По ту сторону луны

Нурменгард 1927 год.

Она очнулась лишь спустя какое-то время, не понимая где находится. Её руки были свободны. Она лежала на чем-то мягком, но при этом в комнате была полная темнота. Палочки рядом не было. Обидно, но не смертельно. Колдовать взаперти, демонстрируя свои таланты, не хотелось, но люмос ещё никому не вредил. Свет озарил небольшую камеру. Очевидно, она в тюрьме. Идеологической тюрьме самого Геллерта Грин-де-Вальда о которой ходило столько слухов. И да, она определённо не во Франции. Связь с сыном исчезла, словно её никогда и не было. Совсем скоро дверь в камеру отворилась. В это время Сольвейг уже чинно сидела на койке, сложа руки на коленях. Даже не оглянулась на вошедшего. Она знала кто это. Она молчала. Он тоже не проронил ни слова. — Детка, ты хорошо скрывалась. Я бы и не подумал на тебя. Твоя смерть была… чрезвычайно мне не выгодна. Но признаюсь, сыграно хорошо. Зачем тебе это нужно было? — Разве я обязана отчитываться перед тобой? Ты играешь весьма грязно, дорогой, — Сольвейг поднялась на ноги. — Ты помешала моим планам. Если бы не это, я бы даже не вспомнил о тебе, — Геллерт лгал самому себе: он так и не смог забыть эту неоднозначную женщину. — Я, кажется, предупреждала тебя, Грин-де-Вальд. Когда-то давным-давно. Не смей трогать моё. Но ты позарился на моего сына. Протянул свои руки к единственному существу, которого я люблю. Хотел использовать его в своих целях. Думаешь, я стану терпеть? Но ты вступился за него перед Пиквери. Благодаря этому ты на свободе. — Сын? — Геллерт нахмурился. Теперь картина принимала совсем другой поворот. Он провёл небольшое исследование, согласно которому Криденс мог оказаться внебрачным сыном его старого друга, а теперь противника — Альбуса Дамблдора. В их семье уже был один обскур. Почему бы не появиться новому?! В конце концов, когда Бенц упомянула про ребёнка, он решил, что она защищает его, заботится, привязалась как любая другая женщина к несчастному мальчишке. Почему-то то, что Лорелея имеет ребёнка, вызвало у него дискомфорт. — Ты знаешь меня давно. Стала бы я так отчаянно защищать кого-то чужого мне? — приподняла бровь Сольвейг. — Стала бы я играть с тобой? Не думаю, дорогой. — Я все ещё не знаю, кровный он тебе ребёнок и кто его отец, но вижу, что ты его… любишь. Эта не та любовь, которую ты хотела бы испытать, но любовь к собственному ребёнку — удивительное чувство. Оно всё ещё может заставить мужчину идти воевать, а женщину лгать и убивать. И я даже понимаю тебя теперь. Но… это меняет дело, Лорелея. Сынок твой очень привязан к матери. Он силен, я знаю. Ты обучала его, дала палочку, но он все ещё владеет разрушительной мощью. Она мне нужна. Я подчиню себе весь мир. Ради общего блага! — Убийство не принесёт тебе мира, — буквально по слогам произнесла Вега. — Мир – не моя цель, — отмахнулся он, философски пожав плечами. — Ты мне противен, — наконец выдала Вегейрос. — Не то чтобы меня это волновало, но почему? — хмыкнул он, подходя ближе. Он ещё найдёт время и узнает всё и о сыне и об его отце. — Потому что ты кровожадное животное, — с гадливым презрением заключила Сольвейг, глядя на своего пленителя сверху вниз, хотя физически он был выше её. — Даже война должна быть благородной. Обветренные губы Геллерта тронула насмешливая ухмылка. Неприятная, как скрежет ножа по тарелке. — Ты можешь обманывать людей, сколько захочешь, но мы оба знаем: единственное, что имеет значение — это победа. Ты можешь обманывать даже саму себя, но не меня. Дорогая, не лги ни себе ни мне: ты не тот человек кого волнует благородство. И он был прав. Вегейрос чтила победу, сама стремилась к ней. — И что же теперь? Запрёшь меня в этой клетушке? Используешь как наживку? Un appât? — О, дорогая, ты меня плохо знаешь. Ты здесь уже целый день. И я много думал о тебе. Кто ты Лорелея Бенц? Почему ты пошла наперекор мне? Почему смогла добиться его доверия? — Геллерт, пока ты не поймёшь этого сам, я не смогу тебе помочь. А теперь, прошу тебя покинуть моё новое жилище. Она взмахнула рукой, и дверь распахнулась, хотя, очевидно, была защищена заклятиями. Геллерт замер, забыв о том, что собирался поведать ей ещё. Лорелея Бенц полна загадок и тайн. Она могла сбежать, едва только очнулась. И он бы даже не понял этого. — Кто ты, Лорелея? Какое твоё настоящее имя? Почему решила избавиться от своей личности? Почему осталась здесь? — Геллерт склонился над ней, проведя своими прохладными пальцами по её губам. — Некоторые вещи лучше оставить без объяснения. Ты ещё не понял? В истории мало истины, ведь её пишут победители. А они имеют привычку лгать. Я хочу стать частью истории, а не наблюдать её со стороны. — Добро пожаловать в Нурменгард, дорогая Лея. Или ты соизволишь назвать своё настоящее имя? Я покажу тебе твои покои в жилой части замка. Тюрьма довольно тесна. Уверен, ты будешь довольна своим новым домом. Сольвейг хмыкнула, но подала мужчине руку. Они в тоже мгновение оказались в другой части замка. Здесь было светло и просторно. Вырезанные в скале окна открывали вид на пустые и голые горы. Грин-де-Вальд отворил дверь богатых покоев. Мягкая кровать. Светлое помещение. Богатое убранство. Резная мебель и книжные шкафы. Настоящее гостеприимство. — Ты уже понял, что железные решётки мне не клетка, а каменные стены не тюрьма, — она не спрашивала, а утверждала. — Конечно. Ты мне интересна. И к тому же ты все ещё appât. Не бойся, Лорелея, я не причиню вреда твоему ребёнку. Если он не помешает моим планам. — Он говорил, что влюбился в меня с первого взгляда. Но ему мешал мой ещё не рождённый сын. Геллерт сразу понял о ком идёт речь. — Забрав у меня единственного любимого человека, он разорвал моё сердце, — тихо и вдумчиво произнесла ведьма. — В ответ я готова была разорвать его. Он отнял всё, что у меня было. И я ищу его… чтобы убить. Но он был не один, я знаю. Один бы Лансер не справился. Кто-то желал моей смерти. И этот кто-то должен понять, что заблуждался. Те, ради которых Лорелея оставалась в штатах, чтобы найти и отомстить. Геллерт ещё ни разу не видел, как сильна материнская любовь и жажда мести. И если Лея поддержит его, он поможет ей отомстить. — Они даже не знают, какая ты! — с ноткой восхищения в голосе протянул собеседник. Геллерт вдруг отчаянно захотел, чтобы кто-то также ради него был готов отомстить и убить. Не потому что это его долг, а потому что… он так хотел. — Узнают. Я хочу, чтобы они страдали. — Как приятно, что наши мысли сходятся. Знаешь, ещё чуть-чуть и я решу, что мы созданы друг для друга. Потому что, если разрушение — это форма искусства, то мы, дорогая, абсолютный шедевр. Ты… только поддайся мне. Поддайся искушению. И мы будем грешить красиво. Не дожидаясь ответа, маг развернулся, намереваясь покинуть гостеприимные покои. — Сольвейг. — Что? — Моё имя Сольвейг, Геллерт. Настоящее имя, я имею в виду. — Почему? — ухмылка скользнула по губам мужчины, меняя его жестковатые черты лица, делая почти красивым. — В общем, я приняла решение довериться тебе, — пожала плечами Сольвейг. — Ужасное решение, поверь. Но ты не пожалеешь. Он покинул её, зная, что сбегать она не будет. Нормальные ведьмы не сбегают оттуда, где никогда не были. Нормальные ведьмы не могли трансгрессировать на такие огромные расстояния. Нормальные ведьмы не стали бы бесстрашно смотреть в глаза своему кошмару. Нормальные ведьмы не имели своего плана, в котором пленитель имел не последнюю роль. — Чем больше тебе кажется, что ты видишь, Геллерт, тем легче тебя обмануть, — прошептала Лея, улыбаясь кончиками губ, заставляя магию вокруг неё кружится, буквально оседая на мебели. На кровати лежало платье. Дорогое, статусное, открытое. Его ей предполагалось надеть. Сольвейг огорчённо цыкнула. Это был цвет, который она ненавидела больше всего. Красный.

***

Но Сольвейг привыкла поражать воображение мужчин, склоняя их к своим ногам, поэтому к ужину она вышла так, словно то, что её похитили, не имело никакого значения. Ведьме было интересно, что Геллерт хочет получить от её сына. Какую силу он жаждет? И почему ничего не сказал о ней самой? Решил дать ей время или просто не знает об этом? А ещё она жаждала его горячие губы и руки, тепла его тела, объятий. То, по чему она скучала не первый месяц и что стало сниться ей слишком часто. Они сидели друг напротив друга и молчали. На столе были выставлены блюда, налит алкоголь. — Сольвейг, ты обворожительна в этом платье. Я сам выбирал. — Поэтому моя грудь так открыта? Мило, — фыркнула со смешком в голосе женщина, замечая, как глаза собеседника остановились на озвученной части тела. — Удовлетвори любопытство дамы, Геллерт, — посмаковала его имя Сольвейг, пригубив бокал с алым, будто кровь, вином, — отчего у тебя как у нормального мага нет красавицы жены и кучи детишек? Почему ты пошёл во все это? Она обвела рукой внешнее великолепие, подразумевая, конечно же, политику. — А как считаешь сама, Сольвейг? Жду твоих досужих рассуждений. — О, прошу, не напрягайся. У меня уже есть одна теория. Скажем так, в жизни каждого уважающего себя тёмного мага наступает такой момент, когда он просто обязан выбрать между любовью и Темными искусствами. В ответ на её слова, Геллерт засмеялся. Это так было похоже на свидание. — В целом, оно совершенно точно описывает именно меня, моя дорогая, — «моя дорогая» было произнесено таким тоном, что по всему её телу пронеслись мурашки. Но она не будет делать первый шаг. — Ну, а ты? У тебя есть сын. Ты любишь его до безумия. Не можешь объяснить причину своей слепой любви. Готова защищать его до смерти. А супруг? Кто был отцом мальчика? Почему ты, Сольвейг, столь обворожительная особа, не демонстрируешь кольца на пальце? — Геллерт, если ты не в курсе, но браки во все времена погубили больше женщин, чем война, голод и болезни. Разве ценность женщины в том, чтобы быть замужем? Позволь сказать, что здесь ты и все тебе подобные ошибаются. — О, Сольвейг, не пойми меня неправильно, — Геллерт пригубил вино, не отнимая своего взгляда от её закутанную в алую ткань грудь, — мне крайне приятно, что у меня нет соперника. Потому что они всегда совершают такие глупости. Ради чего? Вега удовлетворённо кивнула. — У Юэна нет отца. Тот сам был виновен в этом. Я не хотела… причинять ему боль. Он говорил, что любит меня, а потом жестоко предал. В ответ я убила его. Теперь это только мой сын. Хотя, возможно, нужно было сказать, что нас ищут и обязательно спасут. Но… — Но? — Разве тогда игра стала бы такой интересной? Сольвейг перевела взгляд. А потом она увидела его палочку. Настоящую палочку. Ту, которой он не пользовался, будучи Персивалем. И ту, что по описанию подходила под пресловутые Дары Смерти. Сольвейг уже поняла, что Геллерт пылал желанием собрать их все. Быть полноправным Хозяином могущественных артефактов. Но не понимала для чего ему это. Какую цель он преследует в самом конце? Господства? Власти? Уничтожение не-магов? Слишком мелко. Любая власть рано или поздно гибнет. А террор и насилие издревле был ошибочным шагом. Она знала это с юности. — Ты что-то хотела спросить, дорогая? — маг заметил её интерес. — Что за неуловимое могущество скрыто в этой аляповатой безделушке, в этой палочке, заставляющей человека ощущать себя божеством, когда он владеет ею? Ответь, Геллерт Грин-де-Вальд. — Ты знаешь, что это за палочка? Очевидно, да. Ах, да, твой отец изучал эти артефакты, кажется. Мне будет интересно послушать твоё мнение, дорогая. Я нашёл только один дар. Но уже это позволяет держать в ладонях этот маленький яркий мир, одним мановением руки достигать крайних пределов земли. — Не кажется ли тебе, что стоит взойти на престол, как ты осознаешь — нет в мире тяжести, сравнимой с тяжестью ответственности. Сломать легче, чем построить. Возненавидеть легче, чем завоевать преданность. — Мне не нужно от подданных любви, лишь страх, — отмахнулся мужчина. — Только тебе решать, каким правителем люди тебя запомнят, — она покачала головой и встала из-за стола. Её тело, облачённое в алый шёлк, приковало к себе внимание. Собеседник отложил вилку и нож. — Что ты об этом знаешь, таинственная колдунья, сумевшая отворить замки и обойти защиту, сумевшая лгать сильнейшему легилименту Пиквери, заставившая всех поверить в свою гибель и сбежать от меня? Я не поверю, что и отсюда ты не знаешь выхода. Ты согласилась остаться здесь по причинам, неизвестным мне. Ты талантлива, могущественна, — он подошёл совсем близко, горячее дыхание опалило оголённую шею, — но прячешь глаза и силу. Ответь мне, кто ты? — Я просто призрак, — прошептала Сольвейг одними губами. — Однажды я превращусь в кого-то другого. — Если я тебя отпущу. Последние слова отрезвили Вегейрос. Она отпрянула, осознав, что едва не сделала самую большую ошибку в своей жизни — начала доверять ему. По-настоящему. — Поверь, ты переоцениваешь меня. Тебе нужна не я. Ничего ценного ты не получишь. — Первое правило Тёмного Лорда, как и Темной Леди, знаешь какое? Никогда не преуменьшай своих достоинств. Скромность — для неудачников и хаффлпаффцев. Это… — Знаю, — меланхолично добавила она, осознав, что Геллерт на самом деле хотел её рядом с собой, и как реагировать на это — не знала. — Это один из четырёх факультетов английской волшебной школы. Считается самым слабым и добрым домом. Я была хорошей девочкой и изучала историю магического мира. Лестно, что себя ты записал в Темные Лорды. Самооценки тебе не занимать. Весьма похвальное решение. Но не упадёшь ли ты в шаге от победы? — Согласись, это довольно весело, да? Смотреть, как мир рушится и горит. — Осознаешь ли ты, что всё временно? — парировала ведьма. — Даже самому яркому огню суждено потухнуть, Геллерт. И когда это случится, тьма вернётся, — Сольвейг склонилась к нему, прижимаясь губами к уху. — Но не та тьма, которой поклоняешься ты. Более жестокая и беспощадная, с которой не справится ни один маг. Вы можете пытаться подготовиться к этому, построить памятники так называемому «свободному миру», но остерегайтесь — одной силой победы не достичь. — Ты считаешь, что мы идём во тьму? Погибнем? Она отстранилась. Иногда Геллерт считал, что Сольвейг была провидицей. Она знала такое, что не знал он, предчувствовала опасность и умела избегать её. Когда он был «Персивалем», часто замечал её отрешённый взгляд в никуда, напряжённую фигуру, крепко сжатые пальцы. А затем она начинала говорить, отчего некоторые её фразы смущали и пугали его больше, чем тот безумный взгляд. На этот раз ведьма молчала дольше. Геллерт сжал её локоть, придерживая и ведя к балконам, откуда были видны Австрийские Альпы, и если обладать магическим зрением, то и слабосветящаяся каёмка щитовых чар. — Я думаю, это всё, потому что мраку нельзя служить наполовину*. Мрак сам же и наказывает своих слуг, отнимая, с кровью вырывая у них самое дорогое. Возьми любого из своего окружения. Они почти все несчастны. Убеждённых сторонников мрака реально мало, хотя есть, конечно… — А как же тогда служат остальные? — Ну, милый мой, ты и скажешь тоже! Попасть на сторону мрака очень просто: всего один раз неосторожно оступился на склоне и… бесконечно скатываешься вниз. Хотя порой весело скатываешься. Со вкусом. С этим не поспоришь. — И ты узнала это… — он протянул последнее слово, надеясь, что Сольвейг продолжит свою мысль. С ним никто раньше не говорил об этом. Боялись его. Прислуживали. Опасались. Возвеличивали. Не были равными. Но не она. Её хотелось слушать. А ещё обладать. Но Геллерт был уверен, что если она оступится, то он не помедлит и перечеркнёт всё, чего они достигли. — В детстве, — она вдруг поёжилась, превращаясь в закрытую ледышку с жестокой улыбкой и холодным сердцем. Такую, какой хотел её видеть Геллерт всегда. Настоящую. — Мне было лет четырнадцать. Не больше. Все девочки, которых я знала, хотели стать Клариссой Старлинг, а я всегда мечтала быть Ганнибалом Лектором**. Эта маггловская история прогремела на два мира. Сольвейг, в то время жила на болотах и своим единственным увлечением считала умереть как можно более реалистичней и оправдать надежды Виолетты. А ещё подчинить себе свою силу. Поэтому узнала о произошедшем в большом мире лишь несколько лет спустя. История знаменитого преступника увлекла её. Его опасались даже маги, которые посещали не-волшебный мир. А позже оказалось, что Ганнибалом был маг, а остановившая его преступления — девушка-мракоборец. Именно поэтому не знать столь богатую на события драму для любого американца казалось странным. — Быть участником преступления для тебя интереснее, чем расследовать его? — беззлобно хмыкнул мужчина. Он вдруг представил Сольвейг совсем юной, проворачивающей свои делишки в школе и выглядевшей при этом сущим ангелом. — Почему же ты тогда стала борцом с преступностью? Или… Он вдруг усмехнулся, демонстрируя свою белоснежную улыбку. — Я буду глупа, если сознаюсь тебе. Но, да. Как отслеживать тех, кто тебе пригодится? Или убирать тех, кто тебе неугоден?! Ты не поверишь, но в юности для меня представляло огромный интерес — толкать людей на преступления. Я всегда любила наблюдать и никогда не выносила марать руки. Она умолчала о том, что желания юности никуда не делись. Сольвейг все ещё имеет старые связи преступного мира и может в любой момент предъявить криминальным ячейкам такое, что они будут служить ей. Если не хотят быть стёртыми с лица земли. — О, я верю. В такую тебя нетрудно поверить. Какая же ты жестокая… — восхищение в голосе было неподдельным. — Не только я… весь мир, — она осторожно убрала его руку со своей талии, которая спокойно лежала там уже несколько минут. — Порой жестокость — цена величия. А ты станешь величественной, если пойдёшь со мной. Будешь служить мне и поддерживать. Захочешь получить то, чего была лишена всю свою жизнь. Сольвейг отвернулась. Молчала несколько долгих минут. В ней боролись два чудовища. Наконец с небольшим отрывом победил тот, что заставлял её сердце трепетать. — Тебя давно кличут палачом, а я довольно долго отвергала это. Хотела доказать, что все они неправы, пока ты не вонзил мне в горло нож. Тебя частенько презирают люди. Все говорят, что ты посланник ада. Твоя душа чернее ночи. Твои глаза блестят, словно адский огонь. Ты так опасен, что находиться рядом с тобой никто не решается. От тебя всегда веяло холодом, — она снова погрузилась в себя, слегка обнимая обнажённые плечи. — Но тобою часто восхищаются люди. Тут даже я спорить не стану, пока не пойму тебя всего. Ты и палач и грешник. Ты личный дьявол для тех, кто не боится и пасть от твоей руки и быть приговорённым. Твоя реальность слишком уродлива. Ты всегда старался отсрочить неизбежное столкновение с этой изнанкой, но ничего не вышло. В борьбе за существование у тебя был единственный выход: подстроить эту самую изнанку под себя, заставив её служить или же быть с ней на равных. Ты можешь выиграть лишь потому, что стал тем, кто с открытыми глазами выступил ей навстречу. — Так какой твой ответ? Грин-де-Вальд был поражён своей оценкой. Сольвейг, что так и не назвала имя своего рода, будто прочитала его. Она ненавидела его, но оставалась рядом. Преследовала свою цель. Ему было любопытно. Болезненно любопытно. — Я всё ещё не пытаюсь убить твоих демонов. Я действую с ними заодно. Геллерт смотрел, как совершенная фигура отдаляется, исчезая в темноте коридоров. Он думал о её словах. Откуда-то издалека, будто бы шум ветра до него донёсся сладкий голос недавней собеседницы: — Возможно, победа — в более простых, давно забытых вещах. Он помотал головой, но ничего больше не услышал. Показалось. Грин-де-Вальд чувствовал на своей ладони мягкость её кожи. И ему впервые в жизни хотелось продлить это ощущение. Ведьма приворожила его. Даже Розье это было не под силу, хотя он знал, что Винда не только его блестящая помощница, но и влюблённая в него женщина. Пусть сама себе в этом не могла признаться.