По ту сторону луны

Нурменгард. Франция. 1927.

— Итак, родился в 1882 году. Учился в Дурмстранге. Исключили на последнем году. Уехал в Англию к двоюродной бабушке Батильде Бэгшот. Ничего не забыла? — Сольвейг, я поражаюсь, — присвистнул маг. — Ты живёшь со мной всего неделю и успела узнать ту часть биографии, которую я не стремлюсь разглашать посторонним. Откуда, позволь узнать, у тебя такие сведения? — Геллерт, — рассмеялась Вега, от чего смешинки в её голосе стали слышны отчётливее, — ты бесконечно прав. Я живу у тебя в замке уже неделю. Разве этого мало? О, позволь тебе напомнить, когда-то я занимала пост главы Начальника отдела правохранения. — Несколько дней. — А стремилась к этому почти два десятка лет. — Не зря я тебя недооценивал. И как тебе? Привыкла? Этот замок мой собственный проект. Моё детище. Дом и тюрьма. — Для меня? — Хм? — маг задумчиво приподнял бровь. — Смотря, что ты выберешь, дорогая. — Геллерт, сколько можно? Чего ты добиваешься этим? Почему тебе, как и раньше не сообщить мне причину своих действий. Ненавижу бездействовать. Ненавидела, потому что не могла видеть сына. Не могла убедиться в его безопасности. Не могла его защитить. Снова теряла его. — Я тоже, поверь мне… но так нужно. Осталось недолго. Ты хочешь увидеть его вновь. Я хочу… власти. Мы получим и то и другое. — Лжёшь, Геллерт, — Сольвейг отвернулась от него. — Быть наедине и одиноким, знаешь ли, разные вещи. Иногда нам одиноко, но мы сами об этом не знаем. А ты это осознаешь. Осознаешь и ищешь себя в глазах других людей. Ты боишься одиночества. По-настоящему боишься. Боишься, что перестанешь существовать как личность, если все тебя покинут. Поэтому твоя тьма поглощает этот мир и ты, не сомневаясь, идёшь вперёд. — Однажды ты спросила, Сольвейг. Спросила, почему мне нужен мальчик. Я бы хотел дать ему то, что не было у меня самого, чего я был лишён. Тёмный маг нахмурился, прежде чем начать свой рассказ. Рассказ, который, возможно изменит отношения этой ведьмы к нему и к его планам. Она нужна ему. И он не мог ответить, что было сильнее: желание подчинить её или желание оберегать её. Всю жизнь Геллерт боялся, что никогда не полюбит. Да, строго говоря, он и не стремился к этому. А теперь боялся, что, кажется, уже влюбился. Влюбился в ту, о которой он мало что знает. И которая его презирает. Презирает и желает. Это он видел в её глаза столь же отчётливо. — Люди безжалостны к тем, кто отличается от них. Не тебе ли знать, моя дорогая, как поступали с магами, жившими среди магглов? Твой сын подвергся этим унижениям. А ведь уже далеко не век костров. Они все поголовно глупы и жестоки. Всегда так было. И наша голубая кровь лилась на землю, постепенно становясь алой. Однако порой лишь эти кровоточащие раны напоминают о том, что мы живы. — Я иногда не понимаю тебя, Геллерт, — Сольвейг покачала головой, слегка хмурясь. Он то намекает, что знает о ней, то отходит в сторону. — Меня осуждают за то, что я якобы хочу уничтожить простецов, низший класс. Хочу возвысить магов. Хочу возвеличить нашу расу, как это было когда-то давным-давно. Возможно, это и так. Но, Сольвейг, у ненависти не может не быть причины. Ты упомянула мою молодость. Сказала, что меня исключили из школы. Да, это так. Но люди не говорят, почему это произошло. И им не было до этого никогда дело. Знаешь, я вырос в Болгарии. Моя юность пришлась на Первую Мировую Войну. Ты знаешь, что такое война, Сольвейг? Ты представляешь, сколько жизней уничтожили магглы своим оружием? А я вот могу. Мои родители были учёными. Безобидными учёными. Они никого не трогали, занимались расшифровкой рунных записей. А потом, пока я был в школе, случилось это: химические атаки, бесчисленные смерти и крах империй. Моих родителей не пожалели. Как не пожалели и множество невинных жизней. Мы жили среди магглов. У нас было много соседей волшебников. И они тоже погибли. Ты все ещё не считаешь их монстрами? Тогда Геллерту было всего шестнадцать. Он приехал на пепелище. От его родных и маленькой сестры не осталось ничего. Тогда юный волшебник несколько недель провёл в госпитале. А после вернулся и понял, чего хочет достичь. Он не желал ещё хотя бы раз видеть пред собой подобную угрозу. Сольвейг спросила его однажды: почему он не обзавёлся детишками и семьёй. Сначала был страх за них, а потом семья стала не тем ориентиром, к которому он стремился. — Теперь же они называют меня сумасшедшим. Мои идеи высмеивают и называют их утопическими. Причина этому лишь одна: я оказался способен сделать то, на что у них никогда не хватило бы смелости. Убить, поверь мне, может каждый. Но сделать из смерти культуру, сделать это так, чтобы зал восторженно хлопал — могут единицы. Могут только избранные. В его глазах горел огонь. Восторженный огонь. Он завораживал. Действительно заставлял идти за ним. — Мы избраны не за то, кем являемся, а за то, кем можем стать в будущем. Или ты не согласна, Сольвейг? — Я… Она прекрасно понимала Геллерта. Прекрасно видела его чувства. Буквально на себе ощущала все ужасы войны. Потому что знала. Знала и видела, что могут люди в приступах ярости, в своих честолюбивых мечтах и гордыни. Но маги мало чем отличались от них. Они тоже уничтожали себе подобных существ. Лишь бы быть венцом творения. Лишь бы стать исключительными. — Я считал себя свободным, пока не понял истину. Мы, волшебники, никогда не были свободны. Живём как птицы в клетке. Они отняли у нас свободу. Мир так велик, а мы сами заперли себя в клетке, только чтобы быть подальше от них. Я осознал это. Многие волшебники осознают это. И не желают прощать тех, кто заставил нас прятаться в резервации. И когда я размышляю о том, чтобы вернуть нам свободу, мы ощущаем её. Силу, бьющую в нас ключом. — И все же тебя обвиняют в том, что ты захотел слишком многого. — Вопрос не в том, чего захотел я. А в том: чего хочешь ты сама? Пойдёшь ли ты следом за мной? — Однажды ты начинаешь блуждать в лабиринте... лабиринте жизни, и понимаешь, что единственный выход — идти вперёд. Можно вечно блуждать, смотреть в упор и ни черта не видеть. — Так каков твой ответ, Сольвейг? — Всему есть своё время, — покачала она головой. — Время разрушать и строить. Время молчать и говорить. Геллерт смотрел на свою собеседницу, ожидая от неё ответа. Но она молчала. Молчала и смотрела так пристально куда-то вдаль, что маг вряд ли мог сказать: видит ли она сейчас хоть что-то. Это было так похоже на её приступы. Возможно ли, что она действительно владела даром предвидения? Почему-то же она не перестала искать своего сына много лет назад. Почему-то осталась с теми, кто её не устраивал. Она могла видеть несколько ходов наперёд. И прекрасно пользоваться этим. Невероятно ценный талант. — Мы можем ничего не делать, — наконец ответила ведьма, оживая на глазах. — Люди сами погубят себя, это заложено в их природе. Наблюдайте и наслаждайтесь этим захватывающим шоу — это лучший способ скоротать вечность. Тьма воцарится над миром, бесконечная бездна разверзнется, безумная и голодная страсть, что сродни безумию охватит этот мир... Хаос победит. — Что? — Что? — переспросила колдунья. — Так каков будет твой ответ, моя дорогая? Поддержишь ли ты меня или будешь мне противницей? Станешь ли ты рядом со мной или попытаешься сбежать? Сольвейг вдруг печально улыбнулась. Дотронулась до его ладони. Её руки были холодны, хотя в помещение было жарко, даже душно. Она догадалась о том, что он хотел задать ей. — Ты всегда выбирал лучшую розу и разрывал её на лепестки. Мне не хочется быть твоей очередной скукой, Геллерт. Когда её фигурка исчезла в тёмном проёме, маг сжал кулаки.ㅤ — Ты ещё передумаешь, моя дорогая. Я слишком добр, поэтому даю тебе время. Не подведи меня. — Зачем это всё? Какая от меня польза? Геллерт, ты не имеешь права держать меня в плену, — маг увидел, как она плавно склонила голову, глядя куда-то позади него. — Даже не знаю, может, мне нравятся твои мольбы? Ты развлекаешь меня, избавляешь от скуки. Этого недостаточно? И ты будешь здесь и со мной, пока я не решу иного. Ты сама согласилась на это. Тебе напомнить? — Дорогой, ты правда думаешь, что сможешь остановить меня? — Что ты имеешь в виду? — Грин-де-Вальд нахмурился. — Это в крови любого живого существа. Когда оказываешься перед лицом смерти, начинаешь по-настоящему ценить жизнь, не правда ли? Она взмахнула своим кроваво красным платьем и скрылась в темноте коридора. Её слова очень сильно напоминали угрозы. Если бы Геллерт был менее уверен в её лояльности, он бы запер её. Но несмотря на всё это, он хотел верить ей. Хотел, чтобы этот жалкий мир получил ту королеву, которую он заслужил. Даже если сам себе в этом пока не признавался.

***

— Братья, сестры, мои друзья! Ваши аплодисменты не для меня, нет. Они для вас самих. Вас привела сюда жажда и знания того, что обычаи прошлого больше не помогают нам. Вы пришли сюда, потому что жаждете чего-то нового, чего-то другого. Говорят, что я презираю не волшебников, магглов, не магов. Они не умеют колдовать. Но я не презираю их. Геллерт говорил собравшейся вокруг него жаждущей толпе, удовлетворённо наблюдая за тем, кого больше всего хотел видеть здесь. Ради кого вообще созвал сторонников в фамильном склепе Лестрейнджей. Криденс Бербоун. Как бы он старался не скрыть свою внешность, ему это не удавалось. Геллерт давно ждал его. Поэтому сегодня вечером он вернётся в Нурменгард не один. — Это не так. Я не сражаюсь из ненависти. Я не говорю, что магглы хуже. Они другие. Они не бесполезны. Их польза в другом. Они не лишние. У них просто другая цель. Магия зарождается только в некоторых душах. Она даруется только высшим существам. О, какой мир мы построим для всего человечества, тех, кто живёт ради свободы, ради правды и любви. Пришло время поделиться с вами видением будущего. Грин-де-Вальд вознёс руки вверх. Вокруг из столпов дыма рождались иллюзии страшной войны, машин для убийств и тысячи смертей от которой не уйти и не скрыться. Того, как обычно простецы решают свои конфликты — уничтожают друг друга. Вокруг разнёсся испуганный шёпот и восклицание. — Вот против чего мы сражаемся. Их высокомерие, жажда власти, варварство. Сколько времени пройдёт, прежде чем они обратят своё оружие против нас? Но не спешите утверждать, что я поднимаю палочку ради убийств. Нет. Убийства не моя цель, друзья мои. Как сказала одна моя… знакомая: нам не нужно ничего делать. Люди сами погубят себя, это заложено в их жалкой природе. И лучшим способом скоротать вечность будет наблюдение за ними. Тьма воцарится над миром, бесконечная бездна разверзнется, безумная и голодная страсть, что сродни безумию охватит этот мир... Хаос победит. Он знал, что за ним следят мракоборцы. И знал, что они поджидают подходящий момент. Юная девушка оказалась слишком впечатлённой ужасными картинами и появившимися стражами порядка. Она напала первой, отчего поплатилась своей жизнью. Глупышка, чья молодая жизнь оборвалась в его пользу. Геллерт прикрыл ей глаза, обращаясь к своим слушателям. — Поэтому зло? Обвинять нас в нём просто бессмысленно. Мир не делится на Добро и Зло. Это люди делят факты действительности на зловредные и доброкачественные, опасные и полезные. Маятник общественного мнения раскачивается, переходит то в одну, то в другую сторону, а чаши весов меняются местами. Вчерашнее доброе, вечное и справедливое нарекают злом, как только оно перестаёт служить всеобщей цели. Она же проистекает из желаний всех, кто только способен чего-то желать. Не согласный с положением дел быстро клеймиться злодеем, отступником, преступником, если нужно, и без суда и следствия отправляется в свою резервацию — к такому же меньшинству изгоев и мятежников. Праведники — всего лишь сторонники новой общей идеи. Им невдомёк, что в компании себе подобных этот омерзительный отщепенец обретает ту поддержку, которое «доброе» общество ему дать просто-напросто отказывается. А герои, говорят, творят все то же добро средствами зла. Это не зло. Это — патетика. Лишь патетика! — Трансгрессируйте, уходите, разнесите мои слова по всему миру. Это не мы были жестоки! Склеп постепенно пустел. Сольвейг будет рада, что он, Геллерт, придёт сегодня не один. Она будет рада увидеть своего сына. А Криденс будет рад воссоединиться с единственным близким ему человеком. Он же… на них двоих у Геллерта были большие планы. — Стой, Криденс. Не ходи туда! Он убьёт тебя. Маг нахмурился, повернувшись лицом к юноше. Рядом с ним стояла миловидная азиатка, хватая того за руку. — Ты не понимаешь. Он знает, где она. И я пойду за ним. — Он лжёт тебе, Криденс. Не делай этого! — Да, Криденс, я знаю, где твоя мать. Она ждёт тебя. И будет рада узнать, что я привёл тебя домой. Ты же этого хотел, не так ли? Грин-де-Вальд наблюдал, как в синем пламени исчезают его противники, пока Криденс делал первые неловкие шаги в его сторону. Он не обращал внимания на мракоборцев. И едва только парень вошёл в защитный круг, активировал портал. Он обещал Сольвейг сделать сюрприз. Он его сделал. Неважно, что она не хотела видеть мальчика здесь. Но Геллерт не собирался отступать. Не собирался он отпускать и её.