостатки. Маги жгли на кострах и отбирали силу у всего её народа, а магглы разрушили её семью, убили веру в людей. Но, тем не менее, родители предпочли жить среди тех, кто не владеет силой от слова совсем. Должно же это что-то значить? Люди причиняют лишь боль, уничтожают то, что тебе дорого. Предсмертные слова матери подтверждались из года в год. Но Сольвейг своё детство жила за их счёт, совершала преступления, да, убивала, крала, экспериментировала на них. Но что-то чувствовать? Лорелея боялась этого больше всего…. Если она продолжит сражаться с чудовищами, если у неё не появится якорь, ей следует быть крайне осторожной и следить за тем, чтобы однажды самой не превратиться в монстра. — Мне они безразличны, Персиваль. Знаешь, в детстве я видела много ужасного. Ужасного, совершенного не-магами. Но ненавидеть их? Нет, они всегда были лишь средством моего существования. Не более. Персиваль медленно подошёл к ней, заглядывая в глаза. — Лорелея, я никогда не думал, что ты ответишь мне честно. Не-маги, магглы, они лишь средство нашего существования, как точно ты выразилась. Мне, как и тебе не нравится быть среди них, но что поделать таковы законы. Глупые, на мой взгляд, и ничтожные законы. Они принижают нас, заставляют прятаться. Волшебники обладают мощью гораздо большей, чем простецы. Магглы считают, что это они властители мира. — По-моему, ты устал, Персиваль, — Вега погладила его по гладкому обнажённому торсу — крайне привлекательному торсу и отставила бокал с вином в сторону. — У нас есть занятие более интересное, чем обсуждение политики нашей госпожи президента... Грейвс был не против прерваться. В этот раз. Сольвейг знала, что Персиваль действительно думает на счёт простецов. Он, как и многие маги вокруг, просто не знал другого порядка вещей. От магглов не скрыться. Они всё время существовали в симбиозе. И если бы Сольвейг спросили прямо, что она считает наиболее приемлемым вариантом, она бы ответила: скрываться. То, что предпринял её народ давным-давно. То, что помогло остаткам их расы выжить и продолжить своё существование. Но Персиваль… он всегда был сильным противником и необычайно талантливым политиком. Он мог говорить, находить слабости других, и убеждать любого в обоснованности своего единственного правильного мнения. Люди порой часто изображали демонов ужасающими монстрами, клыкастами, рогатыми, с острыми когтями, подчёркивая тем самым их враждебную и хищную натуру, забывая о том, что гораздо больше проблем может принести тот, чья внешность максимально располагает к себе, чьи речи приковывают внимание и заставляют забыть о действительно важных вещах. Оскал клыкастой пасти — это честность хищников. Лицемерная улыбка — это маскировка куда более опасных персонажей. И Грейвс был одним из них. Лорелея осознавала это также как и то, что она начала поддаваться этому хищнику. Всё чаще и чаще в её голове мелькали мысли о том, чтобы рассказать ему. Он мог бы понять. Он силен и могуществен. Он был неплохим защитником. Персиваль Грейвс оказался бы идеальным кандидатом в отцы её ребёнку. Вот только продлить свой род с ним она не могла. Время было упущено. Впрочем, такие как он не влюбляются в таких как она. Они оба одиночки. Сольвейг ни в какой степени не терпела ограничений и подчинений. Свобода — вот что было для неё главным. Её жизнь всегда была перепутьем, рубежом, острием ножа. С одной стороны блаженная смерть. С другой же — неустанная жизнь. И было ей отмерено бремя между Светом и Тьмою. Непосильное бремя — оставаться собой. Тогда как Грейвс жаждал обладания и контроля. Они бы не смогли ужиться вместе. — Бенц, знала бы ты как трудно найти одного единственного ребёнка, когда не знаешь, кого ищешь, — тяжело выдохнул ей почти на ухо Персиваль. — Ты уверен, что он посещает тот дом, чувствуешь витающую в воздухе магию, но не можешь определить, кто является её хозяином. «Ты ошибаешься, Грейвс. Я как никто другой знаю это. Чёртовых пятнадцать лет искать и до сих пор не владеть ни единым ответом». — Ты спрашивала, зачем я попросил тебя о содействии? Ты можешь виртуозно лгать, и женщинам дети доверяют лучше. Мне нужно узнать об этом ребёнке все. Несмотря на то, что я почти разговорил сынка Бэрбоун — крайне болезненного мальчишку, которого мать избивает и ненавидит больше остальных детей, но... твоя помощь была бы гораздо полезнее. В тот вечер Лорелея пообещала Персивалю Грейвсу сделать всё возможное, чтобы отыскать ребёнка с даром. От этого обещания остались шрамы на запястьях. Она не могла сдать его той же Серафине Пиквери — впрочем, и не сдала бы никогда, и не могла отныне отказаться от своих слов.

***

— …Но где есть тень, там есть и свет. Что-то крадётся по нашему городу, приносит разрушение, а потом исчезает без следа. Услышьте меня! Вы должны сражаться. Присоединяйтесь ко Вторым Салемцам. На этот раз Сольвейг присутствовала на собрании. Отчаявшись обнаружить хоть что-то, Лорелея вновь вернулась к Бэрбоун. В смерть своего сына, Вега отказывалась верить. И не верила. Он знала, что он жив. И пока это знание живёт в ней, она не прекратит искать. На этот раз был вызов. Нью-Йорк. Спонтанный выброс разрушительной магии ребёнка. Она вызвалась пойти в команде с обливиэторами. Ей не повезло. Мальчику было всего двенадцать лет, и он, сильно пострадав в драке, выпустил огромный запас своих сил. Тед Уилкис был не её сыном.

Раз мама, два мама, ведьма не сбежит, Раз мама, два мама, на метле летит, Раз мама, два мама, ведьмы слез не льют, Раз мама, два мама, ведьмы все умрут! Ведьма номер раз в речке утонула, Ведьма номер два мёртвым сном уснула, Ведьма номер три на костре горит, А ведьма номер четыре умрёт в своей квартире.

Сольвейг остановилась у здания Церкви, рассматривая девочку блондинку восьми-девяти лет, напевающую антиведьминскую песенку. Она ощутила это, как только взглянула на малышку. Магия. Девчушка, скорее всего, была ведьмой. Или её родители были магами. Но в ней определённо текла не только маггловская кровь. — Здравствуй, детка. Занятная песенка, — улыбнулась Лорелея, подходя ближе. Та прекратила прыгать и уставилась на неё без тени улыбки на лице. — Благодарю. Я сама её сочинила. Вы к маме? Она там. Дверь тут же открылась, являя чем-то недовольную Мэри Лу. — Модести, ты раздала все листовки? — голосом, не требующим возражений, переспросила Бэрбоун. — Оу, Лорелея, вы решили прийти на собрание вновь? Рада вас видеть. Проходите, пожалуйста. Мы скоро начнём. Лорелея прошла в Церковь, следуя по знакомому маршруту, ведущему к самому большому залу, где уже стояли скамейки в ожидании посетителей. — Да, мамочка. Я сделала все, как ты велела, — расслышала она голос Модести. Мэри Лу что-то тихо ответила ей — Сольвейг не разобрала. Однако визгливые нотки в её крике после были слышны даже оттуда. — Где этот поганец Криденс? Если он не вернётся через пять минут… Но продолжения не последовало. Прошло всего немного времени, как здание начали наполнять дети. Их было по-настоящему много. Бэрбоун не теряла времени зря. Кто-то из них уселся на первые лавки, кто-то брал листовки и уходил. Появившаяся Частити провожала гостей на места. — …Имеющий уши, да услышит! Я предупреждаю вас! Смейтесь, если не боитесь! Ведьмы живут среди нас, и мы должны уничтожить их раз и навсегда! Ради наших детей, ради нашего будущего. Она старалась не зевать открыто, слушая Мэри Лу, но получалось, конечно, скверно. Если бы не необходимость, Сольвейг в жизни бы не пришла в подобное место. В детстве ей хватило антиколдовских речей. Миссис Норт, избивавшая её каждый божий день с намерением «выбить эту дурь из одержимой», вложила в голову совсем юной ещё Сольвейг определённые мысли. Она ненавидела все, что связано с унижением, болью и криком. А Бэрбоун была почти полной копией Норт. Приходилось держать себя в руках. — Возьмите, пожалуйста, — около лица Лорелеи возникла тонкая рука с протянутым буклетом. Сольвейг подняла голову. Напротив неё стоял мрачный и болезненный юноша, всем своим видом демонстрирующий серьёзные проблемы с психикой. Он как-то странно вжимал голову в плечи и сутулился. Сольвейг знала эту позу как никто другой. Мальчик боялся и ожидал побоев. Женщина протянула руку к буклету и тепло улыбнулась мальчику. «Ведьмы среди нас!» — гласила надпись. Едва их пальцы соприкоснулись — мир замер. Лорелея ощутила этот разряд магии. Его невозможно было не ощутить. Ощущение было сродни чувству… возвращения домой. Глаза расширились, впиваясь в стоящую перед ней нескладную фигурку мальчика подростка. Мальчик судорожно отдёрнул свою конечность и, стараясь не смотреть на Сольвейг, направился к другим посетителям. А все, что теперь волновало Сольвейг, было это ощущение единения. Это действительно он. Не могло быть другого такого же. Она нашла его, когда совсем отчаялась и там, где совсем не ожидала увидеть. Этот юноша… Криденс — так звала его, кажется, Частити, был её сыном. Её самым родным существом. Ведьма внимательно вглядывалась в уходящую напряжённую спину, думая над тем, как ей лучше всего встретиться с мальчиком наедине подальше от Церкви и Бэрбоун. Выход был один. Найти его, когда он будет раздавать буклеты в одиночестве. Лорелея незаметно щёлкнула пальцами, и магический отпечаток, видимый только ей, остался на юноше. «Доверие рождает доверие, Персиваль» — пробормотала про себя колдунья. Пока он не дополнит свой рассказ некими деталями, то и Сольвейг будет молчать о том, что произошло сегодня. Больше она не слышала того, что вещала Бэрбоун. Все её мысли были заняты другим.